Александр Васильев

Выпуски программы «Отцы и дети» / 18 октября 2015

«Мне повезло, что родственники уже позднее, перед смертью, открыли для меня страшные семейные тайны, потому что все это скрывалась очень долго, они тоже не хотели делиться. И, знаете, когда меня спрашивают, простил ли я советскую власть, отвечаю, что простил, конечно, но не забыл. Простить и забыть – две разные вещи, забыть это невозможно. А простил за давностью лет».


Михаил Козырев:  Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного дождя – а вечер Вам предстоит восхитительный. Во-первых, это программа Отцы и дети, очередная часть нашего многостраничного цикла; а во-вторых, мы сейчас объявим гостя, и Вы поймете, что скучно уж точно не будет! В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая:  И Михаил Козырев. Действительно, давай начнем с представления, и напомним слушателям, что «Отцы и дети» – это программа, куда мы приглашаем людей, которые нам интересны, людей, обладающих безоговорочным, по нашему мнению, авторитетом, и расспрашиваем их о детстве, о родителях, о взрослении, о том, из чего складывается личность. Говорим о времени, и потом перекидываем мостик из прошлого в нынешние времена – получается такая связь поколений. Итак, в нашей студии сегодня замечательный художник, историк, историк моды, как чаще всего представляют нашего гостя, или, как сам он просит, легче всего, проще всего и короче всего называть его – маэстро Александр Васильев.

Александр Васильев:  Добрый вечер, здравствуйте.

Михаил Козырев:  Здравствуйте, Александр Александрович. Я прямо хочу сходу – Вы первый и единственный в нашей студии гость, который может сказать: «Свой первый спектакль я поставил в 12 лет».

Александр Васильев:  Да, но начал, если честно, в 5, потому что ушло много времени, с детских лет я вырос в кулисах, в основном, Центрального детского театра, где играла моя мама – 25 лет, множество ролей, а затем и в театрах, где служил мой папа. А он был главный художник в театре Моссовета у Юрия Александровича Завадского, и я бывал, естественно, на спектаклях – я под большим впечатлением от театра, это наложило печать. Можно сказать, тампон на меня – да, именно так – и мне пришлось в детстве увлекаться этим. В 5 лет я сделал первый кукольный спектакль с пластилиновыми куколками, он тогда на меня произвел большое впечатление, был на тему песни «Оранжевое небо» – «оранжевая мама, оранжевую песенку оранжево поет. Все было оранжевого цвета, а пела эту песню грузинская певица, имя которой я забыл, но вы наверняка вспомните.

Фекла Толстая:  Да мы можем и музыку эту прекрасную вспомнить.

Александр Васильев:  Это была очень популярная песенка в тот сезон, и я думаю, – это начало 60-х годов – это был один из хитов того времени. И впоследствии, конечно, в 12 лет я сделал спектакль «Волшебник Изумрудного города» – эта книга, как мы потом узнали, была украдена в США, там она называлась «Волшебник из страны Оз». Мы тогда ведь не видели фильма с Джуди Гарлан, мы ничего этого не знали, не знали этих потрясающих песен – железный занавес ставил свои фильтры, свои тампоны на нашу жизнь. Но все равно книга Волкова произвела на меня огромное впечатление, вся серия, мне захотелось сделать именно такой спектакль.

Михаил Козырев:  Как у Вас выглядел Страшила, как выглядел Гудвин?

Александр Васильев:  Они выглядели очень хорошо, потому что папа мне сделал подмакетник, в этом подмакетнике я изготавливал марионеток и огромное количество декораций.

Фекла Толстая:  Простите, пожалуйста, здесь нужна сноска – что такое подмакетник?

Александр Васильев:  Подмакетник – это макет маленькой сцены – то есть мы видим портал сцены – как бы театр в миниатюре.

Фекла Толстая:  А чем от макета отличается?

Александр Васильев:  В макете уже стоит декорация, а подмакетник – это только коробка, в которую надо эту декорацию поставить, макет поставить.

Фекла Толстая:  Как подрамник, понятно.

Александр Васильев:  Как подрамник и подмакетник. И такая коробка у меня была, и этот подмакетник мне очень и очень помог.

Михаил Козырев:  Какого размера это все было?

Александр Васильев:  Я бы сказал, это было размера сантиметров 60 на 60.

Михаил Козырев:  Зеркало сцены было 60?

Александр Васильев:  Я бы сказал, что зеркало сцены было меньше – сантиметров 45, но для меня этого было достаточно. Я сделал ширму, в ширме сделал отверстие, как телевизионное, оббил ее сам, поставил туда этот подмакетник, записал фонограмму. Эта фонограмма у меня сохранилась, и теперь, пользуясь своей популярностью и всенародной любовью, я даже хочу выпустить CD этого спектакля, потому что у меня там детский голос, и я играю все роли в 12 лет, с музыкой, и это все сохранилось, к счастью. Я думаю, что это будет очень интересно, потому что множество детей в России обожают сказки, и пойди-найди сейчас кого-нибудь, кто в 12 лет озвучил бы сказку. Я рассказываю ее на записи очень красиво.

Михаил Козырев:  На что Вы ее писали, на магнитофон?

Александр Васильев:  Нет, на маленький кассетник Sony. В 70-м году мой папа работал в Осаке на выставке Экспо’70.

Михаил Козырев:  У меня марки были с этой выставки.

Александр Васильев:  Да, он был главой художников советского павильона, того, что в виде красного знамени. Для нас это было удивительно, что папа полгода жил в Японии – 70-й год, понимаете, это все. Он привез тогда очень много спичек для меня – я коллекционировал коробки со спичками – масса сувениров, одежд – все это было так загадочно. И лучший подарок – маленький кассетный магнитофон Sony Stereo! Который вообще был предел мечты, такого вообще ни у кого не было. В нем был магнитофон, и я мог все записывать, и именно на этот магнитофон я все и записал. И эти кассеты сохранились.

Михаил Козырев:  Кто зрители были?

Александр Васильев:  В основном это были дети, которые учились вместе со мной в 29-ой английской школе. Кроме этого, приходили родительские знакомые, тети, дяди. Во всяком случае, из этого сделали, можно сказать, семейный праздник.

Фекла Толстая:  То есть шел много раз этот спектакль?

Александр Васильев:  О, четыре или пять раз. У меня была книга отзывов, она тоже сохранились, люди ходили. А так как запись была уже сделана, мне надо было только  декорации менять и двигать куклами – это все было очень мило, то есть, это была настоящая продукция. Мне очень помогала девочка, наша соседка по дому, которая потом стала тоже кинохудожником, Наташа Сажина, она была незаменима в этом деле, потому что один я не мог сработать все декорации, надо было менять их быстро, а мне казалось, что декорации надо очень много.

Фекла Толстая:  Как сыну художника, конечно.

Александр Васильев:  Да. Потом пришла Наталья Сельвинская, знаменитая в ту пору театральная художница, меня раскритиковала, сказала: «Декорация должна быть одна, и она должна трансформироваться. А ты столько дал идей. У меня всего декораций 18, и это на 18 спектаклей». Сказала, что я не должен так работать. И она убила детскую мечту – я-то считал, что надо, чтобы их было много, и по-разному.

Фекла Толстая: Но она уже серьезно к Вам подходила, уже давала Вам серьезные уроки мастерства.

Александр Васильев:  Она давала мне серьезные уроки мастерства, и конечно, в общем, это была помощь для меня. В будущем.

Фекла Толстая:  Мне хочется, конечно, мы еще вернемся и к театру, и к вашим первым профессиональным работам, о которых вы говорили, но мне хочется представить атмосферу и даже географию – что это был за дом, где вы жили, и кто были ваши друзья, соседи по общению?

Александр Васильев:  Дом был очень интересный, он существует и сегодня – это был дом на  Фрунзенской набережной, в очень элитном районе, где стоит столько замечательных автомобилей и живут такие замечательные люди. Дом 40, квартира 77, которую, помню, недавно продали – я смотрю по рамам окон, когда мимо проезжаю, они раньше были очень старенькие. Там была маленькая двухкомнатная квартира на последнем 14-ом этаже. У нас были очень интересные соседи – в этот дом заселили отчасти и артистов, каким образом, я не знаю. Одно время нашим соседом в другом подъезде был режиссер Юрий Петрович Любимов. Также там жил знаменитый киноактер Петр Глебов, вместе с...

Фекла Толстая:  Я бывала у него – дело в том, что у Петра Петровича я бывала не раз.

Александр Васильев:  Петрович, и его жена Марина Алексеевна, которая была замечательная, урожденная Левицкая, с потрясающей коллекцией мебели, картин, все это было очень старорежимно, потому что они родственники Трубецких – все это прекрасно было. Также, на нашем этаже жила знаменитая актриса театра Нина Михоэлс Эттель-Каменская – исполнительница шекспировского репертуара, которая в начале 70-х годов эмигрировала в Израиль и сделала там головокружительную карьеру. Она была уже к тому времени достаточно возрастная, но стала играть и на иврите, и на идише, и в каком-то идиш-театре записала кучу песен. Не так давно скончалась в возрасте за 90 лет, и ее дочь прислала мне ее театральный гардероб, он у меня сейчас в музее находится – то есть мы сохранили какие-то контакты, это счастье для меня. Также под нами жил другой актер театра Моссовета – Баранцев, которого сейчас забыли, но в ту пору это имя звучало. Затем в соседнем          подъезде жила актриса Жанна Болотова.

Михаил Козырев:  Да, помню.

Александр Васильев:  Которая была очень красивая.

Фекла Толстая:  Жена Николая Губенко.

Александр Васильев:  Вот именно так – очень выразительная, жду ее платья, она все никак не даст в мою коллекцию, может, после этой программы разжалобиться. Так что подъезд был интересный, дом был интересный, квартиры были малогабаритные, но  мы были так счастливы в этот дом переехать в 58-ом году. Моя мама была беременна, я родился в роддоме, но меня первым принесли в этот дом. Главное, что это была не коммуналка, что мы получили свою квартиру, все-таки для той эпохи это было необычно. Почти все дети в моем классе жили в коммунальных квартирах, хотя моя школа, я бы сказал, была элитная, 29-ая английская специальная школа на теперешней Пречистенке, раньше на улице Кропоткинской, где изучали английский язык со второго класса. Удивительное было в том, что в нашем классе была куча иностранцев – я вообще сейчас не понимаю, как этих детей допускали учиться с советскими.

Михаил Козырев:  Это какие, откуда?

Александр Васильев:  Да, прекрасные иностранцы, я вам расскажу. У нас учился сын консула Италии,  дочка посла Непала, принцесса непальская, королевского рода, дочка консула Исландии, у нас учились какие-то дамы из Бангладеш, у нас учились дети корреспондента из Англии – сын Ричард и дочка Джейн – все это было достаточно элитно. Ну, плюс, конечно, дети слуг народов. И там же учились многие дети дипкорпуса, которые вернулись из поездок в США – одна девочка вернулась из Нью-Йорка, другой мальчик приехал из Вашингтона, все они были в нашем классе. Одна девочка приехала из Копенгагена – все это было для нас необычно, поэтому атмосфера была среднесоветской. Не слишком советская.

Михаил Козырев:  Как же Вас угораздило из этой школы вылететь в школу рабочей молодежи?

Александр Васильев:  А я очень плохо учился по химии, физике, алгебре и геометрии, и я понимаю, что – мне стыдно признаться – но эти науки мне мало пригодились в жизни, особенно химия,  все-таки я уже прожил хороший кусок жизни – я ни разу не вспомнил ни одной формулы.  Что же касается счета, единственно, что я хорошо считаю – это деньги. Мне стыдно признаться, но я хорошо в этом понимаю, а все остальное мне, оказывается, не так нужно.

Михаил Козырев:  То есть Вы просто загремели из-за неуспеваемости по точным наукам?

Александр Васильев:  Я очень плохо учился по точным наукам. Мне все время приходилось пересдавать их, брать педагога, подгонять – я не скрываю, но я стал круглым отличником в школе рабочей молодежи. Хотя, это была не школа рабочей молодежи, это была 127-ая школа – это была лучшая школа в Москве! В моем классе учился Антон Табаков, сын писателя Аксенова, Лена Ульянова, дочка Михаила Ульянова.

Михаил Козырев:  То есть это не классическое ПТУ, которое представляешь, услышав название?.

Александр Васильев:  Н-е-ет! Это переулок, вы не помните, что ли – это была лучшая московская школа, куда девочки приезжали на Мерседесах и ходили в норковых шубах – и это все было в 70-е годы.

Фекла Толстая:  Но все-таки объясните, пожалуйста, что значит «рабочей молодежи».

Александр Васильев:  Она была не вечерняя – занятия были днем, 3 раза в неделю: понедельник, среда, пятница.

Фекла Толстая:  Такой экстерн отчасти.

Александр Васильев:  Да. Наша учительница по математике говорила: «Девочки, прошу вас у доски не курить». Потому что они курили в классе у доски.

Фекла Толстая:  Они курили в классе во время уроков?

Александр Васильев:  Да, Роза Давыдовна говорила нам не курить. Еще был потрясающий педагог по истории – Марк Миронович. И у нас была одна ученица – к сожалению, ее сейчас уже нет – с очень глубоким декольте и с очень развязными платьями. И когда она записывала задание, она нагибалась, и была красивая перспектива. Марк Миронович сказал: «Деточка, я бы хотел ценить твои знания по истории точно так же, как твое декольте». Она встала и воскликнула: «Хам и подлец!» – и вышла из класса. Но это было так забавно.

Михаил Козырев:  То есть контраста яркого не было, фактически, между той английской школой и этой?

Александр Васильев:  Я даже некоторых девочек из английской школы перетянул к себе! Я им сказал: «Что вы там делаете в этой скучной школе? Идите к нам, у нас весело!» Во-первых, у нас не было тогда школьной формы, а у всех была – я еще застал серую мальчишескую форму.

Михаил Козырев:  Потом она стала синей.

Александр Васильев:  Она страшно натирала. Она была скроена из очень плохого сукна – это была очень неудачная форма. А у нас не было формы, у нас носили длинные волосы – это была эпоха хиппи: девочки и мальчики старались всех поразить своими нарядами.

Михаил Козырев:  Ярмарка тщеславия.

Александр Васильев:  Ярмарка тщеславия! Директриса получала прекрасные хрустальные вазы от родителей, и у нас была уникальная совершенно классная руководительница, Эмилия Либеровна Бейлина. Она была учителем географии и астрономии заодно – добрейшей души человек. Она не только до сих пор жива – чтобы она всегда была с нами, я был бы рад – она ходит на все мои выставки, на мои лекции, она считает, что я прекрасный ученик и ее надежда. Это так и случилось.

Михаил Козырев:  Что вы ее главное «горжусь»!

Александр Васильев:  Я думаю, есть у нее еще и другие, потому что там училась куча знаменитостей. Потом эта школа как-то сомкнулась с ансамблем Моисеева, и все эти артисты недоучившиеся в нормальной школе, танцоры Моисеева,  учились у нас.

Михаил Козырев:  И все предметы они должны были сдавать у доски, танцуя?

Александр Васильев:  Да, чечеткой.

Фекла Толстая:  Раз уж Вы говорите о том, кто как были одеты, вспоминая свою школу, насколько Вы тогда уже считались специалистом по моде?

Александр Васильев:  Я был страшным модником всегда. Дело в том, что мне повезло: в советское время люди делились на две четкие категории: выездные и невыездные. Это точно – и сейчас тоже есть такая категория.

Михаил Козырев:  Размытая немного.

Александр Васильев:  Но есть такая.

Михаил Козырев:  Все-таки уже гораздо более прозрачная – а то классическое деление было четко черно-белое.

Александр Васильев:  Черно-белое – и мой папа был выездной. Он постоянно ездил за границу, причем эти поездки были неприлично частыми – он ездил каждый месяц в какую-то интересную страну.

Фекла Толстая:  А почему?

Александр Васильев:  Почему – потому что он был секретарь правления Союза художников СССР. По отделению театральный художник.

Михаил Козырев:  И при этом не был членом партии?

Александр Васильев:  Никогда, и он был народным художником РСФСР. Он постоянно ездил на заседания ОСТТ – это было такое общество всемирное театральных художников, делал выставки. Бесконечные эти походы по театрам – как результат, я был одет с иголочки.

Фекла Толстая:  Но по его вкусу – или Вы говорили ему, что надо покупать?

Александр Васильев:  По его вкусу, но я был таким послушным ребенком, и мне так нравилось все то, что мне предлагали родители, у меня никогда не было мысли это отвергнуть. И когда мне хотелось сшить что-то самому, я шел в магазин «Русский лен», покупал тик – такая была ткань полосатая – и шил себе брюки-клеш, такое тоже существовало, и мне тоже нравилось. Я умел шить, строчить на машинке, в принципе, я очень интересовался модой, моя сестра была модницей, ей нравилось это, и, как я выяснил потом, получив архивы моих предков, моих  родственников, модницей была бабушка, которую я не знал, потому что она скончалась задолго до моего рождения, и получив фотографии 19 века, я увидел, что модницей была моя прабабушка, которая носила такие потрясающие кринолины в середине 19 века – это была обеспеченная в меру знаменитая дворянская семья, ничего в этом плохого нет, я не должен скрывать свои корни.

Фекла Толстая:  Сейчас уже можно, после окончания советской власти. Очень хотелось бы попросить Вас рассказать о Ваших предках – вы сейчас упоминали бабушку и прабабушку – это по линии Васильевых?

Александр Васильев:  Да, по лини Васильевых, но моя прабабушка была Ольга Васильевна Чичигова. Она была дочкой морского министра Александра I, о котором Крылов написал басню, которая называется «Зубастой щуке на ум пришло за кошечье приняться ремесло», потому что во время битвы против Наполеона при Березине он упустил императора, но погубил 300 тысяч французов, которые ушли на дно реки Березина – сейчас это Белоруссия. Как результат.

Фекла Толстая:  Подождите, не поняла – Ваш прапрадед?

Александр Васильев:  Да, был морским министром у Александра I, а прапрапрадед – у Екатерины Великой.

Фекла Толстая:  Да, но он в этом сражении с Наполеоном…

Михаил Козырев:  Упустил императора – самого императора упустил.

Фекла Толстая:  Но при этом – понятно…

Михаил Козырев:  Отправился ниже по течению, он бросил армию.

Фекла Толстая:  Да, это известная история.

Александр Васильев:  Вот это случай как раз с моим прапрадедом.

Михаил Козырев:  А в чем ирония Крылова в таком случае про зубастую щуку?

Александр Васильев:  Потому что он был морской адмирал, а стал ловить императора на суше. Ирония Крылова в том, что зубастая щука не должна ловить мышей на суше, а должна делать это на море. Вот так и случилось – он был морской адмирал, и действительно, у меня всегда есть страсть к морю, и это прекрасно. Я прочел не так давно, сколько душ крепостных было у моего прапрадеда, мне мало не показалось – 42 тысячи душ. Это мне показалось очень неприлично – я уж не знаю, что там.

Михаил Козырев:  Ушли в депрессию, стали горевать, как искупить перед русским народом?

Александр Васильев:  И было много красивых имений, в Петербурге есть его дом на набережной, я смотрю за ним, хотя он ко мне не имеет сегодня никакого отношения, но наблюдаю, проезжая мимо.

Фекла Толстая:  И там родилась Ваша прабабушка?

Александр Васильев:  Нет, она родилась в Костроме, она была дочкой баронессы фон Роузен. Прилично, ну все прилично. Потом он женился своим браком. Он, видимо, разошелся с ней. Я эту историю не могу уже поднять, это было в 1840-е годы, очень давно! И, таким образом, там были еще и другие связи - с англичанкой, хотя, нет, мой прапрапрадед женился на англичанке, от нее родился Василий Яковлевич, а тот был Яков Васильевич – мне трудно это все сейчас рассказать.

Фекла Толстая:  Но мы поняли, что у Вас есть английская кровь еще.

Александр Васильев:  Да, у меня есть, к сожалению, английская кровь.

Михаил Козырев:  Почему же к сожалению?

Александр Васильев:  Да, действительно. И затем девочки от другого брака моего прапрадеда, они все осели во Франции, и все очень хорошо вышли замуж – за графов Дебюзе. Эти графы со мной были самыми ласковыми в Париже, они меня принимали, как родную кровинушку! Хотя, я себя чувствовал несколько неловко.

Фекла Толстая:  Подумаешь, всего лишь пятиюродным братом.

Александр Васильев:  Да, я пятиюродный брат, так это было, действительно.

Михаил Козырев:  А я хотел – простите, что перебиваю – такого, наверное, не самого яркого и не самого оптимистичного эпизода Вашей биографии коснуться – того, что Ваш дедушка был сослан.

Александр Васильев:  Да, но Вы знаете, тогда ведь были сосланы очень многие, это была политика Сталина.

Михаил Козырев:  Кем он был и какой это был год?

Александр Васильев:  Смотрите: мой дедушка был инспектором судоходства на Волге в царское время, он жил в Самаре, там же родился мой папа, в 11-ом году, этот дом существует, теперь его купил газовый олигарх, слава Богу, может быть, они его хоть немного починят и выгонят из подвала публичный дом «Паутинка», который там находится.

Фекла Толстая:  Как Вы ловко сделали ему рекламу сейчас!

Александр Васильев:  Он открывается в 11 ночи, и закрывается в 6 утра – ну что это еще может быть?

Михаил Козырев:  Главное, название такое, без обиняков.

Александр Васильев:  Мы просто – прочитайте наши названия, вы поймете, о они, никаких иллюзий!

Михаил Козырев:  Нам надо буквально на минуту прерваться.

Михаил Козырев:  Мы как раз говорили о доме, в котором родился ваш дед.

Александр Васильев:  Мой папа, папа родился в 11-ом году!

Михаил Козырев:  А дом принадлежал?

Александр Васильев:  А дом им не принадлежал, они имели там квартиру, квартира небольшая – 7 комнат.

Фекла Толстая:  В Самаре?

Александр Васильев:  В Самаре, очень красивая, на Предтеченской улице, теперь это Некрасовская улица, там даже висит памятная доска, что в этом доме родился мой папа – я очень горжусь, что мы добились хотя бы этого. Там одно время хотели делать мемориальный музей, но, в конце концов, олигарх дом приобрел – в общем, так дело кончилось. В Самару моя мама и я передали около двух тысяч в обще сложности мемориальных предметов, принадлежавших моему отцу, чтобы в музее открыть зал его имени – это было сделано 20 лет назад, а воз и ныне там, как в России часто бывает. Ничего не сделали, все обещают, но сколько можно ждать – 20 лет ждали! Немножко я остыл, мое отношение к музейному делу в России двояко – я, с одной стороны, поддерживаю и уважаю начинания, с другой стороны, особо не надеюсь. Это, как с музеем моды. Меня спрашивают, когда же будет музей моды? Да никогда его не будет, музея моды, в России! Потому что это идеология, музей моды – это идеология. А так как сегодня у нас идеология совершенно особенная, показать весь стиль советской одежды – это, все-таки, приоткрыть дверь в этот чулан, где масса скелетов стоит. Я думаю, пока этого не произойдет. Теперь вернемся к моему деду – дед до 17-ого года был инспектором на отрезке Волги, который назывался «Самара-Сызрань», с пароходом Александр, с дачей на Барбашиной поляне, очень красивое место, и очень красивые платья бабушки, красивый интерьер, и квартира. Мне удалось туда попасть, там еще были мемориальные вещи. Когда я там оказался в начале 90-х годов, я даже нашел сундук с детскими рисунками моей тети, которые, конечно, изъял и ей подарил. Она была очень счастлива все это увидеть, и каким-то образом к этому вновь прикоснуться. Так вот, возвращаясь к Самаре – в 17-ом году моя семья бежит из Самары вместе с армией Колчака по Транссибирской магистрали, отступая, спасаясь от большевиков. Так они добежали на подводах, зимой, до Красноярска. Дальше они замерзли, им пришлось зимовать там, пережидать гражданскую войну. Они столкнулись там со всеми трудностями – с голодом, с военным коммунизмом. Там дед был впервые арестован, в 18-ом или 19-ом году. Бабушка его выкупила     у коменданта тогдашней тюрьмы. Написали, что надо прислать смену белья, и кто-то еще подписал – «И брук!». И когда моя бабушка принесла «и брук», тогда его выпустили, за эти «бруки». Так они вернулись уже не в Самару, а в Москву, потому что квартира была реквизирована. А так как родная сестра моего деда была замужем за великим русским художником Михаилом Васильевичем Нестеровым, то у них были связи в Москве, квартира на Сивцевом Вражке, они позволили им каким-то образом пристроиться, и переехать в коммунальную квартиру в Москве.

Михаил Козырев:  Чем он стал заниматься?

Александр Васильев:  Он начал работать в министерстве судоходства, по своей специальности. Он стал, так называемым, специалистом царской формации по речному делу. И он выпустил 3 книги-учебника: «Правила речного судоходства в СССР», и так далее. Они вышли в 30-м году, хранятся в Ленинской библиотеке. Я сделал копии, и выпустил маленький тираж на свои деньги. Просто я был счастлив, что нашел эти учебники моего деда, которые никогда в жизни не видел, не держал в руках, а они там нашлись. В Ленинской библиотеке, все, наверное, найдется – огромная библиотека. Работая в эпоху НЭПа в этом министерстве, он получал какое-то жалованье, бабушка не работала, воспитывала троих детей, но пришла сталинская эпоха, деда вновь арестовали – неслучайно: строили Беломор-Балтийский канал, и им, наверное, нужны были специалисты по строительству. Загнать его туда просто так было нельзя, а насильно – возможно. И он, видимо, своим советом, я так понимаю, немало помог этому каналу, потому что его досрочно освободили, что необычно для той эпохи. Но бабушка, тем временем, оказалась женой врага народа, и что делать – ее выселили из Москвы без права прописки. Дело кончилось очень печально – бабушка приняла яд, скончалась в страшных муках.

Фекла Толстая:  Какой ужас.

Александр Васильев:  На руках деда, который в этот день – тогда не было электронной почты и факсов – вернулся из заключения.

Михаил Козырев:  Это совершенно Ромео и Джульетта.

Александр Васильев:  Это шекспировская драма, она умерла у него на руках, потому что тогда не было никаких противоядий. В результате дедушка так и не вернулся ни в какие министерства, а уехал.

Фекла Толстая:  А сколько было лет детям, простите?

Александр Васильев:  Папа 11-ого года.

Фекла Толстая:  А это какой, 38-ой?

Александр Васильев:  32-ой или 33-й. Тетя 8-ого года, и 9-ого года дядя. Вот так.

Фекла Толстая:  То есть дети, все-таки, уже были взрослые.

Александр Васильев:  Папа уже работал, папа спасся от репрессий – он ведь был сын врага народа – чудно: в 38-ом году, я посмотрел по его рабочему списку, он работал в драматическом театре города Архангельска. Я думаю, он выбрал такие далекие дали, скрываясь от Москвы, потому что, живи он в Москве, за ним бы пришли. Дядя, который стал известным режиссером, Петр Павлович Васильев, тоже все время скитался по провинциальным театрам. А тетя, которая была пианистка, она вышла замуж за будущего профессора, хормейстера Московской консерватории, Серафима Константиновича Казанского. Его родители тоже покончили с собой в сталинскую эпоху, зная, что их заберут, он был сыном священника – а это считалось еще хуже.  Они вдвоем, взявшись за руки, кинулись под поезд – что такое! Поэтому, когда Вам говорят, что советская власть была очень хорошая, не верьте ни одному слову тех вралей, которые говорят, что все было прекрасно, и вообще – лес рубят – щепки летят. Это была жуткая власть! Я бы не хотел, чтобы Вы были той щепкой,  той щепочкой, которая бы полетела, когда рубили этот лес. Лес вырубили, щепки погибли, а на месте этого леса так ничего и не выросло. Поэтому не будем врать – мне просто это так все болезненно, и я когда это вспоминаю, я так переживаю. Насильственные смерти – и еще я считаю, что это счастье, может быть, что они ушли сами собой – а скольких расстреляли, а скольких во рвы побросали, а сколько миллионов людей сгноили на Колыме. Так что, когда говорят: «нет-нет, было все очень хорошо, и вообще, Иосиф Виссарионович был очень хорошим менеджером», не верьте вралям. Вам Васильев скажет правду, он знает.

Фекла Толстая:  Все – история, к сожалению, если бы Ваша семья была единственной…

Александр Васильев:  Их были миллионы! Таких семей были миллионы, только не все знают правду, не все знают детали. Мне повезло, что родственники уже позднее, перед смертью, открыли для меня страшные семейные тайны, потому что все это скрывалась очень долго, они тоже не хотели делиться. И, знаете, когда меня спрашивают, простил ли я советскую власть, – простил, конечно, но не забыл. Простить и забыть – две разные вещи, забыть это невозможно. А простил за давностью лет.

Фекла Толстая:  Я хотела перевести немножко на другую тему

Михаил Козырев:  Я хочу про маму.

Фекла Толстая:  Да, чуть-чуть еще, тогда я раньше, потому что я про прошлое поколение: я хочу понять, откуда в семье специалиста по речному транспорту возникли режиссер, художник и пианистка?

Александр Васильев:  Расскажу: мой дедушка был тенором, только он никогда не мог выступать в опере. А он мечтал петь! Моя бабушка была актрисой-любительницей. Больше всего в жизни они любили искусство. Они даже издавали маленький детский журнал типа стенгазеты в 10-е годы, который у меня остался, он назывался «Детские грезы». И бабушка там своей рукой написала: «Дети, любите искусство, лучше этого в жизни нет ничего». Я думаю, вся семья внушала это детям – водила в театр, покупала потрясающие книги, друзьями моего деда в Самаре была семья Виталия Бьянки – я даже никогда не знал, что он был итальянским писателем.

Михаил Козырев:  Это же  сказки детские!

Александр Васильев:  Да, детские сказки, и они жили по соседству. В общем, внушалось всяким разом то, что надо читать. надо совершенствоваться, надо ходить в театр – и в детстве мои предки, папа и дядя, все время устраивали детский театр в комнате. Это все написано в воспоминаниях моего дяди, еще неизданных. И этот детский театр, видимо, так поощрялся бабушкой и дедушкой, что это стало их профессией. Они очень гордились тем, что дети стали работниками театра.

Михаил Козырев:  Сейчас удивительно – не найдешь, наверное, специалиста по речному делу, или по пароходству, у которого дома, например, разыгрываются детские спектакли, и которые.

Александр Васильев:  А кто знает? Кто знает – чужая душа потемки – как это происходит сегодня, мы не знаем, но все-таки случилось так, что дедушка окончил свой жизненный путь в Костроме, где он преподавал пение, потому что его уже никуда не брали, и он не мог больше жить в Москве после этого случая, после Беломор-Балтийского канала. И там он и похоронен. Он обожал петь, я никогда не слышал его голос, но моя тетя сказала мне, что, когда она слышала Ивана Жадана, знаменитого тенора Большого театра, который в 40-е годы ушел вместе с немцами и оказался в Нью-Йорке – это тоже история, про которую многие забыли. Он пел потрясающие романсы Чайковского. «Мы сидели вдвоем», по-моему, «У заснувшей воды» – это потрясающий романс, который сейчас тоже очень мало поют, и она говорила, что голос Жадана очень напоминал голос моего деда. И вы можете найти здесь, в интернете он записан – «Мы сидели вдвоем у заснувшей воды» – это потрясающий романс, и вообще Иван Жадан народу очень понравится. И вот так случилось, что у нас получилась огромная разница в возрасте – моему папе сейчас было бы 104 года, представляете? Моей подруге Ксении Триполитовой в Париже – 100 лет. Вот, я окружен такими, можно сказать, привидениями из прошлого, и живу в этом совершенно иллюзорном мире. Хотя публично я окружен всеми звездами шоу-бизнеса, всеми модельерами, но, возможно, это и не часть моей жизни – вот как интересно. А та жизнь, которая была реально моя и моей семьи, она осталась в очень далеком прошлом. И поэтому я и стал историком моды, поэтому я так интересуюсь историей, пишу книги, написал их очень много, делаю выставки.

Фекла Толстая:  Около 30!

Александр Васильев:  Да, мне повезло, открою вскоре потрясающую выставку на ВДНХ, 5 ноября, посвященную столетию моды в России, из моей коллекции. В общем, для меня это очень важно собрать каким-то образом.

Михаил Козырев:  Я бы хотел начать наш следующий фрагмент с воспоминаний нашего гостя о своей маме, а пока давайте послушаем тот самый романс Чайковского «Мы сидели вдвоем» в исполнении Ивана Жадана.

Звучит музыка.

Михаил Козырев:  Про маму хотел бы я услышать – мало того, что, как я понимаю, она приносила в семью дух театра – так же, как и Ваш отец – но она потом еще и учила многих выдающихся артистов. Рсскажите о ней.

Александр Васильев:  Это правда – моя мама была актриса, студентка первого выпуска школы-студии МХАТ. Этот выпуск был легендарный, она закончила школу-студию в 47-ом году – это был такой год послевоенный, а поступила в 43-ем году, можно сказать, в самые тяжелые военные моменты, перед этим проучившись год в авиационном институте, но не полюбив авиацию. Свой талант она развивала в детстве: играла в любительском театре, будучи в лагере Артэк, в эвакуации на Алтае в Белокурихе, где волею судеб находился Камерный театр с Таировым и Алисой Коонен. И на детский спектакль пионерлагеря пришла Алиса Коннен с Таировым и увидели на сцене мою маму. И Алиса Коонен сказала: «Девочка, ты должна учиться и стать актрисой», – представляете! Она увидела ее в селе Белокуриха, это сейчас горный курорт на Алтае, очень популярный. Мама сначала захотела отдать патриотический долг войне и стать авиатором, но это ей совершенно не подходило  по характеру, и тогда она вторым заходом поступила в школу-студию МХАТ. Обладая уникальной внешностью – каждый говорит про свою маму, что она была красавица. И это очень хорошо известно. Если кто хочет убедиться, пусть найдет в интернете Татьяну Ильиничну Гулевич – это польская фамилия, хотя многие считают, что еврейская – но не еврейская. К сожалению для меня, потому что, может быть, мой бизнес шел бы тогда лучше.

Михаил Козырев:  Гулевич-Васильева?

Александр Васильев:  Гулевич-Васильева по мужу, по второму браку – первым браком она была за своим однокурсником, режиссером Виктором Карловичем Монюковым, который был немецкого происхождения, его фамилия была Франке, но во время войны быть Карловичем Франке никак нельзя, и поэтому он стал Монюковым. Мама была Манюкова Елена Константиновна. Он был красавец, но брак не задался, потому что он был слишком красив и нравился многим женщинам. Тогда мама познакомилась с моим папой. Он был художником и работал в Центральном детском театре, куда она попала после распределения. А попала она туда после распределения, потому что в 47-ом году во МХАТ прекратили брать молодых артистов с нерусскими фамилиями. Потому что в ту пору шла борьба с космополитами, и так как на курсе были девочки с разными фамилиями, несмотря на то, талантливы они или бездарны, с нерусской фамилией попасть во МХАТ было нельзя. Хотя она готовила Нину Заречную во МХАТе, чтобы играть в «Чайке» главную роль. И эти репетиции прекрасные шли в это время, но, увы, с фамилией Гулевич, так же, как ее приятельницам с фамилиями Миньковская – польская, Шефер и Фрид – еврейские, не удалось попасть туда.

Михаил Козырев:  Без шансов.

Александр Васильев:  Без шансов, они ушли в Центральный детский, где таких артистов брали.

Фекла Толстая:  Простите – вы сказали, что это легендарный курс – кто там еще учился, кто преподавал?

Александр Васильев:  Из артистов – во-первых, их диплом подписала Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Им преподавали Качалов, Литовцева, они встречались по молодости лет еще с Василием Ивановичем Немировичем-Данченко, манеры преподавала княжна Вяземская, их учили МХАТовские актеры с самого основания художественного театра – и результат был очень хороший.

Михаил Козырев:  Прервемся ненадолго.

Михаил Козырев:  Я очень удивился, когда узнал такую деталь – Вы еще в школе дали себе обещание, что если в 80-е годы в стране не случится какой-нибудь переворот, революция, вы все равно уедете.

Александр Васильев:  Я так и сделал.

Михаил Козырев:  И в результате выполнили свое обещание. Как может школьнику прийти в голову, что картина окружающего мира настолько порочна, несправедлива, и духота такая, чтобы дать себе такое обещание?

Александр Васильев:  Я всегда хотел учиться, и в ту пору, когда я жил студентом, школьником в СССР, никаких знаний по истории моды получить было невозможно. Во-первых. Моды в СССР особо не было, несмотря на то, что существовал и Дом моделей общесоюзный, и более, чем в пятидесяти городах, были свои Дома мод, но они были несколько заскорузлые. И, конечно, да простят мне их бывшие сотрудники, модели всегда были вторичны, а не первичны. Потому что моду диктовал Париж, им присылали такие специальные кальки того, что публиковал журнал Elle, журнал Vogue и другие, с грифом служебного пользования – они у меня есть. Их ксерили, и рассылали во все Дома моделей – тогда еще не было электронной почты – и там должны были по этим мотивам, снабдив все русскими народными узорами, пускать одежду в производство. Но дело не в том, что они плохо рисовали – хорошо рисовали, и хорошо кроили, и хорошие там были манекенщицы – только этому не было никакого хода, их не выпускали массово. В этих домах моды иногда одевались актрисы – это было очень выборочно, а как только доходило до серийного производства, тут директора фабрик снимали все карманы и пуговицы, хлястики и воротники и говорили, что надо модель упростить. А когда ее упрощали, то смотреть на это без слез уже было невозможно.

Михаил Козырев:  Законодателем мод для советских женщин, насколько я помню, был журнал «Burda Moden».

Александр Васильев:  Это только начиная с 88-ого года. Мы говорим о другой эпохе – только при Горбачеве стали его выпускать, а до того был «Rigas Modes», эстонский журнал «Силуэт» и «Модели сезона». Были советские, московские журналы, но все равно это было покрыто какой-то аурой. Тем более мода могла быть для женщин, для мужчин она не могла быть, потому что это отвлекает от строительства коммунизма – какая тут мода?

Михаил Козырев:  Строить коммунизм в модной одежде невозможно в принципе!

Александр Васильев:  И, как результат, попав в Париж в 82-ом году, я женился на француженке. Очень симпатичной девушке, и поступил тут же, в том же году, в школу Лувра. Это была моя мечта – учиться на отделении «Интерьеры больших дворцов», так называлось отделение. Мы изучали историю искусства в преломлении к истории мебели – для меня это было очень много. Учился я там очень коротко, только год – по той простой причине, что мне не на что было жить, я все время прогуливал занятия!

Михаил Козырев:  Такая сказочная история, она все-таки прерывается в Вашем случаи на пении на улицах – это тоже приходилось делать?

Александр Васильев:  Я Вам рассказывал – мне действительно было не на что жить, и когда приехал мой приятель словак Саша Хома, теперь живущий в Сингапуре, мы  вместе с ним пели, потому что нужно было заработать денег для него и для меня, просто надо было кушать на что-то.

Михаил Козырев:  Где вы пели? И я еще репертуар хочу узнать.

Александр Васильев:  «А я иду, шагаю по Москве», и «Дорога длинная» мы пели, «Ехали на тройке с бубенцами» – это все было прекрасно, у нас был большой успех.

Михаил Козырев:  Где это было, в каких местах?

Александр Васильев:  Мы пели только в шикарных кафе.

Михаил Козырев:  Метро?

Александр Васильев:  Ну, что Вы, в метро плохо платят! «Гог и Магог», знаменитая «Флора», «Кафе де ля Пэ» – мы пели перед теми кафе, где была богатая публика. Где давали.

Фекла Толстая: А, все-таки не в кафе, а перед дверями кафе?

Александр Васильев:  Перед, конечно! Пока люди сидят на террасе, их развлекают. Сейчас этого меньше.

Михаил Козырев:  Это Париж?

Александр Васильев:  Париж, Париж – и тогда можно было  хорошо получать. А так как тогда не было никаких русских туристов, 83-ий год – какие русские туристы, не было и никаких русских исполнителей, мы с нашим русским репертуаром получали потрясающие чаевые, особенно за «Калинку-малинку», потому что «Калинка-малинка», «Под сосною», и так далее, это все было так красиво. Мы были молоденькие, стройненькие, хорошенькие, одеты все в косоворотки, в сапогах – я разработал костюмы, у нас было хорошо!

Михаил Козырев:  Серьезно подошли к процессу!

Александр Васильев:  Я ходил с матрешкой, собирал деньги в матрешку: открывал матрешку, туда клали деньги. И мы делали очень хорошую выручку,  настолько хорошую, что мне не стыдно сказать – за вечер мы собирали 300 франков. В ту пору – это были колоссальные деньги, можно было жить неделю смело!

Михаил Козырев:  Насколько сложно Вам было перебороть внутреннее, не знаю, ощущение неловкости.

Александр Васильев:  Какая неловкость?

Михаил Козырев:  Выйти прям, и начать петь.

Александр Васильев:  Знаете, самое трудное было спеть впервые в метро, потому что мы стеснялись петь в метро. Наша очень хорошая приятельница, Аллочка Гладилина нам помогала со своей цыганской юбкой. Это было трудно, но когда мы поняли, что в метро мало дают, мы перешли на улицы – на Сен-Жермен, на Елисейские поля – и очень хорошо зарабатывали, стали веселыми, стали задорными.

Михаил Козырев:  Тот самый тяжелый момент адаптации, который в жизни каждого уехавшего человека все равно есть, он у Вас был крайне коротким. Так, чтобы не было денег на ужин, такого масштаба было бедствие?

Александр Васильев:  Я вам скажу – я через два месяца после приезда в Париж получил работу театральным художником, и уже оформлял спектакли. Я больше помогал моему словацкому другу, потому что у него не было ни копья, а у меня уже шли спектакли в Париже! Поэтому я себя чувствовал парижанином новой закалки, мне это все было как-то задорно.

Фекла Толстая:  Скажите, ну смотрите: вы выросли в семье театрального художника, вы сами получили образование и работали и в Союзе театральным художником – и потом парижские сцены. Насколько это были разные типы работы – советские спектакли и парижские?

Александр Васильев:  Я вам расскажу: дело в том, что все советские театры имели необычайно раздутый штат. Там было такое количество сотрудников, например, в костюмерной – закройщиц, руководительниц, заведующих складами, в цехе постановочном – такое количество осветителей, реквизиторов, бутафоров, что делать спектакли в СССР было очень легко, потому что тебе все помогали. Были, наконец, уборщицы, были, конечно, Всякие билетеры, контролеры. Во Франции не так: все театры минимальным количеством людей обходятся. Для меня был золотой пример, я одно время работал в Швейцарии, в 89-90-ом году, в оперном театре маленького очаровательного швейцарского города Люцерна, где Достоевский в свое время живал.

Фекла Толстая:  И Толстой там бывал.

Александр Васильев:  И Толстой тоже, простите, графиня, что мы его вспомнили.

Фекла Толстая:  Просто у него есть рассказ даже «Люцерна».

Александр Васильев:  И что особенно было интересно, что в этом театре в администрации работало всего 3 человека: директор, финансовый директор и секретарь их – вот это была администрация. Вот это было по-моему.

Михаил Козырев:  Вас наоборот это вдохновляло?

Александр Васильев:  Меня это вдохновляло. И когда я стал работать во Франции, то там не было никого, и мне сказали: «Вы художник, но вы должны еще и закупить все декорации».  Я сказал «А где я буду закупать эти материалы?»

Михаил Козырев:  Как-то сами?

Александр Васильев:  А мне сказали: «Как-то сами, вы же у нас на контракте», – платили-то много – «Вы должны сделать весь реквизит, а после этого Вы еще должны помыть полы в том цехе, где работали со своими портными». Мерзавцы! Но для меня это было болезненным испытанием, потому что у меня была гордость – я сын академика, что я буду полы мыть! Ничего, помыл! Зато знаете, как я хорошо мою полы! Как я хорошо мою окна! Как я хорошо руковожу моей прислугой – у меня много прислуги в разных домах, потому что, не скрою, у меня несколько домов, и везде есть своя прислуга – слежу-у!

Михаил Козырев:  То есть этот короткий опыт мытья полов и еще и выдал Вам.

Александр Васильев:  Я говорю – это что за мытье окон?

- Михаил Козырев:  Выдал вам уважение к труду человека?

Александр Васильев:  Вообще, я считаю, что любой труд очень почетен. Я даже сейчас склоняюсь к мысли, что даже торговля телом почтенна, хотя это выше моих представлений о морали. Но когда я смотрю на этих тружениц, я понимаю, что, может, это тоже неплохо. Вот сейчас в музее Д’Орсе, в Париже идет выставка «История проституции в искусстве».

Михаил Козырев:  Это, кстати, очень интересно.

Фекла Толстая:  Треть коллекции музея Д’Орсе, она прекрасно в тему укладывается. И как они вдохновляли художников-импрессионистов, в любой эпохе, слушайте, я предлагаю осторожно сменить тему, пока нас не обвинили.

Михаил Козырев:  Это фундаментальный драматический кусок.

Фекла Толстая:  Нет, я про проституцию.

Михаил Козырев:  Я об этом и говорю – это драматичнейший. И потом, какое  количество великих литературных героев этой профессии.

Александр Васильев:  Абсолютно! А какое количество женщин затем стали просто королевами красоты, которые прошли такой путь. Какое количество из них стало актрисами, многие стали женами великих людей – это тоже ведь.

Фекла Толстая:  Я не очень хорошо знаю эти списки, но Вы считаете правильным их обнародовать? Они сами ведь это, естественно, скрывали.

Михаил Козырев:  Это правильно – отдать дань уважения.

Александр Васильев:  Это правильно только после их смерти.

Фекла Толстая:  О, причем же здесь смерть? Разве смерть может быть поводом к тому, чтобы испортить репутацию?

Александр Васильев:  Абсолютно – она прощает все.

Фекла Толстая:  Не-ет! Я вам не прощу после смерти разглашение чего-либо.

Михаил Козырев:  Вернемся к мытью  полов.

Александр Васильев:  Давайте.

Михаил Козырев:  Вот эта форма существования в театре, в котором все зависит от Вас, и Вы полностью несете ответственность за Ваш сегмент деятельности, эта французская модель Вас полностью устроила?

Александр Васильев:  Сначала меня шокировала, но потом я втянулся – спектакли шли один за другим, я все-таки оформил около 120 спектаклей,  у меня очень хороший послужной список. Но уже в 85-ом году меня пригласили в Исландию в национальный театр – страна хоть и маленькая, но я уже был совершенная звезда, и потом, в королевский балет, из Фландрии, в Бельгию.

Михаил Козырев:  Там есть еще одна потрясающая страница – я хотел бы услышать про Латинскую Америку.

Александр Васильев:  У-у! Ну что Вы, это было великолепно! Погодите, ну при чем здесь, сколько лет я работал в Гонконге, сколько лет в Токио, сколько лет в Сингапуре, сколько лет в опере Анкары, Стамбула, сколько лет я проработал в Сантьяго в Чили, в Северной Америке, в США, в Канаде, Австралии – у меня очень большая карьера, можно сказать, затяжная. В Чили мне повезло, меня туда привез мой учитель, можно сказать, и защитник моей карьеры Валерий Подов, бывший солист Кировского театра, который попал на Запад в результате неудачной эмиграции в Израиль. Но он все-таки оказался вместе со своей женой, солисткой Галиной Рогозиной, моей ближайшей подругой, за границей, взял меня сразу под свое крыло и очень многому научил, потому что он был звезда. Он работал с Рудольфом Нуриевым, он ходил в собольих шубах, ездил на шикарных Мерседесах и владел яхтой, и на меня это все произвело огромное впечатление, хотя он очень профессиональный, и высокохудожественный человек. Он живет сейчас в Израиле и руководит своим балетным театром в Аждоде – маленький городок, «Театр Валерия Панова», балетный театр. И с ним я очень много проработал – его пригласили делать балет «Диод», один из шедевров той эпохи на музыку Шостаковича в Сантьяго. Но Валерий, к сожалению, из-за своего неуживчивого характера в Чили не понравился, а я очень понравился, и меня там и оставили на работу, и я очень-очень много сезонов…

Михаил Козырев:  Какой это год?

Александр Васильев: Я начал в 90-ом и закончил в 2006-ом – ну не то, что я каждый сезон…

Михаил Козырев:  Вы видели еще хунту?

Александр Васильев:  Ну, я застал – дочка Пиночета у меня училась.

Фекла Толстая:  Как это училась?

Александр Васильев:  Ну, я же преподавал историю моды, я преподавал на четырех языках – по-испански, по-французски, по-английски и по-русски, знание языков позволило мне вести лекции на разных языках.

Михаил Козырев:  И к вам приходила учиться дочка Пиночета?

Александр Васильев:  Но я-то ее видел как ученицу с первого ряда, я больше ничего не знаю – мне однажду сказали: «А вот дочка, очень приятно».

Фекла Толстая:  На всякий случай сказали?

Александр Васильев:  На всякий случай, очень мило. Но я застал – это было тяжелое ощущение хунты, я вам скажу, почему: во-первых, везде стояли автоматчики, на каждом углу. Люди были одеты в черное, очень строго, ходили ровно по прямой, и все это было дико аккуратно. Было очень вкусно при хунте, очень хорошо работали рестораны, очень хорошо работали магазины, Чили экономически очень сильно поднялся, но вопросы, конечно, свободы слова были совершенно закрыты. Как только Пиночет ушел, началось воровство на улицах, начались разбои, начались проблемы с образованием – но Чили все равно процветает.

Михаил Козырев:  Качество еды ухудшилось?

Александр Васильев:  Нет. Чили до сих пор думаю, самая богатая страна в Южной Америке. Это маленькая Швейцария, если бы Вы туда попали, вы бы поразились уровню градостроения, торговли и образования.

Михаил Козырев:  Как они сегодня относятся к истории этого переворота? И к Пиночету?

Александр Васильев:  Половина на половину. Одни забыли уже давно – другие совершенные пиночетисты.

Михаил Козырев:  Пиночет – самое лучшее, что случилось с нашей страной?

Фекла Толстая:  Эффективный менеджер.

Александр Васильев:  Да. А другие говорят: «Пиночет нам испортил всю жизнь. Поэтому как во Франции: 50% – налево, 50% – направо. И это переделать нельзя – это только в России 87% в одну сторону.

Фекла Толстая:  Подождите, 86% было недавно!  

Александр Васильев:  Ну Вы поняли, в общем, я ошибся в цифрах – 86% в одну сторону. Короче, в других странах обычно 50 на 50. И в США то же самое – Вы знаете, что мы сейчас будем обсуждать политический вопрос?

Михаил Козырев:  Можно еще одно? Я такой питаю пиетет к людям, которые говорят на нескольких языках, потому что сам я знаю в совершенстве только английский – это же не четыре языка, на которых вы говорите, вы знаете еще 3 языка?

Александр Васильев:  Да, я знаю турецкий, итальянский, польский, сербский, хорватский – эти языки у меня не в активе – я понимаю каждое слово, я общаюсь на бытовом уровне, но лекцию я прочесть не смогу!

Фекла Толстая:  Почему вы сейчас не работаете театральным  художником?

Александр Васильев:  Я думаю, что стиль сильно поменялся – в 21 веке, во-первых, нет бюджета, во-вторых, все делают о современности. Все переносят в наши дни – например, не так давно я получил очень заманчивое предложение от театра имени Моссовета – господин Яценко предложил мне сделать «Горе от ума». Но когда выяснилось – это будут современные костюмы, а что я понимаю в современных костюмах? Я бы сделал исторические костюмы,  но, думаю, что по моей квалификации, скорее, Большой театр. Малый театр мне подходит. Я бы поработал и в том, и в другом, но многие думают – наверное, Васильев очень дорогой, наверное, очень требовательный – я много чего слышал. Но я все-таки делал в России немало – у меня в Новосибирске идет «Баядерка» с моими костюмами и декорациями, в театре Оперетты идет «Цезарь и Клеопатра» – мюзикл, в котором  я оформил декорации и костюмы, в Табакерке идет «Женитьба Фигаро» с моими костюмами, во МХАТе она идет. Я считаю, что свою амбицию удовлетворил. А дальше – молодым везде у нас дорога, тем более есть в России такая вещь, называется зависть: «А раз он каждый день в «модном приговоре», и так у него работы полно, чего еще к нам приглашать». Тем более меня очень трудно задвинуть в угол, понимаете? Есть такой тип режиссеров, которые бы хотели, согласитесь, сделать на свой лад.

Михаил Козырев:  Это правило – режиссер все-таки главный. Они хотят увидеть сценографа и декоратора продолжением.

Александр Васильев:  Мне тоже должно сказать, вложить какой-то свой вклад, а без этого, может, мне и не так интересно.

Михаил Козырев:  Я хотел – как, по Вашему ощущению, как Вы формулируете для себя, что Вы взяли от папы, а что от мамы?

Александр Васильев:  Я от мамы и папы взял трудоспособность – они были очень-очень трудолюбивыми людьми, они очень много работали – папа уходил в 9 утра в мастерскую, приходил в 9 вечера из мастерской. Он постоянно писал картины, он очень был творческим человеком. Мама без конца преподавала в школе-студии МХАТ, она была педагогом по сценической речи, она воспитала сотни актеров, поставила им дикцию и правильную речь, и мне это тоже перепало.

Михаил Козырев:  Наших гостей в том числе, Лиепу, и Андриса, и Илзу.

Александр Васильев:  Да, и Андриса, и Илзу, и ее ученик был Цискаридзе Коля, и Вова Деревянко – многие, потому что она параллельно преподавала мастерство актеров в Большом театре в НАХУ, то есть в хореографическом училище.

Михаил Козырев:  Что от нее в Вас?

Александр Васильев:  Любовь к истории – моя мама обожала историю своей семьи, потому что фамилия Гулевич – это старинная польская шляхетская фамилия, которая попала сначала  в Волынь, потом в Вильню, потом в Молодечну, тогда принадлежавшую Польше – это сейчас это Белоруссия, а раньше-то было Великое княжество Литовское. И там была Речь Посполита. И в детстве со мной только по-польски разговаривали, когда я жил в Вильне, у нас даже по-русски никто не разговаривал в Литве, когда я жил в Вильнюсе.

Фекла Толстая:  Там Ваши бабушка-дедушка жили?

Александр Васильев:  Брат дедушки, потому что я не застал дедушку – брат дедушки и его супруга. И в том месте под Вильнюсом, где сейчас у нас имение, которое называют не имением Васильева, а «дачкой – такая дачка, построенная в 12-ом году, так вот, она была построена на земле помещика Миллера, у нас красивый гектар земли вокруг – дачи такие не бывают. Поэтому…

Фекла Толстая:  А это Вам перешло по наследству, или вы купили?

Александр Васильев:  Реституция – ведь старым помещикам в Литве выдают то, что было у них раньше.

Фекла Толстая:  Ух ты!

Александр Васильев:  Поэтому вот – и это восточная Польша потом стала Литвой. Вы знаете, что по пакту Молотова-Риббентропа передали этот вильнюсский коридор Литве вместе с танками советскими, и все это был интересный момент истории, а другая часть отошла к Белоруссии, ведь Польша-то была вплоть до Минска, и в детстве у нас была только польская прислуга, потому что моя тетка была балериной в Большом театре в Варшаве, Зофья Верницка, Зофья Феликсовна Верницкая. В детстве до 7 лет моим вторым языком после русского был польский язык – это хорошо или плохо?

Михаил Козырев:  Это замечательно!

Александр Васильев:  Вам понравилось?

Фекла Толстая:  Мне очень это близко, потому что я полонист, и очень люблю Польшу.

Александр Васильев:  Мы созданы друг для друга.

Фекла Толстая:  Конечно, и, конечно, Польша всегда в советские…

Александр Васильев:  И потому Магда Лукашевич, Вам так понравилось ее наследство!

Фекла Толстая:  Да!

Михаил Козырев:  Короткую паузу – и вернемся.

Звучит музыка.

Михаил Козырев:  Мы только что слушали в исполнении польского вокального женского ансамбля  «Филиппинки» «Валентино твист» – это было особое пожелание нашего гостя Александра Васильева – почему?

Александр Васильев:  Потому что в 63-ем году, как Вы знаете, Валентина Терешкова покорила космос, и началась новая эра космической моды. Многие женщины в Европе поверили, что, раз полетела одна, вскоре полетят толпы, и все будут ходить в сапогах от Курежа, в скафандрах от Кардена, и будут встречаться с кем – с инопланетянами. И, конечно, танцевать твист. Поэтому польская музыка в 60-е годы была воплощением Запада, конечно, огромное количество исполнителей из Польши, включая Анну Герман, которая полькой не была, а была немкой, фамилия об этом говорит, но жила в Польше – нельзя было на этом акцентировать внимание, это была та часть силезских немцев, которые отошли к Польше. И при этом она считается польской певицей.

Фекла Толстая:  Но, все-таки, она  полька.

Михаил Козырев:  По образованию!

Александр Васильев:  По воспитанию – она полька, но, с этой фамилией она никогда не смогла бы сделать в Польше большую карьеру.

Михаил Козырев:  Но стала самой любимой певицей в Советском союзе.

Александр Васильев:  Ну как, у нас любят польские фамилии – у нас Эдита Пьеха, Понаровская – это нравится народу, когда есть чуть-чуть чего-то иностранного, правильно?

Михаил Козырев:  Если бы еще политики наши испытывали такое же чувство любви к польским политикам, как народ наш испытывает любовь к польской культуре, было бы вообще замечательно.

Александр Васильев:  Это  действительно так, и в то время – Кабачок «13 стульев», польский юмор, польские моды, магазины.

Фекла Толстая:  «Кобета и жиче»

Михаил Козырев:  Что  такое «Кобета и жиче»?

Фекла Толстая:  Это такой?

Александр Васильев:  «Женщина и жизнь».

Фекла Толстая:  Это очень популярный и очень хороший журнал по-польски.

Александр Васильев:  И «Пшекруй» помните?

Фекла Толстая:  «Пшекруй» я помню.

Александр Васильев:  «Пшекруй» – ездил в этот польский магазин – все ездили туда, и все хотели покупать, и в то время в Москве в театре Моссовета шел спектакль, он назывался «Сверчок тук-тук», и там был тоже польский юмор. Играли – вся музыка была польская этого ансамбля «Филиппинки», все сходили с ума по «Филиппинкам», я танцевал твист каждое утро, мне было 4-5 лет, когда  все это я слышал, и до сих пор я обожаю. Я понимаю, что они все пенсионерки уже, «Филиппинки», если я с ними встречусь.

Михаил Козырев: «Филиппинки», я обращаю внимание – это не национальность, это название ансамбля польского.

Александр Васильев:  Они пели прекрасно. У них были очень нежные девичьи голоса. Моя жизнь была сильно связана в детстве с польской культурой – супруга моего дяди была польской балериной из Варшавского Большого театра. Она после получила орден Белого орла – самую высокую награду в Польше – за то, что организовала в Литве, в Вильнюсе, польский национальный ансамбль «Вилия», ансамбль народных танцев, и путешествовала с ним очень много и в Польше тоже. Ее там очень любят, и она даже снималась в довоенном кино, есть такой фильм 30-х годов, где она играет маленькую балеринку. В общем, мне было так приятно жить в одном доме с польской киноактрисой, да еще и балериной.

Михаил Козырев:  Польской иконой.

Александр Васильев:  Ну, может, не иконой – потому что она была ученицей все-таки Брониславы Нежинской – это на меня производило огромное впечатление, и поэтому, мы уже говорили об этом – польский язык был частью моей культуры, детской культуры.

Фекла Толстая:  У нас остается очень мало времени.

Александр Васильев:  А мы еще вернемся. Мы получим тысячи звонков,  у нас будет такой великолепный рейтинг, что они скажут – зовите опять Васильева. Я же знаю, чего хочет женщина. Женщина хочет счастья, а мужчина хочет победы. Поэтому мужчина с женщиной никогда друг друга не поймут, счастье и победа – две вещи несовместимые. Победа – это всегда над кем-то, а счастье не требует превосходства.

Фекла Толстая:  Какая замечательная формула.

Александр Васильев:  А Вы никогда так не думали?

Фекла Толстая:  Я никогда так не формулировала это.

Михаил Козырев:  В понятие победы над кем-то вы включаете еще и понятие победы над самим собой?

Александр Васильев:  Часто и над самим собой – победа в спорте, победа в сексе, победа в бизнесе, победа в войне, победа на рыбалке, победа – это мужская идея: я должен быть победителем. А женщина хочет счастья, но в понятие счастья каждая вкладывает свое – тут мир женщины разнообразен! Кому-то приодеться, кому-то, наоборот, одержать победу над всеми другими женщинами, кому-то завоевать аудиторию, кому-то выйти замуж серию раз, кому-то  преуспеть в карьере – все по-разному.

Фекла Толстая:  Какие у нас замечательные философские разговоры пошли.

Александр Васильев:  Я люблю про это.

Фекла Толстая:  А  я хотела сменить тему, надеюсь, вы это тоже любите. Я хотела бы Вам предложить вспомнить какие-то вещи из детства, какие-то вещи, которые Вы помните в связи с отцом.

Александр Васильев:  Можно я одну вещь вспомню? Домашний жираф.

Михаил Козырев:  У Вас была няня Клава Печенкина?

Александр Васильев:  Да. Клава Печенкина была очень смешная. Клава Печенкина говорила: «Татьяна Ильинична, Татьяна Ильинична» – так звали мою маму – «А в Москве ведьмы есть?» – «Нет, что ты, Клава!» – говорила мама – «Какие ведьмы»? – «Ха! А у нас в деревне Кулевка Горшеченского района ведьма есть! Вот я вам историю расскажу: сидим мы с мамкой в избе щи хлебаем. Вдруг к нам собака забежала, круг вокруг стола сделала, и выбежала! Мать моя эту бабу знала!» – то есть она была уверена, что какая-то женщина обратилась собакой, забежала подглядеть, как они хлебают щи, и выбежала – вот она, темнота народная.

Фекла Толстая:  Это не темнота, мне кажется – это замечательная народная культура.

Михаил Козырев:  Воображение народное.

Фекла Толстая:  Это очень-очень стройная, интересная, чудесная система, которая предполагает и такое.

Александр Васильев:  Такие превращения.

Михаил Козырев:  А жираф-то что?

Александр Васильев:  А жираф, она его все время складывала в детский ящик с игрушками, сгибая в шее, пока не сломала проволоку, которая голову держала. Я так переживал, потому что этот жирафик был моим дорогим, любимым, я его очень ценил, я не понимал, что можно сделать операцию, вставить туда какой-то шипчик – это для меня было очень трудно.

Фекла Толстая:  Сейчас бы вы это сделали?

Александр Васильев:  Сейчас я бы это сделал!

Фекла Толстая:  Вы чините?

Александр Васильев:  Я, во-первых, люблю реставрировать, потом, у меня много реставраторов работает – у меня же есть музей, 55 000 единиц хранения костюмов, понимаете. Мы  говорим про детство, а моя жизнь совсем другая сейчас. Я должен все это чинить, У меня огромное количество реставраторов бисера, кружева, вееров, графики, живописи.

Михаил Козырев:  Они специализируются – каждый реставратор, один чинит только веера, например?

Александр Васильев:  Каждый специализируется, да: только веер, только вышивки бисером. Причем они делятся по калибру бисера – некоторые реставрируют, например,  вещи первой половины 19 века, а некоторые только второй, это зависит от габарита иголки, от наличия соответствующего бисера – так что вы не думайте, это очень все сложно.

Михаил Козырев: А реставраторы крупного бисера, они свысока не смотрят?

Александр Васильев:  Наоборот, все наоборот – реставраторов мелкого считают…

Фекла Толстая:  Так вот, мир вещей вашего детства, если можно – что любили Ваши родители?

Александр Васильев:  Я в детстве очень любил ходить по помойкам, потому что помойки были – вот как вы тогда нашли наследство Магды Лукашевич, я находил огромные архивы старинных фотографий, альбомов, сундуки с кружевами.

Фекла Толстая:  Это где – на фрунзенской помойке, на Арбате?

Александр Васильев:  Нет, это все было в районе Пречистенки, Староконюшенной, Сивцева Вражка – все это выносилось. Потом, я же работал бутафором в театре «Современник», в 16 лет! В районе Чистых прудов столько выносили вещей, и я все это собирал, и у меня было такое наследство, и на все я делал бирки – я очень дотошный, ко всему делаю бирочку, чтобы потом вспомнить. где я это взял, какого числа нашел, и что это такое – это мне, конечно, помогло создать мою детскую коллекцию, потому что уже в 16 лет меня публиковал и в журнале «Юность» – «Никуда не деться от Сани Васильева», знаменитая статья Ани Малышевой, и рассказывали обо мне, мол, вот растет такой коллекционер старины. И, действительно, мне все это очень нравилось. Я расклеивал объявления в детстве – «Куплю старинные платья, зонтики, утюги, сонетки». И мне приносили, и я отвечал на эти звонки, звали – приходите.

Фекла Толстая:  Ваши родители как к этому относились?

Александр Васильев:  Обожали. Мой папа мне помогал все время деньгами, потому что в ту пору он был человеком дальновидным. Будучи академиком и художником очень востребованным и обеспеченным, он мне сделал на 16 лет великолепный подарок, он сказал: «Тебе на шестнадцатилетие» – не упадите со стульев – «Пять тысяч рублей». Тогда это была цена дачи, советские 5000 рублей – это было что-то немыслимое.

Фекла Толстая:  Это не Волга – это две Волги!

Александр Васильев:  Да, две Волги, и эти деньги я вложил в  свою коллекцию. Я вел список, и покупал – на эти деньги были куплены такие картины, такие бисерные сумки, такие веера, такие портбукеты – я стал вкладывать. Когда он увидел, что все деньги разумно вложены – у него самого не было на это времени, он мог деньги заработать, но не имел времени их потратить – в мои 18 лет он сказал: «Я делаю тебе другой подарок, еще 5 тысяч рублей».

Фекла Толстая:  А где все это хранилось?

Александр Васильев:  В Москве, на Фрунзенской набережной.

Фекла Толстая:  У Вас, просто, в квартире, в этой небольшой квартире?

Александр Васильев:  Да – но потом мы переехали в большую квартиру, в генеральскую квартиру, где раньше жил народный артист Белокуров со своей прекрасной женой, красавицей-якуткой Кюной Игнатовой – они тогда разошлись, потому что Белокуров дико пил, а у Кюны Игнатовой был роман с актером Александром Диком, они – что-то я плохо рассказываю?

Фекла Толстая:  Нет, я очень волнуюсь, когда семейные тайны выдают в эфире, я беспокоюсь.

Александр Васильев:  Почему, это было написано все в журнале «История». Я не так давно прочел больше деталей, чем я знал. Там все было описано про Дика и про Кюну, и про ее красоту. Часть ее платьев сын мне передал в музей – я очень счастлив, она действительно была красивая очень, видная женщина, но актерская судьба не так хорошо сложилась, как могла бы быть. В этой квартире, где у нас уже было побольше места, сто метров – в советское время это ого-го какая квартира, там было подсобное помещение, я мог складывать свои сундуки – я постоянно пополнял, пополнял, и мне звонили и говорили: «Вот, есть наследство от актера МХАТ Степана Кузнецова, поторопитесь, я приходил, забирал». Недавно мне сказали, что есть наследство от актера МХАТа Павла Масальского – «Поторопитесь. Иначе все это пропадет», – ну действительно.

Михаил Козырев:  Несколько слов не могли бы Вы сказать о Майе Михайловне Плисецкой – какие ее наряды у Вас?

Александр Васильев:  Великолепная женщина по отношению ко мне – она меня привечала, и привечала в Париже. Я впервые познакомился с этой легендой, когда мне было, может быть, 24 года, это был, наверное, 85-ый год, или мне было чуть-чуть побольше, может быть, 26 лет. Я познакомился с ней в Париже на вечере у графини Де Бугурдон, которая вела светский салон. Туда пришла Майя Михайловна – я страшно дрожал, потому что для меня это была невероятная величина, она со мной очень ласково поговорила, и сказала: «Нарисуйте для меня эскизы к балету «Чайка» к роли Нины Заречной.  Я буду это ставить в Риме». Она так это и не поставила, это была только задумка, ведь она в Риме очень коротко оставалась директрисой балета. Но я сделал эти эскизы, присутствовала при этом ее перевозчица Лили Дени – она жива, живет в Париже, ей около ста лет. Она сказала, что это прекрасно, она каждый эскиз мне подписала. Они у меня хранятся, у меня масса фотографий с ней, так что не то, что мои домыслы.

Михаил Козырев:  Потом же эти эскизы Вам помогли?

Александр Васильев:  Они помогли, я их стал всем показывать, и она сказала: «Вы должны работать в балете», – и так я попал к Валерию Панову. Когда я принес эскизы Майе Плисецкой, подписанные ею, он сказал: «Я тебя беру не глядя, потому что Майя для меня – богиня, и такая репутация, которая ничем не может быть заменена». Затем я сошелся очень близко со всей ее семьей – я много работал с Азарием Плисецким, ее родным братом, в Японии с ним работал, делал «Дон Кихота» с ним, делал «Ромео и Джульетту», «Даму с камелиями».

Михаил Козырев:  Коротко – какие ее наряды есть в коллекции?

Александр Васильев: Она мне подарила несколько платьев от Пьера Кардена, который много с ней работал, она была его музой. Правда, поздно она пришла к нему, в 70-е годы – это были модели 70-х годов: платье-радуга, костюм, в котором она получала испанский орден желтый, другой наряд – и особенно костюмчик Chanel, который Коко Шанель ей подарила за то, что она провела мини-демонстрацию моделей в Доме Chanel при жизни Шанель – и этот костюмчик Chanel тоже в моем музее. А впоследствии – вот мир удивительный – дочка Беллы Ахмадуллиной подарила мне еще одно платье Майи Плисецкой, которое тоже принадлежит к концу 70-х годов, к сожалению, без грифа, то есть без марки. Она передавала очень многое Белле, ведь Белла была замужем за Борисом Мессерером, а Борис Мессерер был ее двоюродным братом, и Белла – не то что донашивала вещи Майи, но использовала у себя - а это было слишком маленькое, и Белла в него не влезла, и вот оно до меня дошло. Но Майя обожала дарить – она подарила вещи еще и другой литовской балерине Эгли Шпакайте, и Эгли мне тоже передала эти платья – то есть всего у меня 6-7 платьев Майи.

Михаил Козырев:  Сейчас вернемся.

Александр Васильев:  Ну куда мы исчезнем – мы будем всегда.

Михаил Козырев:  Еще 5 минут общения с Александром Васильевым Вам предстоят.

Фекла Толстая:  Чему, Вам кажется, нужно учить детей, когда они взрослеют? Нужно чему-то?

Александр Васильев:  Да-да – культуре и искусству. Надо водить их в театры, надо водить их в музеи, надо водить их в цирк, надо водить их на выставки, надо водить их на все виды театрального художественного искусства, пока у них не откроется чакра того, что им ближе. Мы никогда не знаем, что полюбит ваш ребенок –полюбит оперу или балет, драму или мюзикл, полюбит ли он – но при этом его надо отвести и на спортивный матч, и в зоопарк для того, чтобы узнать, к чему он склонен. Хуже того, когда родители не развивают и не дают им возможности – они развиваются сами в интернете. А мы с вами знаем, что там есть в интернете –они могут настроиться на плохую волну, волна, которая их научит не тому, что надо. Поэтому я считаю, родители должны в первую очередь уделять детям время. Это время трудно выделить, потому что все заняты, у всех есть другие вещи, но мама или папа должны детей куда-то водить – или вывозить, меня очень много родители вывозили, тогда нельзя было ездить за границу, но возили в советскую заграницу – в Закарпатье, например. Я помню прекрасно, в Литву, в Латвию, я сам ездил в Эстонию, в Крым – это открывало мне – на Днепр. Я помню, очень было все это красиво –в Черкасы. Я это все любил, Я это все ценил – в Петербург. и, конечно, это  развивает очень сознание человека.

Фекла Толстая:  Путешествия?

Александр Васильев:  Я считаю, что это необходимо – и знание языков. Поэтому, если можно ребенка поместить в среду, но никогда не надо забывать и о родном русском, потому что очень многие дети, например, в семьях, где есть два языка, отдают предпочтение иностранному – это ужасно, потому что потом у нас ничего не получается хорошего. Я столько вижу во Франции русских дам с полу-русскими детьми, которые говорят по-русски, потому что мама начала с ними по-французски.

Михаил Козырев:  Меня всегда это удручает.

Фекла Толстая:  Но это, К сожалению, и вопрос истории – в смысле того, как родители видят будущее своих детей.

Александр Васильев:  Это им поможет, язык лишний не бывает.

Михаил Козырев:  Последний вопрос, который мы задаем всем гостям – скажите, пожалуйста, когда, по-вашему, легче было расти – в  ту пору, когда вы были ребенком, или сейчас?

Александр Васильев:  Всегда было трудно.  Вы знаете, вопрос роста всегда нелегкий вопрос, и я не знаю, было ли это проще тогда, когда я был маленький, или сейчас, когда есть огромные возможности и путешествовать, и одеваться – мы очень много времени тратили впустую на поиски одежды - это было глупо, на мечту о загранице, которую можно все-таки посетить. На мечту о кока-коле – у меня была такая мечта, выпить кока-колу – это глупая мечта, мы тратили впустую. но теперь я понимаю, что будущее мира – мне представляется совсем другим, чем я думал раньше, вот что я хочу сказать. раньше мы все были уверены, что необходимо образование, и мы все верили в то, что каждый человек должен поучит образование – Фекла Толстая:  - школу, Б: - какой-то институт, если можно защититься – я, кстати, кандидат философских наук в МГУ, тоже немало.

Фекла Толстая:  О-о!

Александр Васильев:  Да. И таким образом, мы можем каким-то образом развиваться. Сегодня в руке каждого ребенка телефон и интернет, они считают, что разум общий для планеты. Они не хотят ничего читать. учить, изучать – зачем, они говорят слово Ги де Мопассан – и им там сразу вываливается ровно столько, сколько надо ответить на экзамене.

Михаил Козырев:  Это хорошо  или плохо?

Александр Васильев:  Я думаю, это будет новая ступень развития человечества. Люди будут мало знать, но многое уметь с точки зрения обращения с компьютером.

Фекла Толстая:  Не знаю, для меня достаточно спорная мысль, но для меня бесспорно, что мы сегодня говорили с человеком, который очень много знает, очень многое умеет,  в том числе сегодня похвастался, что мыть полы и окна прекрасно.

Михаил Козырев:  И помимо этого может нести счастье – абсолютное счастье я испытывал в последние 2 часа.

Александр Васильев:  Спасибо большое.

Михаил Козырев:  Александр Васильев, историк моды и  замечательный наш гость был последние 2 часа эфира с вами. Спасибо вам большое за то, что уделили нам это время.
  • Maksim
    Maksim
    Приветствую, дорогие! Ну вы уж как нибудь наколдуйте видеозапись сей инфернальной беседы! Опережая события, СПАСИБО!
    23.10.2015 15:53
  • Анна Прошутинская
    Анна Прошутинская
    очень хочется видеозапись этой встречи!! благодарю
    23.10.2015 21:29
  • Кристина
    Кристина
    Ждем видос с нетерпением, уважаемыЙ СД!
    25.10.2015 16:09
  • Жаля
    Жаля
    Спасибо Вам !
    26.10.2015 15:32
  • Ольга
    Ольга
    Спасибо ведущим за очередного прекрасного Гостя! Какое удовольствие "погружаться" в прекрасный русский язык, узнавать удивительные истории и учиться чему-то новому. Когда же появится видеозапись, хочется и звуком речи понаслаждаться?!
    27.10.2015 01:21
  • Галина
    Галина
    Большое спасибо за отличную программу !!!!
    27.10.2015 13:48
  • Лариса
    Лариса
    Спасибо за такого замечательного Гостя- Маэстро! Хочется переслушать эту программу...!)
    27.10.2015 17:41
  • Наталья
    Наталья
    Присоединяюсь к сказанному. Хочется послушать запись интервью.
    30.10.2015 14:19
  • Людмила
    Людмила
    Прекрасное интервью! Песню "Оранжевое небо" пела Ирма Сохадзе. Очень хочется услышать голос 12-летнего мальчика Сани Васильева, который рассказывает сказку "Волшебник Изумрудного города"! Спасибо Александру Васильеву за интересный рассказ !Желаю творческих успехов этому замечательному человеку!
    30.10.2015 22:21
  •  Вадбольский
    Вадбольский
    Культур-мультур радио называется!Это описки такие Бессерер вместо Мессерер ! Завацкий вместо Завадский!!!Корректоров наймите! Стыдно!
    01.11.2015 12:41


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире:
-