Александр Левенбук

Выпуски программы / 27 сентября 2015

«Мы делали так, чтобы ни один педагог не мог к нам придраться. Потому что педагоги относились к «Радионяне» ревностно: они нас не критиковали, ни одной статьи не было, но и не похвалили ни разу. Никогда нигде учительская газета или орган педагогический «Радионяню» не хвалил. Никогда».


Михаил Козырев:  Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного дождя, в эфире очередная передача из нашего цикла «Отцы и дети». В студии Михаил Козырев.

Фекла Толстая:  И Фекла Толстая! Добрый вечер, дорогие друзья, я напомню, мы проводим 2 часа в эфире вместе с вами, эта программа посвящена взаимоотношениям родителей и детей, вернее, тому, как люди взрослеют, что на них влияет, что они берут из своей семьи, что из среды, и как становятся теми, кем становятся. Герои нашей программы, наши гости – а приглашаем мы всегда людей, которые нам интересны, людей, которые обладают безоговорочным авторитетом, и так время и проводим.

Михаил Козырев:  Сегодня у нас необычная программа, потому что начать мы ее должны с заставки, которая наверняка знакома многим из вас.

Звучит музыка и «Радионяня»

Михаил Козырев:  У нас в студии актер, режиссер и врач по профессии Александр Семенович Левенбук. Добрый вечер, Александр Семенович.

Александр Левенбук:  Шалом, и вам добрый вечер.

Фекла Толстая:  Вы сказали «Шалом», и надо добавить, что вы уже много лет руководите Московским еврейским театром «Шалом».

Александр Левенбук:  27 лет. Пошел 28-й, вот так. Время летит незаметно.

Фекла Толстая:  Мы начнем, наверное, не с театра, не с серьезных материй, а с более детских вещей, в прямом смысле слова.

Михаил Козырев:  Первая вещь, которая нас заинтересовала с Феклой – вы профессионально всю жизнь зарабатываете юмором, в общем, не только театром, а именно юмором. Какие шутки были в вашем детстве, какие шутки в воздухе носились?

Александр Левенбук:  В детстве – в детстве радио, радио – это был главный источник и информации, и искусства. Я помню, что я ставил табуретку, и к этому репродуктору картонному прилипал, и там мой любимый Николай Владимирович говорил: «Здравствуй, дружок», – и я млел, потому что мне казалось, будто он обращается именно ко мне. Потом прошли годы, и я в американском журнале прочитал, что отличие американского радио от советского в том и состоит, что советское обращается к народу, а американское – к каждому. Так вот, Литвинов Николай Владимирович к каждому обращался.

Михаил Козырев:  «Сейчас расскажу тебе сказку».

Александр Левенбук:  Вот ко мне лично. Млел я! Я не слышал, что меня зовут есть, обедать, там какой-нибудь торт или мороженое – я не слышал ничего! Думаю, я не один был такой сумасшедший.

Фекла Толстая:  Вы что, серьезно стояли на табуретке – не то, что вы – а почему, там было тихо?

Александр Левенбук:  Нет, выше лучше слышно, тарелка на стене висела.

Фекла Толстая:  Где, на кухне висела тарелка?

Александр Левенбук:  Нет, в доме, в квартире, в комнате. У нас в квартире была 1 комната – большая зато.

Фекла Толстая:  То есть вы не в коммуналке выросли?

Александр Левенбук:   В коммуналке.

Михаил Козырев:  Это ваша была комната в коммуналке, где жили мама, Сестра, вы?

Александр Левенбук:  Мама, сестра, муж сестры – композитор, знаете?

Михаил Козырев:  Да, тут что-то всплыло из памяти.

Александр Левенбук:  Папа, мама, сестра, ее муж, и я.

Михаил Козырев:  В одной комнате?

Александр Левенбук:  В одной.

Михаил Козырев:  Но зато с тарелкой.

Александр Левенбук:  Но зато, да.

Михаил Козырев:  Мы сейчас подробнее расспросим вас про вашу маму, но я очень мало упоминаний папы нашел, готовясь к программе. Я знаю, что он был педагогом.

Александр Левенбук:  Папа был педагог и методист. И еще у него была одна черта, очень выгодная, – он зарабатывал этой своей особенностью. У него была прекрасная память, он читал большую афишу эстрадного концерта и запоминал все фамилии, с одного раза. Он значительный текст, пару страниц, мог с одного раза запомнить.

Фекла Толстая:  Прямо слово в слово?

Александр Левенбук:  Да. Кроме того, он перемножал четырехзначные и пятизначные числа в уме, и тут же давал ответ, никогда не ошибался.

Фекла Толстая:  Это какая-то особенность – это же не просто память, это оперативная память, сейчас бы сказали, как в компьютере.  Что, он  ее тренировал? Или как это?

Александр Левенбук:  Не могу сказать, не знаю, я застал это уже как факт. Это ему пригодилось: во время войны его пригласили в ЦАГИ, институт авиационный, и клали перед ним множество карт железных дорог, тогда же не было компьютеров. Он смотрел долго на эти карты и потом на другой карте рисовал нечто среднее. И вот эта карта уже шла в работу.  В военных целях.

Фекла Толстая:  А объясните, в чем история: он срисовывал разницу между одной картой и другой?

Александр Левенбук:  Нет, все неточные, а вот средняя величина, она была ближе всего к истине, вот ее военные и использовали.

Михаил Козырев:  То есть он работал компьютером, фактически, в который можно несколько изображений загнать, а он сделает среднестатистическое.

Александр Левенбук:  Он учился в медицинском институте, его подразделения располагались на 23 улицах Москвы. И для того, чтобы составить расписание, да еще учитывая пожелания педагогов – этот в это время должен быть с ребенком, а у того работа в клинике, и так далее – он садился, ставил много стаканов чая, пил этот чай, а ему наговаривали условия. Он слушал, и потом составлял расписание.

Фекла Толстая:  Потрясающе! Вот мне очень нужно, сейчас мне очень не хватает такой головы, хотя у меня компьютер, который формально, может быть, даже умнее вашего отца, но только формально. Ой, как это нужно!

Михаил Козырев:  Я боюсь, что с твоими организационными способностями тебе даже Левенбук-старший не сможет помочь.

Фекла Толстая:  А чем же он все-таки занимался, где он числился, какая его была основная работа?

Александр Левенбук:  Основная работа – он был заместитель начальника или председателя методического кабинета школ взрослых РСФСР. Это был кабинет, основанный Крупской, который руководил всеми школами для взрослых.

Фекла Толстая:  То, что называется Школа рабочей молодежи, то есть среднее образование.

Александр Левенбук:  Все туда. Разрабатывались программы, методики. Вот он был заместителем начальника этого. Только во время войны был расформирован этот комитет. И то только посреди войны.

Фекла Толстая:  А вас он приучал к каким-то арифметическим задачкам, в вас он тренировал этот компьютер?

Александр Левенбук:  Нет, он считал, что у меня этих способностей нет.

Фекла Толстая:  Я не буду задавать следующий вопрос, есть или…

Александр Левенбук:  Где гены? Ну гены ушли.

Фекла Толстая:  Вопрос был, есть они или нет, но вы уже ответили.

Михаил Козырев:  Какой объем текста вы запоминаете, один раз на него посмотрев?

Александр Левенбук:  Я неплохо запоминаю, но думаю, что это от тренировки. Например, самый легкий язык – это испанский, для русских. Для русскоговорящих вообще с испанским нет проблем. В Латинской Америке русские говорят через полгода так, что их отличить от своих никто не может.

Михаил Козырев:  Намотайте на ус, уважаемые слушатели.

Фекла Толстая:  Нет, сейчас надо что-то по-испански сказать.

Александр Левенбук:  По-испански для конферанса я учил текст, но текст, знакомый мне в русском варианте – 8 минут – страница.

Фекла Толстая:  Ничего себе! Нам надо какой-то испанский текст.

Александр Левенбук:  Любимый язык, и нет проблем произношения.

Фекла Толстая:  Ну, скажите что-нибудь из текста по-испански.

Михаил Козырев:  Четверостишие прочитайте по-испански.

Фекла Толстая:  Или как будет радио-няня по-испански?

Александр Левенбук:  Я могу сказать что-нибудь из того, что (говорит по-испански) трансляция такого, silver дождь – не знаю как, и (говорит по-испански), для вас...

Фекла Толстая:  Замечательно, спасибо! Александр Семенович Левенбук, специально для чрезвычайного уполномоченного посла в Российской Федерации.

Александр Левенбук:  Одну новость вам скажу: приезжал мой друг, он работал на радио, испанец, в испанской редакции работал. Его папа был главным стилистом испанского языка в Советском союзе. А он просто был журналист, хороший журналист – там, на Пятницкой. И он написал книжку изумительную, она называется то ли «Золотые уши». Это книжка о том, как Сталин украл 600 тонн испанского золота.

Михаил Козырев:  Вот это да!

Фекла Толстая:  Я предлагаю отметить все наши темы, и поговорить…

Александр Левенбук:  В Испании боялись, что повстанцы отнимут у государства все золото, и отдали его Советскому Союзу – его перевезли морем. Чуть-чуть потеряли, но в основном все перевезли сюда, и, когда эта операция происходила, Сталин где-то обронил фразу, что испанцам не видать этого золота, как своих ушей. Отсюда и название «Золотые уши», и книжка очень! Наверное, будут снимать фильм по этой книжке.

Фекла Толстая:  Слушайте, мне кажется, сейчас, когда совсем недавно нашли какое-то «золото Третьего Рейха» где-то в польских шахтах, то, мне кажется, нужно заняться и поисками испанского золота сталинского. Это тоже.

Александр Левенбук:  Все, уже найти нельзя, так долго оно не хранится.

Михаил Козырев:  По сравнению с другими его провинностями эта еще не самая тяжелая, мне кажется. Скажите, пожалуйста, я хотел расспросить вас про то, как проходило ваше детство во время ссылки в Уфе.

Фекла Толстая:  Во время эвакуации.

Александр Левенбук:  Это эвакуация. Ну, молодые мы тогда были, не придавали этому значения. Заболевал. Меня выставляли на мороз, а морозы в Башкирии были серьезные, кубиками резали сало – туберкулезная интоксикация была у меня – и надо было салом, как бы, заливать легкие. На морозе я лежал – ну, нормально.

Фекла Толстая:  А зачем на морозе лежал?

Александр Левенбук:  Ну, чтобы воздух был свежий, чистый.

Фекла Толстая:  Чтобы дышали легкие свежим воздухом?

Александр Левенбук:  Да. Жили мы под лестницей, одно время, потом в комнате, в деревянном доме. Я потом ездил в Уфу, дома этого, к сожалению, не нашел. Я помню улицу – улица Зенцова – и улицу не нашел. Уфа похорошела, длинные улицы широкие, но моей любимой нету. А потом мама была.

Михаил Козырев:  Это школьные годы были, вы в школе учились?

Александр Левенбук:  Да, я поехал туда, и вскоре пошел в школу, но не в Уфе, а в деревне под Уфой – Благовар, такая деревня, я там пошел в первый класс. И когда мы делали с Хайтом пьесу такую «Историческое шоу», еврейское, начиная с погромов 1903-1905 годов, мы доходили до сегодняшнего дня, и проходили через время войны. И вот там-то я вставил свой любимый Благовар, потому что там люди из эвакуации возвращаются, и как будто я возвращался из Благовара.

Фекла Толстая:  Вы писали в ваших воспоминаниях, что была банда московских мальчишек, банда – это уже я добавляю, но когда про мальчиков, это наверняка – и ленинградских, и непримиримые противоречия были между этими.

Александр Левенбук:  Ну, мальчишеские какие противоречия. Камнями кидались друг в друга – я в кого-то попал, и меня выслали в эту деревню.

Фекла Толстая:  Я спрашиваю, к тому? Какое настроение было вообще в те годы? Или, несмотря на войну, все равно детское настроение, оно всегда прекрасное, и ничто его во внешнем мире не может испортить?

Александр Левенбук:  В общем, так. Потому что более чем скромно ели.

Фекла Толстая:  А что ели, какой был стол?

Александр Левенбук:  Я запомнил что-то – из лука делали варенье. Достаточно лук бросить в угли, и он спечется, как картошка, и все, что внутри луковицы, превратится в крем. В крем, и это варенье. Очень вкусно, по крайней мере, тогда так казалось.

Фекла Толстая:  Подождите – и острота тоже проходит?

Александр Левенбук:  Нет, никакой остроты нет.

Михаил Козырев:  То есть он становится сладким, ты добавляешь сахар?

Александр Левенбук:  Сладкий. Потом на морозе продавалось молоко в форме миски – в миску наливали молоко, оно замерзало. Вот эти ледышки молочные так и продавались.

Фекла Толстая:  То есть они так и лежали – стопка молока?

Михаил Козырев:  Военное мороженое получается.

Александр Левенбук:  Я не помню ощущения, что мы голодали, нет. Скромно жили.

Фекла Толстая:  Вы с мамой оказались в эвакуации?

Александр Левенбук:  С мамой и сестрой.

Фекла Толстая:  А отец?

Александр Левенбук:  Папа оставался в Москве.

Михаил Козырев:  Есть ли ощущение защищенности, когда у тебя старшая сестра? Когда старший брат – это понятно, а вот старшая сестра? Было ли такое ощущение, что у тебя есть старший, родной человек, который закроет позаботиться, и так далее?

Александр Левенбук:  Да. У меня сестра до сих пор – сейчас ей много лет, она и сейчас обо мне заботится. Она мне всегда отдавала свою, там, единственную конфетку, она всегда контролировала меня, тактично. У меня золотая сестра. Она крупный, а может, крупнейший в мире ученый по контролю вакцин и сывороток, она вообще врач изумительный. Несмотря на то, что она теоретик, но она очень много сделала в медицине. Например, были определенные контроли вакцин и сывороток, при которых 32 обезьяны уходило на контроль – а обезьяны дорого стоят. А она нашла способ вообще без обезьян – это большая экономия, и ошибки стали вообще равны каким-то тысячным долям процента.

Фекла Толстая:  Вот это да! Но я  понимаю, что вы и ваша сестра в медицинском отношении, можно назвать вас противоположностями, потому что то, как вы описываете вашу учебу в Первом Медицинском Институте и потом дальнейшую практику – не очень похоже на то, что из вас мог получиться какой-то гениальный от Бога доктор.

Александр Левенбук:  Конечно, нет.

Фекла Толстая:  Она вас ругала, когда вы были студентом? Что же это растет такое?

Александр Левенбук:  А я хорошо учился. Я с отличием окончил, у меня красный диплом.

Михаил Козырев:  Я думаю, там все истории ироничные.

Фекла Толстая:  Да, может быть, это самоирония, или все-таки у вас не лежала душа к медицине, как вы думаете?

Александр Левенбук:  Нет, я и сейчас отношусь к медицине как к лучшей науке о человеке. Если бы мне сказали – у меня же нет театрального образования, то есть оно есть, но без диплома... Если бы мне предложили поменять медицинское образование на театральное, я бы не стал.

Михаил Козырев:  А что такого в медицинском образовании, что дает столько людей творческих, которые впоследствии занимаются, например, совсем непрофильной специальностью, начинают писать, выступают на эстраде? Я имею в виду Чехова, ну, Горина, Арканова, с которыми вы тоже были знакомы.

Александр Левенбук:  Алик Аксельрод, светлая память, который КВН начинал, Мотя Левинтон тоже был такой.

Михаил Козырев:  Что такое в образовании предрасполагает к творчеству?

Александр Левенбук:  Не могу сказать, не хочется присваивать медицине такие приоритеты – из МАИ вышли Майя Кристалинская, Миша Задорнов, Леон Измайлов, Феликс Кандель – человек, вошедший в десятку стилистов, пишущих на русском языке. Десятку открывает Набоков, а Кандель туда вошел – он кончал МАИ. Так что…

Михаил Козырев:  Относительно.

Александр Левенбук:  Относительно. В медицине что-то есть. Все-таки она проникает человеку и внутрь, и в душу, поэтому, наверное, что-то рождается.

Михаил Козырев:  Я закончил Свердловский Государственный Медицинский Институт.

Александр Левенбук:  Ну вот.

Фекла Толстая:  Как хорошо, что ты только сейчас это сказал – а, Миша! Когда воздали должное медицинскому образованию.

Михаил Козырев:  Ну, Свердловский был в то время едва ли не лучшим гуманитарным образованием, кроме того, меня очень сильно волновало откосить от армии, а военная кафедра была в медицинском институте, ее не было в университете, например. И, конечно, я ее не избежал, потому что, как только я поступил, через 2 года всех мальчиков забрали в армию, и меня в том числе.

Фекла Толстая:  Можно мне продолжить вопрос о генах, и спросить – ген юмористический, который, очевидно, у вас есть, и очень сильный – он с какой стороны вам передался?

Александр Левенбук:  Дяди по маминой линии, они были по призванию артистами, они работали в разных областях, но обожали выступать. Скажем, они приезжали к нам на дачу, и видели, что умер цыпленок – они устраивали похороны. Все заборы были облеплены соседями, они шли, процессия, они пели. Они копали, они падали на землю, рыдали.

Фекла Толстая:  Какой это год – это что, в сталинское время?

Александр Левенбук:  Да.

Фекла Толстая:  А что, не опасно было так себя вести, так дурака валять, прямо скажем?

Александр Левенбук:  Не знаю – я был мальчиком, ребенком я об этом не думал. И приезжало много гостей, они не помещались в комнатах, и вповалку спали на террасе. А терраса выходила на клумбу, от клумбы к воротам шла дорожка. И по бокам этой дорожки стояли две высокие полутораметровые тумбы для цветов – но цветов почему-то сверху не было. И вот, мы просыпаемся утром, а эти дяди голые стоят на тумбах, как скульптуры – голые. Ну, подарок для собравшихся.

Фекла Толстая:  Что сказала ваша мама?

Александр Левенбук:  Представление устроить, для них большей радости не было. И во время войны они один раз приехали к нам в Уфу, просто навестить, они работали в прифронтовой полосе, я не помню где, один на Дальнем Востоке… В общем, они приехали в Уфу, и тоже какое-то представление делали. Это у них было.

Михаил Козырев:  Вы вернулись в Москву в 1943 году – какой она была? Можете ли вспомнить, каким был город в последние годы войны и в послевоенные годы?

Александр Левенбук:  Нормальный. Разрушений я не видел.

Фекла Толстая:  А где вы жили, в каком районе?

Александр Левенбук:  Район Покровка.

Фекла Толстая:  Прекрасный район.

Александр Левенбук:  Разрушений не видел, мирная жизнь была упорядоченная, учились – все было нормально. Чистые улицы.

Михаил Козырев:  Фронтовиков помните каких-то?

Александр Левенбук:  Конечно. И помню, когда вернулась масса инвалидов после Победы,. А потом они вдруг – раз! И все исчезли.

Фекла Толстая:  Да, это известная, известная история Сталина, что он избавился от всех.

Александр Левенбук:  Они исчезли, мы понятия не имели, что с ними стало.  У нас был замечательный…

Михаил Козырев:  Их выселили за пределы.

Александр Левенбук:  У нас был один парень, всегда напоминал шпану. А недавно я его хоронил, и оказалось, что он главный москвовед, и все ученые, которые были на похоронах, все говорили о том, что он ушел, и половина этой науки с ним ушла.

Фекла Толстая:  Как его фамилия была? Неважно, хорошо.

Александр Левенбук:   Не помню.

Михаил Козырев:  Прервемся на пару минут.

Фекла Толстая:  Многие взрослые слушатели знают сегодняшнего гостя, Александра Семеновича, как 30-летнего автора «Радионяни» – программы, на которой многие-многие люди, которые сейчас взрослыми слушают радио, выросли.

Михаил Козырев:  Я не исключение, у меня просто был ритуал прослушивания – по телевизору не показывали, я не смотрел передачи с такой регулярностью и удовольствием, с какой я слушал ваши программы. Мама у меня по образованию – филолог, она просто приобщила меня к этому, и я до сих пор помню какие-то обороты и приемы, с помощью которых… даже если я отлично знал правило, мне было интересно, как вы к нему подойдете.

Фекла Толстая:  Миш, ты так вкусно рассказываешь, что давай уже послушаем фрагмент. И напомним нашим слушателям.

Михаил Козырев:  Я предлагаю послушать фрагмент передачи, в которой была сложная вещь объяснена – это тавтология. Обратите внимание на изящество приема, с которым ведущий этой программы Николай Владимирович Литвинов, ваш партнер…

Александр Левенбук:  Хайт, в первую очередь, который сочинял…

Фекла Толстая:  Автор?

Александр Левенбук:  Этот урок – он Хайта.

Михаил Козырев:  Послушаем песню про тавтологию.

Звучит музыка

Александр Левенбук:  «Снежинки с неба падают, как слезы, на землю опускаясь сверху вниз».

Михаил Козырев:  Отлично – то есть «Снежинки с неба падают, как слезы, на землю опускаясь сверху вниз» – это четыре дублирования одного и того же значения.

Александр Левенбук:  «Люблю весеннюю грозу в начале мая, когда весной весенний первый гром, как бы резвяся и в игру играя, грохочет громко в небе голубом».

Михаил Козырев:  Это первый куплет, самый простой, тут разгадать все довольно просто, особенно если сравнивать с Тютчевым – а далее идет…

Александр Левенбук:  «Я более всего предпочитаю осень, когда плодами все плодоносит. И в сенокос косою сено косят, и масло масляное на столе стоит».

Фекла Толстая:  Замечательная история. Но раз уж мы стали говорить про «Радионяню», можно мы немножко на этой теме остановимся, и эта программа имеет отношение к тому, что мы обсуждаем – отцы и дети, воспитание молодого поколения. Какая была задача, когда вы это все задумывали, как это все начиналось? Была идея сделать развлекательную программу, но какую-то полезную? Обращались ли вы к педагогике, или просто все делалось талантливыми людьми, в радость, с шутками – как это все начиналось?

Александр Левенбук:  Мы записывали пластинки детские на фирме Мелодия. И тогда у меня родилась идея делать грамматику на пластинках. Мне сказали: «Ребята, педагоги вас заклюют, это надо все утверждать – ой, бесполезно». И мы эту идею забыли. Главное, что было в «Радионяне», – это уроки веселые: сначала грамматики, а потом немножко других предметов – биология, правила хорошего тона, и так далее. Но главное, все-таки, грамматика. И вот, прошло много лет, с грамотностью у нас, как вы знаете, неважно обстоит, и я обратился – я не хвастаюсь, но заодно – я вхожу в Общероссийский народный фронт, как доверенное лицо Путина, потом доверенные лица все вошли в этот фронт Общероссийский народный. И там одна из программ – это образование. И я пошел к этим чиновникам, которые тепло меня встретили, и сейчас идет пилотный проект в одной или двух школах, где грамматику преподают по радионяневским записям. А мы-то знали, что это эффективный метод, его еще в Кишиневе опробовали, в Венгрии и во Франции. Те, кто им пользовался, считали, что он эффективнее обычного метода в семь раз.

Фекла Толстая:  Я сейчас чувствую, что в вас отцовское, он был методист, проявляется, оказывается. Я-то спросила и думала, что у вас не было педагогического специального подхода, а оказывается, вы все изучали, и венгерский опыт в том числе!

Александр Левенбук:  Извини, Фекла – мы клали на стол с Хайтом до 15 учебников и пособий. Мы всегда говорили вслух, что мы не подменяем учебник – мы просто помогаем ему.  На самом деле, у нас была задача заменить учебник. Потому что, например, о том, как пишется слово «одеть», когда «одеть» надо говорить, а когда «надеть», – там 1,5 страницы. А мы это изложили в двух строчках: если есть «на», или оно подразумевается – «надеть», все.

Фекла Толстая:  Есть еще «надеть одежду – одеть Надежду».

Александр Левенбук:  Да.

Фекла Толстая:  А можно я вам спою песенку, которую пел мне папа, это дореволюционная, я бы сказала, «Радионяня», потому что я учился еще по старой орфографии, там еще «Ять». Такая песенка: «Все мы знаем букву Ять, букву Ять, букву Ять, где и как ее писать. Где писать, да. Вот закон известный, закон известный, но непонятно, что» – она такая, очень странная песня, но я пою – «но невозможно же, конечно, писать корову через Ять». И дальше длинный ряд слов: «гнезда, седла, звезды, цвел, что-то надевал, приобрел» – и такие длинные в гимназии у него, они все это выучивали именно в форме песенок.

Александр Левенбук:  Да, не мы открыли это все. Но мы использовали такой прием.

Фекла Толстая:  Я не знала, что вы учебниками обкладывались, просто, так серьезно. А есть какие-то правила, которые не удалось объяснить, к которым вы подступились – и отказались.

Александр Левенбук:  Мы старались все трудные правила. Все-таки я собрал, я выпустил книжку и диск, назло пиратам, и там 34 урока. Это практически все трудные правила в русской грамматике.

Фекла Толстая:  Лишние слова, сложные слова, отличие наречий от других частей речи, черточки на этих – как это трогательно – черточки.

Александр Левенбук:  Мы делаем.

Фекла Толстая:  Не дефисы же.

Александр Левенбук:   Мы делаем – фьють!

Михаил Козырев:  Скажите, как творческий процесс происходил по дням недели, сколько от формулировки – «вот мы сейчас будем следующую передачу посвящать этому правилу» – до того, как программа была окончательно записана и выходила в эфир? Какой это был промежуток времени? Технология.

Александр Левенбук:  Сначала несколько дней – я ведь Хайта подбадривал, –  я считаюсь соавтором, но я писал, что на самом деле я только вселял в него уверенность.

Фекла Толстая:  Это очень важно.

Александр Левенбук:  Он всегда сомневался, он считал, что если он берется за какую-то работу, то он с ней не справится. У него случая не было, чтобы он не попал, не было!  У него черновиков не осталось – но он всегда сомневался. Интеллигент.

Фекла Толстая:  Приличный человек, я бы сказала.

Михаил Козырев:  Я хочу нашим слушателям сказать, которые не в курсе, что это автор «Ну погоди!», о ком мы говорим.

Александр Левенбук:  «Ну, погоди!» и «Кота Леопольда». И соавтор фильма «Паспорт».

Михаил Козырев:  Так вы были его надеждой и опорой, вдохновением?

Александр Левенбук:  Ну, не так – я другом был его, мы дружили очень. 30 лет мы работали вместе. Так вот, мы делали так, чтобы ни один педагог не мог к нам придраться. Потому что педагоги относились к «Радионяне» ревностно: они нас не критиковали, ни одной статьи не было, но и ни разу не похвалили. Никогда нигде учительская газета или орган педагогический «Радио-няню» не хвалил. Никогда.

Фекла Толстая:  Понимаете, но это же не их достоинство – это та идея, с которой сейчас в разных сферах мы стараемся, мне кажется, это все должно восприниматься с невероятным пиететом. Если правила русского языка, то как можно шутить, на них можно только молиться. Единственно, что можно делать с ними – переписывать, выписывать, на доске какие-то плакаты вывешивать. А вот так легко с ними обращаться, дефис называть черточкой!

Александр Левенбук:  Безобразие!

Михаил Козырев:  А наблюдали ли вы своими глазами – наверняка наблюдали – как дети реагировали на программу, особенно когда вы еще и поехали по стране с выступлениями. Пели наизусть песенки?

Александр Левенбук:  Некоторые – ну, мы вообще не злоупотребляли, у нас программа эстрадна, сильно отличалась от радио. Там было то, что можно играть в непосредственном контакте, интерактив это теперь называется, больше всего этого было. Потом – что-то было из «Радио-няни», но немного. Нет. подпевали. С нами чаще всего выступал композитор Борис Савельев. Однажды на спор он – почти вся музыка его в «Радионяне» – он вышел, у нас была ситуация такая, что ему можно было долго выступать, но аудитория была около 1000 детей, в Евпатории. Он около двух часов пел песни, с залом. Зал пел с ним.

Фекла Толстая:  Все из «Радионяни»?

Александр Левенбук:  И из «Радионяни» в том числе.

Михаил Козырев:  Вернемся к вам через минуту.

Михаил Козырев:  Мы слушаем рассказ о передаче «Радионяня».  В какие самые удивительные места вас закидывала гастрольная судьба?

Александр Левенбук:  Есть один снимок, я им горжусь – это очаровательные негритята, все красивые, в Африке. Страну не помню, но дети все красивые. И в центре стоим мы, а все поле фотографии черное, потому что это дети. Называется «Радионяня в Африке». Были везде. Но не сразу – во Францию мы ездили как Радио-няня, а так - мы же были артистами эстрады, так что мы просто… Знаете, в Венесуэле много русских, и русские там…

Фекла Толстая:  И все прекрасно говорят на испанском, как мы теперь знаем, через полгода.

Александр Левенбук:  А на улицах они громко говорят по-русски, как хозяева страны. Там русского за то, что он русский, берут на работу без собеседования, потому что говорят «Русский светлая голова». И он на первое свидание с хозяином опаздывает на 40 минут – нормально, ему прощается, он будет работать.

Фекла Толстая:  Но только жизнь в Венесуэле не очень.

Александр Левенбук:  Была страна сказочная, сказочная страна!

Михаил Козырев:  А потом пришел Чавес.

Александр Левенбук:  Ну можно испортить все, что угодно. Страна, где растет все, что растет в мире.

Фекла Толстая:  Серьезно?

Михаил Козырев:  Да, включая ягель и можжевельник.

Александр Левенбук:  И где даже при Чавесе бензин стоил доллар за бак.

Фекла Толстая:  Не над сейчас это говорить, неприятно это слышать.

Александр Левенбук:  Я думаю, радиослушателям приятно знать, что хоть где-то хорошо.

Фекла Толстая:  Знаете, не уверена.

Михаил Козырев:  Вопрос, как вас занесло в Венесуэлу?

Александр Левенбук:   Гастроли, эстрадная группа, с ансамблем, которых я очень любил, там очаровательные грузинские ребята, Нани Брегвадзе – вообще мне с грузинами очень повезло. Вот атмосфера, знаете, один пример. Первый концерт в Болгарии, выезд, все собрались в автобус – одного нет, и мы его ждем 20 минут. А я в традициях Москонцерта воспитан, а в Москонцерте говорят: «Автобус никого не ждет!» И вот приходит этот парень, он купил рубашку, он весь сияет. И руководитель говорит ему: «Покажи!» Смотрит: «О, носи на здоровье! Поехали!» Я говорю: «Саша, – Басилая, светлая память, – а чего ты ему не влил?» Он говорит: «А чего влил, завтра ты опоздай». Так что может быть и такой подход.

Фекла Толстая:  Человеческий.

Александр Левенбук:  Очень. Там три месяца поездка по Латинской Америке – ни одного случая, похожего нас сору. Ничего, никогда, чтобы они друг друга обидели – такого не бывает. Атмосфера.

Фекла Толстая:  Поездки с грузинами по Венесуэле.

Михаил Козырев:  Венесуэла и Иверия.

Александр Левенбук:  Нет, большую часть городов Советского Союза мы тоже объездили.

Фекла Толстая:  Мы скоро вернемся.

Михаил Козырев:  Мы разговариваем с человеком, 30 лет работавшим в «Радио-няне».

Фекла Толстая:  Можно и по-другому представить прекрасного Александра Семеновича Левенбука – народный артист России, руководитель Московского еврейского театра «Шалом». И так как ты сказал, тоже правильно. Можно ли вернуться к вашим гастрольным воспоминаниям и историям, и мне хочется понять по поводу природы юмора – нужно ли как-то перестраивать эстрадные выступления, если вы выступаете перед эмигрантами, будь то в Венесуэле или во Франции, или вы работаете внутри страны? Меняются ли шутки?

Александр Левенбук:  Я не все знаю, но авторы «Ну, погоди!» рассказывали мне. «Ну, погоди!», ведь этому мультфильму принадлежит рекорд по экспорту. Юмор там вроде российский, наш, а в других странах пригодился. В Японии – все так же. Смеются везде одинаково. Или почти одинаково.

Фекла Толстая:  Но там слов почти нет, а в ваших выступлениях одни слова.

Александр Левенбук:  Да, ну переводить надо нормально. К счастью, почти никогда у нас на эстраде не было каламбуров, мы считали это низким классом, или игры слов – поэтому переводили без поправок. Все говорили: «Ой, вы там будете столько поправок вносить!» – ничего мы не правили, здесь переводили на испанский, на английский, на французский – там так и выступали.

Фекла Толстая:  У Жванецкого есть замечательное по этому.

Михаил Козырев:  Выступает где-то за рубежом – ноль реакции. Он говорит: «Я в течение 1,5 часов пытался рассмешить».

Фекла Толстая:  Нет, у него же есть целый скетч по этому поводу, очень смешной.

Александр Левенбук:  Реальный у него – «А раки – по 3, по 5». Но это особый случай, это наши тонкости российские. Тут целый комплекс, как всегда, у него, знаете, жизнь встает за этими шутками у него, он особенный, он там, на небесах живет, Жванецкий.

Михаил Козырев:  Я хотел одну историю услышать, которая привела меня в полный восторг, о том, как вы выступали в женской колонии.

Александр Левенбук:  Это уже я работал не с Лившицем, а с Шимеловым. Это было в Туве.

Фекла Толстая:  Я хотела напомнить слушателям, что ваш многолетний партнер Александр Лившиц в какой-то момент уехал в Америку, и это…

Михаил Козырев:  В Израиль, а потом в Америку.

Александр Левенбук:  Нет, сразу в Америку. А Лева Шимелов, слава Богу, жив, работает, и нам спектакль поставил в еврейском театре, мы дружим. Так мы выступали в женской колонии – никогда такого у нас не было. Приезжаем, девушки сидят с хорошим макияжем, в мини-юбках, в основном красивые. Это девочки легкого поведения, как нам сказали.

Фекла Толстая:  Что тогда преследовалось уголовно.

Александр Левенбук:  Мы договариваемся с Левой, что никаких намеков, ничего – мы выступаем, как перед обычной аудиторией.  Мы так и сделали. Вероятно, они это почувствовали. Поэтому они провожали нас, как родных. А мы уехали, и сидим, а жара была большая, и мы сидим в своем номер на втором этаже, окна раскрыты, и вдруг слышим с улицы: «Алек, Лева!» – как в Радио-няне. Мы выглядываем – эти девочки стоят, несколько. Оказывается, их в воскресенье или в субботу вывозят в город, у кого хорошее поведение, и ведут в кино, или в музей с педагогом, с воспитателем.

Фекла Толстая:  Сейчас, наверное, такого нет. ФСИН современный так себя не ведет.

Александр Левенбук:  И Лева говорит: «Девочки, заходите к нам». Они говорят: «Нас не пускают». Я говорю: «Лева, позвони вахтеру». Он звонит: «К нам старшеклассницы пришли, пропустите». Они заходят – а потом, когда мы выходили из гостиницы уже, этот вахтер говорит: «Вы сказали старшеклассницы, а чего-то я посмотрел, татуировок много там». А тогда не было тату, тогда татуировка – признак блатного человека или уголовника, в основном. В общем, они заходят, мы попили чайку, а у нас на столе лежит пачка румынских, как сейчас помню, сигарет.

Михаил Козырев:  Румынских – это по тем временам…

Фекла Толстая:  Я помню,  болгарские были – «Стюардесса», «БТ», – а это еще круче.

Александр Левенбук:  Румынские – «Литорал», что значит «набережная». Я помню, эти ненужности я помню. И вот они поглядывают на эту пачку. И когда они уходили, Лева одной эту пачку сунул. Прошло время какое-то, приходит перед записью Литвинов и говорит: «Тут какое-то письмо вам». А вообще, все редкие письма с элементом жалоб, или подозрительные, тут же шли к Лапину, главе Гостелерадио.

Фекла Толстая:  Ничего себе! И что, он эту критику читал?

Александр Левенбук:  Мы не знаем.

Михаил Козырев:  Что, специально обученные люди читали?

Александр Левенбук:  «Радионяню» ревновали, потому что рядом «Пионерская Зорька» – писем мало, а у нас мешки. Нехорошо.

Фекла Толстая:  А вы читали эти мешки?

Александр Левенбук:  Конечно – мы по ним работали. Многие дотягивали,   отбирали, конечно. В общем Литвинов письмо дает нам – письмо такое: «Здравствуйте, дорогие Лева и Алек. Пишем мы вам из побега» – хорошее начало. Это хорошо, что письмо Литвинову попало, а то пошло бы к Лапину – «Пишем вам из побега. Ваши сигареты курим только по праздникам, и то одну на всех, как трубку мира. Вам желаем здоровья, ваши Зина, Нюра и так далее…» Вот такое письмо.

Фекла Толстая:  Замечательное письмо, но я начинаю думать, то ли они сбежали сразу после вашей гостиницы, потому что у них сигареты же с собой, то ли они, замышляли побег, и какой-нибудь подкоп в мини-юбках осуществляли, и самое дорогое, что они взяли – это сигареты.

Александр Левенбук:  Нет, а у них регулярно были выходы в город, это была практика колонии.

Михаил Козырев:  Еще заключительный штрих к этой истории был бы, если бы, спустя много лет, на гастролях к вам бы подошла…

Фекла Толстая:  В Венесуэле в 90-е годы к вам подходит шикарная женщина…

Михаил Козырев:  С ребенком!

Александр Левенбук:  У меня такое было. Я всего один раз в жизни был в австрийском посольстве. По какому поводу, я не знаю, какая-то тусовка была. И одна интересная пожилая женщина – старше меня, бывает и такое – она смотрит все время на меня, потом подходит и говорит: «Ваша мама – доктор Островская?» Я отвечаю, что да. Она ко мне приближается и говорит: «Она мне аборт делала». И отошла. А я остался.

Михаил Козырев:  Не нашлись сразу, что ответить.

Фекла Толстая:  Очень рад, или очень жаль – да, это хороший опыт.

Михаил Козырев:  Я хотел, вернувшись к вашей маме, спросить – вас же строго очень воспитывали, прямо в ежовых рукавицах?

Александр Левенбук:  Не могу сказать, что строго, но в смысле отметок – «4» считалось плохой отметкой, а «3» – вообще позор. Позор. Ну, это не только у меня, это вообще еврейская черта.

Михаил Козырев:  Это у меня ровно так было в семье – папа просто отказывался со мной разговаривать, если у меня была – ну тройки у меня были очень редко, но позор абсолютный.

Александр Левенбук:  У евреев есть такая формула – «мы стремимся к превосходству, потому что нам отказывают в равенстве».

Фекла Толстая:  Да, это правильно.

Александр Левенбук:  Поэтому у меня в театре было собрание чеченцев и ингушей – интеллигенции, мы дружим с ними. Перекур, и мне один говорит: «Знаете, когда нас выслали при Сталине, наш дом в Казахстане оказался рядом с домом одного еврея. У него семья, у моего папы семья, пять человек сыновей было у моего папы», – он ингуш. И говорит: «Вот папа получил первую зарплату, и как ее распределить, он не знал. Он пошел к этому еврею, тот ему сказал не мучиться, оставить минимум на хлеб, а все остальное – на образование». И в результате четыре профессора, и я один режиссер. Это традиция, заложенная, как обязанность – учить сына еврей обязан. Дать ему образование – это святая обязанность.

Фекла Толстая:  Но эта обязанность подразумевает, что нужно создать условия, чтобы в школе или в институте человек приносил пятерки, и кроме того, что ты соображал – или в это входит еще какая-то система просто разговоров, занятий непосредственно со своим ребенком?

Александр Левенбук:  Ну, евреи же у нас в стране такие жили, как все –работа. А когда с сыном заниматься? Это редкость.

Михаил Козырев:  Я тебе все расскажу после эфира.

Александр Левенбук:  Когда мне говорят: «У вас сын хорошо воспитан», – я счастлив, потому что я не воспитывал его.

Фекла Толстая:  Ваша жена воспитывала?

Александр Левенбук:  И жена не воспитывала – мы на работе все время, когда воспитывать? Это случайность.

Михаил Козырев:  Как сказала одна из наших героинь, самое главное в воспитании – это атмосфера в доме.

Александр Левенбук:  Конечно, пример отца, матери. Ну, когда воспитывать? Утром на работу ушел, вечером с работы пришел.

Фекла Толстая:  Я понимаю, но не в смысле воспитывать – сейчас мы сядем, дружок, сынок, за стол, и я тебе объясню… Но мне кажется, сейчас одна из больших проблем, не знаю, сейчас – не сейчас, но когда родители  с детьми  разговаривают – неважно, на какие темы, совершенно необязательно педагогические, но просто что-то обсуждать надо. А иначе…

Александр Левенбук:  Да. Причем, в последнее время пропасть пролегла в мировоззрении родителей и детей.

Михаил Козырев:  Почему?

Александр Левенбук:  Ну, компьютер появился, это другой век.

Фекла Толстая:  Вместо вашего отца?

Александр Левенбук:  Да – это другое мировоззрение. Сын у меня, увидев, что мы мучаемся с директорами – у меня мягкий характер, но я уволил семь директоров в театре, потому что воруют, сын сказал: «Я пойду к вам директором, чтобы вы не мучились». И стал у нас директором. По образованию он финансист, менеджер-маркетолог.

Фекла Толстая:  То есть то, что надо.

Александр Левенбук:  Да. У меня мнения с ним расходятся через раз.

Фекла Толстая:  И как вы действуете?

Александр Левенбук:  Спорим. Тяжело спорим.

Михаил Козырев:  А чаще всего спорите, по каким вопросам?

Александр Левенбук:  По организационным, по подходам. Чаще всего прав он. Не всегда, но в основном.

Михаил Козырев:  Но вы думаете, здесь есть фактор того, что он приобщен к этой реальности компьютерной, а вы нет?

Александр Левенбук:  Конечно – он учился современным методикам, как нужно – я, например, обожаю посоветоваться с коллективом. Мне говорят,  в основном, глупости, но я фильтрую – у меня такая методика. Или я предлагаю какой-то способ, и когда я его озвучиваю, я вижу, принимают они его или нет – это тоже контроль. А он исходит из того, что в учебнике написано. Там написано, что при создании какого-то проекта должно быть два мнения – первое начальника, и второе его.

Фекла Толстая:  Как странно все. А мне кажется, вы просто с людьми любите общаться.  И ваша жизнь – тому подтверждение.

Александр Левенбук:  Да, но прав-то он. Потому что всегда коллектив не готов ко всему, к чему готов я. Я-то не поспал полночи, я это все продумал, а они думают, что с налета они мне могут дать совет – не могут! За 27 лет не было такого случая.

Фекла Толстая:  Так, может, это другая ситуация, ситуация того, что вам необходима эта обратная связь? Может, как раз, чтобы убедиться в том, что вы правы?

Александр Левенбук:  Может быть. Вот 27 лет так мы живем. Но в последние годы он командует как директор финансами. Нет, я решаю, но он со мной спорит, а я с ним. На это уходит много сил и времени.

Фекла Толстая:  Но вы спорите как с сыном, или в этот момент вы двое как коллеги – один  директор, другой художественный руководитель.

Александр Левенбук:  В это время мы орем, как враги. Ну, мы тут же миримся, тут же, через секунду – но когда спор идет, мы орем. Особенно я.

Михаил Козырев:  Насколько вы  похожи во взаимоотношениях со своим сыном на маму и на папу, ваших?

Александр Левенбук:   На папу не похож, он был спокойный, методичный. А я ору сразу. Мама была горячая, на маму я похож, скорее. На папу похожа сестра.

Фекла Толстая:  Поэтому она в науке и добилась таких результатов.

Михаил Козырев:  Александр Семенович, я предлагаю посвятить пару минут еде, и в связи с этим хотел бы поставить нашим слушателям песню, которая называется «Еврейская еда», и потом мы поговорим о том, что готовили и ели в вашем доме.

Звучит музыка

Михаил Козырев:  «Еврейская еда» – песня, которую нам принес сегодняшний гость, Александр Семенович Левенбук. В этой песне есть воспоминания, ассоциация с вашим детством?

Александр Левенбук:  Поскольку мама была с Украины, она еще хранила традиции. Московские евреи мало что умели готовить. А те, которые пришли с Украины, они еще помнили рецепты еврейской кухни. Это была, конечно, знаменитая фаршированная рыба, фаршмаг – рубленая селедка с яблоками, с сахаром.

Фекла Толстая:  А сохранилось это в семье?

Михаил Козырев:  Жаловались, что нельзя сейчас в Москве хороший фаршмаг отведать.

Фекла Толстая:  Кто-то делает его сейчас в семье?

Александр Левенбук:  Нет, есть фаршмаг, и даже в магазине продается. Фаршмаг есть, и потом – израильский хумус, в детстве этого не было – это такая масса из толченого гороха.

Фекла Толстая:  Из нута, да?

Александр Левенбук:  Горох, превращенный в муку. Еще кисло-сладкое мясо, не все знали, что это еврейское блюдо – кусочки мяса и чернослив, вот основные компоненты, хотя бывают варианты и с морковкой. Ну, основные эти блюда, и шейка фаршированная. Честно говоря, мне потом, когда я где-то сталкивался с еврейской едой, она казалась не очень – привычки нет, во-первых, а во-вторых – ну не очень мне нравилась. Но когда качество вдруг появилось, скажем, был хороший еврейский ресторан на Новослободской, по-моему, он закрылся, или сейчас в синагоге в Марьиной роще, там вкусно готовят очень – это другое дело.

Фекла Толстая:  Но вы говорите о том, что сейчас, а насколько в послевоенное время и в 50-е годы, насколько была возможность гурманствовать? Насколько обращали внимание на еду при той бедности, которая была?

Александр Левенбук:  У нас слово «гурман» в семье было оскорбительным. Мама говорила «гурман!» – это значило, что она меня ругала. А потом Савелий Крамаров – ведь я же с ним близко – со мной спорит – ну чего доказывать, я с ним очень близок был. Одной из главных причин его отъезда была некошерная пища. Он был набожный еврей, а набожный еврей должен есть кошерную еду. А для того, чтобы кошерное купить, надо было ходить в синагогу, где мало что продавалось. Ну, курицу он мог купить, и что-нибудь еще – а так кошерной еды не было. То есть разрешенной строгими законами еврейской религии. Поэтому он приходил ко мне, целый день сидел, и максимум, что иногда он себе позволял, был чай без всего. А все остальное он есть не мог, потому что некошерное.

Фекла Толстая:  Ничего себе.

Михаил Козырев:  Традиция кошерной кухни у него была из семьи, или он сам познал кашрут, и стал его исполнять?

Александр Левенбук:  Нет, он только в последние годы стал религиозным, а до этого не был.

Фекла Толстая:  До этого ел, что угодно.

Александр Левенбук:  Ел все, как все. И работал в пятницу вечером, и в субботу работал – а потом как отрубило. Я звоню и говорю: «Савелий, есть возможность поехать на 2-3 дня, и ты заработаешь 900 рублей». А это большие деньги, мы получали в месяц 150-200, а тут 3 дня. Он говорит: «Какие дни? Я говорю: «Пятница, …» В ответ – нет, сразу. Пятница – после захода солнца, начинается еврейский шабат, суббота – все, работать нельзя. Администраторы на него обижались, он подводил. Все это было главной причиной его отъезда.  Не понимают люди. А то, что некоторые актрисы уходят в монастырь…

Михаил Козырев:  Простите, я про Крамарова хотел уточнить – а правда, что вы ему помогли, написав письмо Рейгану?

Александр Левенбук:  Вместе писали. Мы писали с ним вместе.

Фекла Толстая:  Как это было? Сидели вы в московской квартире и писали письмо Рейгану, как вообще такая мысль пришла?

Александр Левенбук:  Он актер, и что-то вдруг, какие-то ошметки достали из компьютера, помню, он жаловался, что не снимается, ничего не зарабатывает, и теперь для него самая главная реклама – «Попка», и та заросла паутиной, есть нечего. Это была известная карикатура. Я не знаю, помогло ли…

Фекла Толстая:  Это не цитата из письма Рейгану? Это вы Рейгану про Попку писали?

Александр Левенбук:  Да.

Фекла Толстая:  Вот это вы молодцы!

Михаил Козырев:  И главное, по легенде, оно дошло до него.

Александр Левенбук:   Не знаю. «Голос Америки» трижды, мы слышали, трижды это письмо передавал. А помогло – не  помогло, но вскоре он уехал. И он не знал точно, помогло это, или нет. Мы потом встречались с ним в Лос-Анджелесе, мы с Хайтом ночевали у него два раза. Он не знал, попало ли письмо к Рейгану. Кто-то, видно, обратил на него внимание.

Фекла Толстая:  Да уж.

Михаил Козырев:  Мы сейчас вернемся.

Фекла Толстая:  Мы говорили уже о «Радионяне», потому что «Радионяня» – известное всем советским детям детище, это к вопросу о тавтологии, Александра Семеновича. А последние 27 лет Александр Семенович руководит московским еврейским театром «Шалом».

Михаил Козырев:  Я, в связи с этим, хотел еще услышать историю ваших взаимоотношений с двумя выдающимися и великими людьми – с Аллой Пугачевой и с Иосифом Давыдовичем Кобзоном. Алла Пугачева, насколько я знаю, просто дебютировала у вас на сцене.

Фекла Толстая:  Пятнадцатилетней девочкой.

Александр Левенбук:  Френк или Танич написали нам песни на нашу сатирическую программу. На эти песни звать известную певицу нереально. Стали искать девочку начинающую, одна девочка привела подругу из Ипполитова-Ивановского училища, она села за рояль, что-то напела, мы говорим: «Да, годиться». Она порепетировала немножко с нашим режиссером, и мы поехали в первую поездку. Первую песню ей написал наш пианист Левон Мирабов – «Робот, ты же был человеком, мы бродили по лужам, в лужах плавало небо», – помните, Танич написал нам текст. Надо отдать должное Алле, она не только талант большой – она очень порядочный человек. Она этого всего не забыла, и на все свои юбилеи всегда приглашала меня, первое слово – мэру, второе – мне. И как-то у меня был случай – мы задолжали родному государству налоги…

Михаил Козырев:  Как театр, уже в театре?

Александр Левенбук:  Как театр, я решил ей позвонить. Мне сказали, что у нее там бухгалтер, ничего мне не дадут. Я позвонил, попросил – через 2 дня деньги были.

Фекла Толстая:  О как!

Михаил Козырев:  Она же еще пришла открывать ваш театр.

Александр Левенбук:  Открывать – мы готовим новый спектакль, все, только об этом и думаю, вечером открытие. Я подумал – радио не позвал, телевидения не позвал, ни одной газеты не позвал – легкомысленный руководитель. Ну не до этого, ну не приучен. Позвонил Алле, она спросила, когда открытие.  Я говорю ответил, что сегодня. Она говорит: «Ты бы завтра позвонил – приехала бы». «Выступала – плакал весь зал», – так она говорила. Потом взяла меня, вывела: «Вот он меня вывел на эстраду, теперь я его вывожу и желаю успеха». Я ей розу одну подарил, белую – к миллиону алых одну белую. Ушла со мной в кабинет, вынула бутылку коньяка, себе и мне налила, и стала говорить о том, что не знает, с чем выходить к публике. Это не значит, что она не знала, с какой песней – не знала, что сказать народу. Потому что началась перестройка. И я ей сказал: «Когда тебя такие мысли одолевают, ты подумай о том, что могут они посетить голову другой певицы?» Она: «Никто об этом не думал, кроме Пугачевой – что сказать народу». Она всегда об этом думала, всегда.

Фекла Толстая:  Поэтому она такая, какая есть.

Александр Левенбук:  Конечно – она социальное явление, на мой взгляд, как и Кобзон.

Михаил Козырев:  А как Кобзон?

Александр Левенбук:  Кобзо – особенный человек, он сделал неперечисляемое количество добрых дел для людей нашей страны, и многих за границей. Этих людей не сосчитать! Я приезжаю в Киев, много лет назад, и там мне одна продавщица жалуется. А я говорю: «Знаете, может, приедет сейчас Кобзон, поможет». Она говорит: «Он уже мне это сделал. Кто, где, что – он везде». Умирает кто-то, болеет знаменитый певец узбекский – Кобзон ему присылает лекарство. Кому он только не помогал – я не знаю таких людей, не знаю.

Михаил Козырев:  Скажите, а как вы относитесь ко всему тому, что он делал в Государственной думе? У меня складывается четкое впечатление, что лучше бы я никогда не знал о том, что он стал депутатом и принимает некоторые законы, которые я абсолютно всем нутром не принимаю, мне хотелось бы знать, что Иосиф Кобзон – это выдающийся певец, не хочу знать про его депутатскую деятельность.

Александр Левенбук:  Во-первых, это он такой. Это часть Кобзона. Государственная или общественная деятельность – это часть Кобзона, его без этого нет, так он устроен. Кроме того, я знаю, когда он был председателем комиссии по культуре, он многим успел помочь. Потом – поскольку у него всегда свое мнение, его убрали из комиссии по культуре. За ним ушел Говорухин – но Говорухин потом стал председателем комиссии по культуре, а Кобзон стал его заместителем. Но это должно пройти время, и эта ротация произойти. А так вытесняют часто тех, кто имеет свое мнение – это к Кобзону как раз относится. Многие думают, что Кобзон всегда был вась-вась с руководством, с властью – это от незнания. Он всегда был не во власти, и всегда с ними в конфликте. Не просто не в дружбе, а в конфликте!

Фекла Толстая:  Вы имеете в виду в советские времена?

Александр Левенбук:  И сейчас. С Путиным нормализовались отношения, а до этого со всеми лидерами нашими он был в контрах.

Фекла Толстая:  Интересно, но я, честно говоря, хотела немножко вернуть наш разговор к нашей теме, к отцам и детям, и немножко расспросить вас о вашем сыне. Потому что вы уже рассказали, как вы замечательно друг на друга орете на производственных совещаниях в театре.

Александр Левенбук:  Не на производственных – только вдвоем.

Фекла Толстая:  На производственных беседах, я так скажу. В театре. Но как поменялось ваше отношение к вашим родителям, взгляд, когда вы сами стали отцом, и как вы сейчас, уже совсем взрослый человек, смотрите на своего взрослого сына – как меняется взгляд человека, когда приходит новое поколение?

Александр Левенбук:   Я не знаю, мне кажется, что мне повезло, и моей жене, что мы мало ему времени уделяли, мало внимания, но воспитан он хорошо. Это все говорят.

Фекла Толстая:  Интересно, когда про взрослого серьезного человека говорят, что воспитан хорошо?

Михаил Козырев:  Нормально вполне.

Александр Левенбук:  Правда, это имеет значение. Потом, я говорю, мы спорим, но он чаще всего прав. Потому что он образован современно, он знает эти научные подходы к менеджменту сегодняшнему.

Михаил Козырев:  Скажите, а в детстве он осознавал, чем занимается его папа, слушал ли он ваши программы, как он их оценивал, помогали ли они ему?

Александр Левенбук:  Думаю, нет.

Фекла Толстая:  Вы никогда с ним не обсуждали, на нем не проверяли – это же ваша была целевая аудитория, пожалуйста?

Александр Левенбук:  Потом, когда он был в старших классах, он катастрофически плохо писал. Ну, это отдельные рассказы.

Михаил Козырев:  Это такая карма.

Александр Левенбук:  Я его заставил, или попросил, послушать кассеты – тогда кассеты были «Радионяни». Он послушал, и дело в значительной степени исправилось.

Михаил Козырев:  Все-таки тестовая группа в лице одного, но родного, работает.

Фекла Толстая:  Но артистическая стезя, которая есть у вас, у него нет такого интереса к сцене, эстраде?

Александр Левенбук:  Интерес есть, но это не его – он администратор. Он типичный администратор.

Михаил Козырев:  Как это можно было понять?

Александр Левенбук:  Это мне сказали его педагоги в колледже. Что, говорят – смотрите, он у вас дожжен быть менеджером, у него для этого есть данные.

Михаил Козырев: Хулиганил он в детстве?

Александр Левенбук:  Да, в школе были проблемы: он мог подойти к учительнице, положить ей руки на плечи, и глаза в глаза начать с ней разговаривать?

Фекла Толстая:  О чем?

Александр Левенбук:  Слава Богу, не о любви, слава Богу.

Михаил Козырев:  Классный прием!

Александр Левенбук:  Потом я присутствовал на одном уроке: задает учительница вопрос – он тянет руку. Ни на один вопрос он не знал ответ, но руку он тянул.

Михаил Козырев:  Обозначиться.

Александр Левенбук:  Да. Он все – никакого терпения, он знает все, он лидер. И у него первое – он поздно начал говорить, но одна из первых фраз его была – «командин насося». Он говорил. А сам был таким «командином».

Михаил Козырев:  Я сейчас только вспомнил про свои школьные годы – оказываете, я действительно сам применял этот прием, потому что поднятая рука – во-первых, поднимается несколько рук, а если ты поднял, тебя, авось, и не спросят, но главное – обозначить, что ты знаешь, это точно я использовал, я сейчас вспомнил.

Фекла Толстая:  Какие вы хитрые – просто мошенничество в особо мелких размерах!

Александр Левенбук:  Абсолютное жульничество.

Михаил Козырев:  А каким образом этот бунт выражался дома, что – он наотрез отказывался выполнять какие-то задания, или плохо себя вел?

Александр Левенбук:  Нет, он был неуправляемый совершенно.

Фекла Толстая:  Вас не пугало это?

Александр Левенбук:  Нет, меня это радовало.

Фекла Толстая:  Вы были неуправляемым в детстве?

Александр Левенбук:  Нет, но втайне мы с женой радовались. Потому что мы воспитывались как советские заключенные, зажатые, а он был свободный. Он в возрасте трех лет уже не надевал то, что мама ему давала – только то, что сам выберет, он это наденет.

Фекла Толстая:  А вам кажется, люди, которые, вы говорите, воспитывались как советские заключенные, всю жизнь потом им не хватало этого ощущения свободы, вам кажется, это как-то обрезало возможности?

Александр Левенбук:  Это на всю жизнь. Когда приезжали артисты из Баку, мы на них смотрели, как на чудо – они приезжали из свободного мира, для нас.

Фекла Толстая:  А что ж в Баку было свободного?

Александр Левенбук:  Баку – интернациональный город, южный, там другое мировоззрение. Джазовые музыканты там были подряд прекрасные, а джаз требует раскрепощенных мозгов.

Фекла Толстая:  Подождите, я пытаюсь себе представить вашу биографию. Вы после того, как выбрали такую серьезную профессию медицинскую, вы абсолютно свободно перешли в эстраду – и у вас на это была смелость! Вы всю жизнь выходили перед аудиторией.

Александр Левенбук:  Нет, никакой смелости.

Фекла Толстая:  А как же, это не проявление свободы?

Александр Левенбук:  Нет – мы перешли, когда у нас уже было два звания лауреатских – никакого риска, никакой смелости.

Михаил Козырев:  Почва была уже подготовлена артистическая, в медицинском институте.

Александр Левенбук:  У нас было уже два звания лауреатских – на Всесоюзном и Всероссийском конкурсе – и тихо-спокойно перешли, без паники.

Михаил Козырев:  А у него колебаний в выборе профессии не было? Он сам чувствовал, что он «командин», и пошел по «командинской» стезе?

Александр Левенбук:  Он захотел, ему нравится. У него были предложения – хорошие, выгодные, но ему нравится в театре работать.

Фекла Толстая:  Скажите, а в тот момент, когда вы меняли профессию, ваша мама-доктор как отнеслась к тому, что вы больше не будете практиковать, а станете ездить с концертами?

Александр Левенбук:  Папа немножко переживал, а мама – нет. Папа переживал, потому что бывали концерты летом, дождь идет – они отменяются. И он говорил: «Что за профессия, как мороженщица!»

Фекла Толстая:  Какая логика замечательная!

Александр Левенбук:  Дождь пошел – мороженое продавать нельзя.

Фекла Толстая:  А мама верила, что прокормите.

Александр Левенбук:  Да.

Михаил Козырев:  Вернемся через минуту.

Михаил Козырев:  Один вопрос, который меня интересует – наверняка же тяжело было расставаться и с вашим постоянным партнером, с Александром Лившицем, и с вашим другом Савелием Крамаровым – со многими людьми, которые покинули эту страну. Вас не посещали такие мысли, и если посещали, почему вы принципиально решили остаться на родине и никуда не свалили?

Александр Левенбук:  Посещали. Посещали, и даже один человек, как говорили, второе лицо в государстве Израиль, в Лондоне меня встретил, в обнимку со мной ходил и звал вместе с ядром театра переехать в Израиль. Но когда чуть-чуть детальнее я познакомился с этим вопросом, я понял, что это не для меня, потому что смелых много там, а я не пробивной, и я бы там не состоялся. Как театр, как руководитель – я не поехал. Быстро эта идея умерла. Мы сегодня мало поговорили, к сожалению, о театре, а у нас сейчас тяжелый момент в жизни – мы же бомжуем, у нас идет капитальный ремонт, который заброшен, неизвестно, когда он закончится, и мы уже…

Фекла Толстая:  А вы московский театр, московские власти за вас отвечают?

Александр Левенбук:  Да, сроки уже, уже год лишний – очень траурное настроение, но мы – надо же выживать – мы начинаем сезон 28-й в Кунцево. Там прямо рядом с метро есть театр «Аквамарин» – это я говорю, чтобы вы тоже пришли.

Фекла Толстая:  Спасибо большое. И чем вы открываете сезон?

Александр Левенбук:  Открываем мы как всегда – у нас есть концертная программа, называется «Фаршированная рыба с гарниром», а потом идут спектакли наши, из нашего репертуара, не все, но большая часть. Половина уж точно идет. Там пойдут и детские спектакли, у нас детских пяь.

Михаил Козырев:  Надо слушателям обозначить: речь идет о театре «Шалом».

Александр Левенбук:  Так что приходите, мы вас ждем, встретим, окучим, примем тепло.

Михаил Козырев:  Да, никуда уже дальше не уйдете.

Фекла Толстая:  Александр Семенович, мы хотели вам задать вопрос традиционный, в конце программы мы спрашиваем наших гостей, как вам кажется, когда труднее, а когда легче было взрослеть, расти, становиться личностью, выбирать свой путь – когда вы взрослели, или когда ваш сын?

Александр Левенбук:  Или сейчас.

Фекла Толстая:  Или сейчас, когда взрослеют, например, зрители детских спектаклей театра  «Шалом».

Александр Левенбук:  Тогда сложнее. Тогда за человека все делалось, ничего самостоятельного – не высовывайся, что ты, не как все! Не надо было ничего, никакой инициативы. Инициатива наказуема. Человек шел спокойней, продвигался, кому-то везло – научная работа, что-то сделал, стал руководителем. А так, в принципе, карьерой заниматься – грех, карьерист. Так что человек шел.

Фекла Толстая:  Но выбирать же сложнее – сейчас нужно выбирать, принимать решения, это же труднее, когда ты взрослеешь?

Александр Левенбук:  Человек так устроен – чем человек отличается по религии? Тем, что у него есть выбор. Это единственное отличие человека от других животных.

Фекла Толстая:  От 32 обезьян, которых спасла ваша мама.

Александр Левенбук:  Да. Выбор у тебя есть – пользуйся, выбирай.

Фекла Толстая:  То есть это и делает человека взрослым, из этого человек и состоится.

Александр Левенбук:  Да. Сейчас возможностей много, и, конечно, старшее поколение всегда, традиционно, из века в век недовольно младшим поколением.

Фекла Толстая:  Вы сегодня как-то мало брюзжали.

Александр Левенбук:  Я попал в компанию своего сына, у него на дне рождения были его друзья-ровесники. Произвели на меня очень хорошее впечатление. Это не то чтобы отборная элита – нет, обычные ребята. Замечательные!

Фекла Толстая:  То есть все неплохо и будет еще лучше, вы хотите сказать?

Александр Левенбук:  В смысле людей – да. В смысле того, что в стране происходит – тут большие проблемы, потому что Ленин сказал «Мы пойдем своим путем», и с тех пор мы это делаем. А этот путь всегда в стенку, всегда лбом в стенку – но мы идем этим путем.

Фекла Толстая:  Афористично. Спасибо большое!

Александр Левенбук:  На оптимистической ноте.

Фекла Толстая:  Конечно!

Михаил Козырев:  В стенку!

Михаил Козырев:  Доброго здоровья вам!

Александр Левенбук:  Это взаимно.




В эфире: Хроника дня
18:00 - 19:00
Расписание эфира на сегодня