Алла Сигалова

Выпуски программы «Отцы и дети» / 20 сентября 2015

"Комплексы являются потрясающей питательной средой для того, что ты делаешь в театре. Без них нельзя. Только эта надломленность, это несовершенство, которое ты в себе чувствуешь, только оно толкает тебя двигаться вперед".


Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя! В эфире очередная программа из цикла «Отцы и дети», у микрофона Фекла Толстая.

Фекла Толстая:  И Михаил Козырев. Мы рады вас приветствовать, и я хочу напомнить, что наша программа – двухчасовой разговор с гостем, которого мы приглашаем, с человеком, обладающим для нас безоговорочным авторитетом, интересным, я уверена, и Вамю Мы расспрашиваем наших гостей об их родителях, об их детстве, об их происхождении…

Михаил Козырев:  О времени и о себе.

Фекла Толстая:  Совершенно верно! И о том, как они стали тем, кем они стали.

Михаил Козырев:  Как они дошли до жизни такой!

Фекла Толстая:  Ты правильно переводишь мои речи, но мы не забываем и о следующем поколении, о том, что нужно, как нужно передавать то, что ты хочешь передать следующему поколению, и как это удается.

Михаил Козырев:  И мы с удовольствием представляем нашу сегодняшнюю гостью – хореографа, актрису, режиссера, засуженного деятеля искусств Российской Федерации Аллу Михайловну Сигалову.

Алла Сигалова:  Здравствуйте, вы так хорошо артикулируете, сейчас думаю – как до них дотянуться!

Фекла Толстая:  Так это же профессия такая у Миши.

Алла Сигалова:  Ну да, правильно.

Фекла Толстая:  Мы, зато, жестами ничего не можете выразить – совсем.

Михаил Козырев:  По радио это просто не вполне имеет смысл.

Алла Сигалова:  Я вас очень прошу, пока вы не начали, а можно по имени? Без стеснения, по имени.

Фекла Толстая:  Конечно, это прекрасный эфирный стандарт, когда просто по имени.

Алла Сигалова:  Да, спасибо большое!

Алла Сигалова:  Я В процессе подготовки к программе обнаружил у вас совершенно афористичную формулировку, что воспитание – это, по большому счету, просто атмосфера дома.

Алла Сигалова:  Да, я думаю, что это так.

Михаил Козырев:  Я бы хотел, просто, начать с того, чтобы узнать, какая атмосфера была у вас в доме?

Фекла Толстая:  Когда вы были маленькая.

Алла Сигалова:  Когда я была маленькая – да у меня дома-то не было, не было у меня дома.

Михаил Козырев:  Он был в разных местах.

Алла Сигалова:  Он был в разных местах – я из дома уехала в 9 лет, мама к тому времени уехала из Ленинграда, а я, наоборот, вернулась в Ленинград, и жила, как сказать, сложно объяснить, потому, что меня воспитывала семья, в которой воспитывалась и мама – семья потомков Константина Сомова. Моя мама с несколькими девочками у них воспитывалась, и потом, по традиции, которая передавалась  в этой семье, воспитывалась и я, и еще несколько человек.

Фекла Толстая:  Это ваши родственники?

Алла Сигалова:  Это не родственники.

Фекла Толстая:  Ах, вот как.

Михаил Козырев:  А что это за традиция? У них просто был открытый дом?

Алла Сигалова:  Открытый дом, но вообще, поскольку понятно, что это дворянские корни и род, и прочее, как-то было принято, что дети, такие вот, неродные, тоже воспитывались в доме.

Фекла Толстая:  А можно мы будем задавать вопросы, а если они будут выходить за границы того, что вы хотите рассказывать, вы будете спокойно нам отказывать. А как ваша мама попала в Сомовскую семью?

Алла Сигалова:  Моя мама попала так: она училась в классе, где была непосредственно девочка Сомовской семьи.

Фекла Толстая:  И она оказалась в доме своей одноклассницы?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  А почему? А как же ее родители, ваши бабушка с дедушкой?

Алла Сигалова:  Потому что жили они очень сложно, у них было очень тяжело с деньгами, и сначала ее подкармливали, потом образовывали, а потом…

Михаил Козырев:  Стала частью семьи?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  Это было в Ленинграде до войны, наверное?

Алла Сигалова:  Это было до войны, это было во время блокады, потом мама уехала, то есть ее, как это называется, эвакуировали. Так что – и сразу же после снятия блокады мама вернулась, и, поскольку было совсем тяжело, то эта семья продолжала опекать маму, одевать, кормить, образовывать – да, вот так.

Михаил Козырев:  Что это был за дом? Я имею в виду, была это большая квартира, или… Опишите время и место действия.

Алла Сигалова:  Это была большая квартира, но это была мансарда на улице Писарева, потому что до войны, где-то в конце 20-х начале 30-х, их уплотнили, потом забрали большую квартиру, где жили Сомовы-Михайловы, и они оказались…

Фекла Толстая:  В собственном доме в мансарде?

Алла Сигалова:  Это не собственный дом, их просто туда закинули.

Фекла Толстая:  Скажите, пожалуйста, но ваша мама, – вы свою профессию унаследовали, если можно так сказать, от мамы, ваша мама тоже занималась танцами, хореографией, балетом, – как она к этому пришла, как это началось?

Алла Сигалова:  Это, опять же, произошло, потому что она оказалась в этом доме. А этот дом был полон людей искусства, и каждонедельные походы в Кировский театр были приняты всегда, и когда я была в этом доме, и когда мама была, и воспитание Кировского театра, балета, филармонии, драматических театров – оно так проявилось.

Михаил Козырев:  Вы, как я понимаю, у вас не было альтернативы выбора, кем стать, вы четко понимали, что вы хотите поступить в Вагановское училище, это была ваша конкретная цель на тот период. Какие моменты из вашего детства, из ваших воспоминаний о маме повлияли на выбор профессии? Какой вы помните маму? Помните ли вы ее на сцене?

Фекла Толстая:  Или у станка?

Алла Сигалова:  Конечно же, я помню маму на сцене, но дело даже не в маме, вовсе не в маме, а – сейчас вы сказали, какие воспоминания, и сразу же – это не воспоминания: запах канифоли и пота, такой замечательный, я обожаю, запах старых костюмов.

Михаил Козырев:  Почему канифоли?

Алла Сигалова:  Потому что канифоль – балетная канифоль, ею смазывают туфли, чтобы не поскользнуться.

Фекла Толстая:  То есть, не только смычки.

Михаил Козырев:  Мое детство – тоже запах канифоли, потому что папа был концертмейстером симфонического оркестра, поэтому он дома все время начищал смычок.

Алла Сигалова:  Это начищалось так, а мы ножками это делаем.

Михаил Козырев:  Запах, практически, балетного класса, закулисье.

Алла Сигалова:  Это не запах балетного класса, запах балетного класса – это не приведи Господи, а запах кулис, всего старого, складов костюмов – это очень сладкий запах, очень.

Фекла Толстая:  А что это было за закулисье, куда вы ходили к маме?

Алла Сигалова:  К маме я ходила: она сначала работала в Волгоградском театре музыкальной комедии, потом уехала в Красноярский театр музыкальной комедии, и потом все-таки в Кировский театр, куда нас водили знакомые. И это кулисы Кировского театра.

Михаил Козырев:  То есть, они водили вас не просто смотреть – вы могли попасть за кулисы?

Алла Сигалова:  Да, я могла попасть за кулисы, и этот запах кулис Кировского театра, он – самый дорогой запах.

Михаил Козырев:  Знаете, в моем представлении, по количеству труда, который должен быть вложен в любые профессии на земном шаре, я думаю, балет – в первой тройке. У меня такое ощущение, что это самый, что ни на есть, титанический труд. Вы, когда захотели пойти в балет, и когда поступили, вы вообще представляли себе, какого масштаба труд, и какого масштаба страдания вам предстоят?

Фекла Толстая:  То, что вы видели на примере мамы?

Михаил Козырев:  Красивая картинка – вы представляли, какого масштаба усилия нужно затратить, чтобы потом выйти на сцену?

Алла Сигалова:  Вы знаете, что я вам хочу сказать, у меня вчера была репетиция с Олечкой Смирновой и Семеном Чудиным, и я смотрела на них, и понимала, ведь никто не представляет, что они преодолевают каждый день – через боль, через невозможность встать с кровати, как нужно разогреть мышцы, чтобы они хоть немножко начали работать. Никогда ребенок себе не может представить того, что ему предстоит, никогда.

Фекла Толстая:  А как вы воспринимали мамину работу – как чудо?

Алла Сигалова:  Я видела, что это труд, я это все видела, и травмы видела, но когда ты сама должна это прожить – это совсем другое ощущение.

Фекла Толстая:  Что вам мама говорила, когда видела, что вы стремитесь к этому пути?

Алла Сигалова:  Она очень хотела, она безумная женщина, она очень хотела, чтобы я шла этим путем. И очень переживала, что я ушла, не стала исполнительницей.

Михаил Козырев:  Сказала это вам вслух, или переживала в себе?

Алла Сигалова:  Она переживала сама, и буквально, за какое-то время до моего ухода, она мне сказала, что для нее было горько, что я не стала исполнителем.

Михаил Козырев:  Было в какой-то момент настолько тяжело, что появлялись мысли: «да ну его к чертовой матери, пойду я другим путем, вообще, не хочу, не стоит это таких сил, у меня все тело болит, не хочу вставать с кровати, я лучше пойду мультфильмы рисовать или книжки писать»?

Алла Сигалова:  Я все время хотела работать на кондитерской фабрике.

Михаил Козырев:  Существенно слаще!

Фекла Толстая:  Да, сохранить фигуру, на ваш стан, мне кажется, это такая мечта, которую действительно можно пронести через всю жизнь, потому что вряд ли вы ели сладкое, и едите.

Алла Сигалова:  Я  ела сладкое, и ем садкое, и – конечно, ем, ну как?

Фекла Толстая:  Сейчас пятиминутка женских вопросов: как это у вас получается? Это особенности конституции, или вы потом две недели ничего не едите?

Алла Сигалова:  Во-первых, две недели ничего не ешь после того, как съел килограмм шоколадных конфет; а во-вторых – работы, все-таки, много, через пот все уходит.

Фекла Толстая:  Понятно.

Михаил Козырев: Сейчас огромное количество наших слушательниц заворожено это слушали – как, как это получается.

Фекла Толстая:  И побежали в кондитерскую!

Михаил Козырев:  Так вот оно что! Килограмм шоколадных конфет мне, Сейчас же!

Фекла Толстая:  Две недели ничего  не есть! Вы упомянули, что уехали, когда вам было 9 лет, из дома – в Ленинград. А можно ли из каких-то совсем детских ваших воспоминаний что-то узнать, какие-то картинки выудить?

Алла Сигалова:  Я вам хочу сказать, что я очень болезненно вспоминаю детство, для меня это очень тяжелые воспоминания. И я стараюсь прилюдно – в данной ситуации это прилюдно – не вспоминать детство категорически. Не потому, что оно у меня было плохое – оно у меня было невероятное, счастливейшее, фантастические, и поэтому мне очень тяжело вспоминать о нем. Поэтому стараюсь не говорить.

Фекла Толстая:  Потому что, это же из-за ваших родителей, да?

Алла Сигалова:  Нет, даже не поэтому.

Михаил Козырев:  Просто, что отдал – то растворилось?

Алла Сигалова:  Да, отлично.

Фекла Толстая:  Но наши вопросы не столько об этом, мы хотим выведать что-то.

Алла Сигалова:  Если вы что-то конкретное спросите, я постараюсь конкретно ответить.

Михаил Козырев:  Папа – насколько папа повлиял на вашу любовь к музыке и к театру?

Алла Сигалова:  Папа, папа – папа, во-первых, он повлиял вообще на понимание того, что такое мужчина. Правда, потом мне стали нравиться не такие мужчины, каким был он. Я любила больших, и люблю больших, извините, голубоглазых, желательно, чтобы еще блондин был. А папа был невероятно красивый мужчина с ярко выраженным типажом, относящимся к еврейскому происхождению: черные волосы, невероятно белоснежные зубы – красив невероятно. И огромное количество женщин. Он не мог остановиться совершенно, я понимаю женщин и его, конечно, хотя маме было непросто. Вы знаете, что я вам хочу сказать: папа, мама – это, конечно, огромное значение имеет. Но я смотрю на своих детей, и понимаю, что это заложено изначально, и это можно развивать или не развивать, но все равно оно само…

Михаил Козырев:  Изменить нельзя?

Алла Сигалова:  Нет. Вот как это. Я думала, что это по-другому.

Михаил Козырев: Да, у меня две девочки 4-х лет, они двойняшки. Я абсолютно обалдел.

Фекла Толстая:  Ты ничего не можешь сделать, все уже решено.

Михаил Козырев:  Они такие разные, они никогда не будут похожи друг на друга. У одной одна матрица характера заложена, одни взаимоотношения с этим миром: я в центре, мир вращается вокруг меня, и вы все должны быть счастливы, что я у вас ест – это одна матрица, Лиза. И другая матрица, Соня: мне так интересно все вокруг, я даже не так важна, мне так интересно все познать, пообщайтесь со мной, пожалуйста, покажите мне – вот такая. Две совершенно разные матрицы. Откуда они взялись, где, в каком сочетании генов?

Алла Сигалова:  Я совершенно согласна.

Фекла Толстая:  А как ваши родители вас восприняли – раз уж мы делимся собственными воспоминаниями, у моей мамы есть такая фраза «разве я думала, что у меня будут такие дети?» Я всегда обижаюсь на эту фразу, но если бы ее чуть-чуть помягче…

Михаил Козырев:  Зависит от интонации?

Фекла Толстая:  Да, ваши родители – когда вы стали взрослеть, насколько вы были похожи на маму или на папу, насколько вы были для ваших родителей понятны, ожидаемы в смысле характера? Как с вами было?

Алла Сигалова:  Я думаю,  они надеялись, что у них будет хороший ребенок, а получился нехороший ребенок.

Фекла Толстая:  Как это?

Алла Сигалова:  Так, потому что ребенок был бандитом абсолютным, и им было очень тяжело, очень.

Фекла Толстая:  А что значит бандитом? Вы просите конкретные вопросы – пожалуйста, конкретные выходки?

Михаил Козырев:  Пожалуйста, историю бандитизма.

Алла Сигалова:  Бандитизм был такой, цветистый: во-первых, меня несколько раз выгоняли из училища хореографического за плохое поведение, не за неуспеваемость.
Фекла Толстая:  Что вы делали?
Алла Сигалова:  Я устраивала драки с мальчиками, я хамила педагогам. Не то, чтобы я прямо хамила педагогам, сейчас я думаю, что это не было хамство, – я просто им говорила, что они неправы, вот и все.

Фекла Толстая:  Это по поводу профессиональных вопросов?

Алла Сигалова:  Да, по поводу профессиональных вопросов.

Фекла Толстая:  То есть неправильно поставили задачу вам?

Алла Сигалова:  Неправильно на литературе рассказывают мне про Тургенева, неправильно на истории балета рассказывают мне про Баланчин. Меня это все ужасно бесило. Но у меня такая штука произошла в детстве – у меня был доступ к закрытым фондам публичной библиотеки ленинградской, я там провела все детство, копаясь в этих книгах. В тех книгах, в основном, которые не имели возможности прийти к людям. Ну, закрытые фонды, их же было тогда огромное количество. И, конечно, это ощущение, что ты знаешь что-то такое, чего другие не знают, конечно, делало из меня немножко…

Михаил Козырев:  Гарцевали?

Фекла Толстая:  Ощущение избранности?

Алла Сигалова:  Да. Поэтому это было и дурно, но, в то же время, конечно, педагоги не должны были вешать лапшу нам на уши – хотя…

Михаил Козырев:  Сложно, в то время-то.

Алла Сигалова:  Тогда было сложно, да, но этого я тогда не понимала.

Фекла Толстая:  Про это ощущение избранности – меня родители воспитывали так. Я не говорю, что получилось в таких стандартах, что надо быть скромной и так далее, но меня поразило это, когда я попала в театральный ВУЗ: в ГИТИСе я училась, и я видела, что люди невероятно себя любят, и это ощущение – надо осторожно подбирать слова – у которых есть это ощущение избранности. Я должна сказать, что знаю, и, я бы сказала, такой эгоизм в ситуации театральной, ситуации сценической только он и выигрывает. А когда ты в научной семье воспитан, где есть одно мнение, другое нужно взвесить, 15 раз проверить, прежде, чем иметь право вякнуть – для сцены это совершенно не подходит. Это вопрос к тому, насколько вам помогала такая дерзость, когда вы могли учить педагогов? Насколько это профессиональное качество необходимо для сцены?

Алла Сигалова:  Я думаю,  это необходимое качество, но у меня оно соседствовало с патологической зажатостью и комплексами, от которых я и сейчас не избавилась, от этого невозможно избавиться, я с ними работаю. Но эти комплексы являются потрясающей питательной средой для того, что ты делаешь в театре. Без них нельзя. Только эта надломленность, это несовершенство, которое ты в себе чувствуешь, только оно толкает тебя двигаться вперед. Поэтому эти две нестыкуемые вещи, они во мне были, и мне кажется, это было очень важный толчок.

Фекла Толстая:  Вы говорите о комплексах смело. Наверное, в студенческие годы вы так не сказали бы. А когда вы научились, и как вы поняли, что с этим нужно работать, это нужно переплавлять в творчество? Мне кажется, человек, который говорит – «у меня много комплексов, я из них делаю свое творчество» – их как будто уже преодолел.

Алла Сигалова:  Нет, это не так.

Фекла Толстая:  Когда вы научились работать с собой?

Михаил Козырев:  Это первая часть: надо признать, что ты не совершенен.

Фекла Толстая:  Что ты урод.

Михаил Козырев:  Ну, ну.

Фекла Толстая:  Как вы учились с собой работать?

Алла Сигалова:  Это только та семья, которая меня воспитывала, только это.

Фекла Толстая:  А что они делали, что говорили?

Алла Сигалова:  Они, боже мой, они мне давали те книги, которые меня развивали, они водили меня на те концерты, которые помогали мне понять, или хотя бы пытаться что-то понять в этом мире, что на самом деле понять невозможно. Только они, только воспитание. Воспитание – это возможность знаний, вот что такое воспитание. Надо детям давать знания, прямо втыркивать им эти знания.

Фекла Толстая:  Знания о жизни, или?

Алла Сигалова:  Знания – как, нет…

Фекла Толстая:  Просто факты?

Алла Сигалова:  Как можно рассказать о жизни? Я же не рассказываю своим детям про какие-то свои опыты, они им нафиг не нужны. Ни один.

Михаил Козырев:  Я бы поспорил.

Алла Сигалова:  Правда?

Михаил Козырев:  Ну конечно! Это вовсе необязательно делать в назидательном порядке, но рассказ, вроде, «ты знаешь, у меня была такая штука», может помочь подстелить солому там, где в будущем твой ребенок может оступиться. В одном случае, конечно, это мимо проходит, в 10 случаях проходит, а в одном, вдруг, эта история всплывает в памяти, и дети не делают ошибочного шага.

Фекла Толстая:  Интересно, что скажет Алла, у которой дети старше немножко.

Михаил Козырев:  Чем мои, да?

Фекла Толстая:  Что вы скажете?

Алла Сигалова:  Я думаю, все равно они пойдут и набьют шишку.

Михаил Козырев:  И что это будет полезней? И все равно?

Алла Сигалова:  Это будет полезнее, чем услышать совет.

Михаил Козырев:  Все равно, прижмут ладонью раскаленную сковороду, и лизнут ручку подъезда на морозе?

Алла Сигалова:  Абсолютно!

Михаил Козырев:  Я хочу еще вот по поводу чего: вы как-то раз сказали, что может быть, слишком много раз в детстве слышали, что вы несовершенны. Этого же сознательно никто не будет говорить своему ребенку, ни мама, ни папа никогда не будут делать это сознательно. Это, очевидно, было неосознанное ощущение, которое формировалось у вас?

Фекла Толстая:  Или это педагоги говорили?

Алла Сигалова:  Мама делала сознательно, ей казалось, что если она будет говорить, что я несовершенна, то я буду со страшной силой стремиться к совершенству. Это не так, детям нельзя это внушать, о несовершенстве собственном. И, конечно, в училище тебе все время говорят, что ты урод, и с этим ощущением ты живешь, каждую секунду.

Михаил Козырев:  Можно ли воспитать высококачественного профессионала в своем деле без того, чтобы говорить ему о том, что он несовершенен. Я каждый раз, когда смотрю, как тренеры обращаются со своими воспитанниками, у меня единственное ощущение – какое счастье, что это обошло меня стороной! И кого бы ты ни взял – гимнасток, фигуристок – это же ужас, через что они проходят. Единственный ли это путь воспитать звезду?

Алла Сигалова:  Боюсь, что да. Потому что человек сам практически всегда даст себе поблажку и придумает ситуацию, когда можно чего-то не делать, можно себя пожалеть.

Фекла Толстая: Это сейчас говорить профессор студии МХАТ и профессор ГИТИСа. А такое отношение и такие методы воспитания мамины? Во-первых, мне кажется, что вообще в советское время принято было строже детей держать. И она действительно… У нее был принцип строгого воспитания?

Алла Сигалова:  Строгого воспитания, очень строгого.

Фекла Толстая:  То есть у вас была дисциплина, расписание дня, вы должны были отчитываться?

Алла Сигалова:  Абсолютно. Но я же в 9 лет уехала, с другой стороны, поэтому это было до 9 лет, потом уже все, началось.

Фекла Толстая:  Другие годы?

Михаил Козырев:  Ты услышала ответ про строгое воспитание. Достаточно? Или ты хочешь услышать подробности?

Фекла Толстая:  Достаточно, про всякое строгое.

Михаил Козырев:  Били?

Алла Сигалова:  Били.

Михаил Козырев:  Да ну?!

Алла Сигалова:  Мама, да, могла шлепнуть по заднице.

Фекла Толстая:  Мне кажется, это еще… А в балетных классах вообще по разным частям тела тебе достается.

Алла Сигалова:  О да!

Михаил Козырев:  Объясните?

Алла Сигалова:  Неужели такое может быть?

Михаил Козырев:  Учительской линейкой, или хлыстом?

Алла Сигалова:  Руками могли бить. Как сейчас – не знаю, бьют или не бьют. Тогда кидались стульями, туфлями – всякое было.

Михаил Козырев:  Педагоги?

Алла Сигалова:  Педагоги.

Фекла Толстая:  Тебе все время показывают на твоем теле, что не так.

Михаил Козырев:  Не трогай меня – у меня спина прямая, я сижу нормально!

Алла Сигалова:  А еще у меня в первых классах замечательный педагог был, я ее обожала. У нее были потрясающе красивые руки, холеные всегда. Она пальцами ввинчивала в то место, которое нужно особенно правильно держать, и оставались кровавые синяки.

Фекла Толстая:  Какой кошмар – это вам было 9 лет?

Алла Сигалова:  Да.

Михаил Козырев:  С каким пиететом вы говорите о ваших учителях.

Алла Сигалова:  Я обожаю этих людей, да.

Михаил Козырев:  И когда вам приходится работать с вашими воспитанниками…?

Фекла Толстая:  Покажите руки, пожалуйста.

Алла Сигалова:  Никогда!

Фекла Толстая:  Нет, это, конечно, была шутка – у вас замечательная фотография на вашем сайте! Алла Сигалова, замечательная, с руками очень экспрессивным. Нет, про руки это была шутка. Я хотела спросить вот о чем: конечно, вы скучали по маме, правда?

Алла Сигалова:  Рыдала страшно.

Фекла Толстая:  Как осуществлялась эта связь – тогда, когда вы учились, уже давно? Сейчас – понятно, я знаю, что ваш сын живет за океаном, наверное, вы разговариваете по Скайпу, как все люди, естественно.

Алла Сигалова:  Естественно.

Фекла Толстая:  Как это было тогда? Что вы: переписывались или перезванивались, как вы поддерживали семью на расстояния?

Алла Сигалова:  Письма, конечно – тогда какое «перезванивались»? В Красноярск было очень дорого позвонить.
Фекла Толстая:  То есть мама осталась работать в Красноярском театре, а вы поехали учиться в Ленинград?

Алла Сигалова:  Да, в Ленинград. Но при этом мама сама ленинградка, папа из Ленинграда, бабушка, мамина мама, жила в Ленинграде, но я с ней не общалась, не поддерживала отношения. Вот так.

Фекла Толстая:  Эти письма сохранились?

Алла Сигалова:  У мамы да, мама сохранила.

Фекла Толстая:  Что сейчас, когда вы их видите? Какой сейчас маленькая девочка Алла предстает? Что вас удивляет в этих письмах?

Алла Сигалова:  Ничего.  Я все помню.

Фекла Толстая:  Вы все помните?

Михаил Козырев:  Про бабушку я хотел спросить: как я понимаю, это был абсолютно незапланированный в маминой семье брак, когда ваша мама вышла за еврея?

Алла Сигалова:  Позорный брак.

Михаил Козырев:  Да. И я с удивлением прочитал, что, когда вам задали вопрос про антисемитизм, вы сказали, что это не то что из внешнего мира, что у вас он внутри.

Алла Сигалова:  Это было в нашей семье, правда.

Михаил Козырев:  То есть бабушка не приняла зятя?

Алла Сигалова: Категорически. И меня. Ну, не буду перечислять все названия, которыми меня называли – она меня категорически не принимала.

Михаил Козырев:  У вас был период, когда вы вместе были в одном пространстве?

Алла Сигалова:  Да, было 1,5 года, когда я вынуждена была жить с бабушкой, но это было так – я приходила ночевать.

Михаил Козырев:  То есть она вас не признавала своей внучкой.

Алла Сигалова:  Нет, она признавала меня своей внучкой, но только неудачной. Не получилась.

Михаил Козырев:  Где вы проводили ваши дни, возвращаясь ночевать только?

Алла Сигалова:   В училище, старалась приходить как можно позже, чтобы уже было не до разговоров.

Михаил Козырев:  И эта ситуация осталась неразрешенной, и никогда бабушка не проявила никакой благосклонности.

Алла Сигалова:  Никогда.

Фекла Толстая:  У вас действительно было довольно жесткое детство. Тогда детей вообще воспитывали в строгости – так было принято. Или в Сомовской семье было совсем другое к вам отношение?

Алла Сигалова:  Во-первых, другое отношение, во-вторых, был свод правил, которые я тут же приняла и  не могла не принять, потому что это нужно было, чтобы жить в этом доме, и теперь эти правила живут со мной.

Фекла Толстая:  А какие они?

Алла Сигалова:  Их очень много.

Михаил Козырев:  Но все-таки, из тех, о которых вам бы хотелось рассказать. Это старый уклад дореволюционной семьи?

Алла Сигалова:  А я не знаю, какой был старый уклад – наверное, да.

Михаил Козырев: Это какое то расписание ритуалов, которые нужно соблюдать? Например, обязательно в какое-то время вместе садиться за стол.

Алла Сигалова:  Это обязательно.

Михаил Козырев:  В какое-то время обязательно посетить театр?

Фекла Толстая:  Более абстрактные правила, мне кажется.

Алла Сигалова:  Это внутренние какие-то, я даже сейчас точно не могу назвать, но внутренние правила, которые были обязательны.

Михаил Козырев:  Но был ли какой-то контроль над детьми?

Алла Сигалова:  Да, конечно.

Фекла Толстая:   Какого рода?

Алла Сигалова:  Проверялось, что они читают, прежде всего.

Фекла Толстая:  С вам обсуждали?

Алла Сигалова:  Всегда это обсуждалось, всегда в субботы или в воскресенья мы выезжали в Петергоф, в Павловск, в Пушкин, и всегда это было связано с каким-то литературным произведением, которое обсуждалось, и читалось, может  быть. Всегда с нами были какие-то книги, которые мы там открывали, и обязательно было обсуждение – это было очень важно. Это была часть необходимого, и супер-важное воспитание именно в том и состояло.

Михаил Козырев:  А контроль успеваемости? Каких-то успехов в училище, оценок, выгоняний из класса?

Фекла Толстая:  Надо сказать, что Алла обреченно качает головой.

Алла Сигалова:  Мне было так неинтересно заниматься арифметикой, что я страшно отстала. В общем, я мечтала о чем-то, а они меня посадили за уроки, они со мной занимались, и они меня вытащили.

Михаил Козырев:  Сомовы?

Алла Сигалова:  Да, Сомовы-Михайловы. Михайловы – это часть этой семьи. Да!

Михаил Козырев:  Причем, как я понимаю, математика тоже не была их коньком?

Алла Сигалова:  Нет, в этой семье были  не только гуманитарии.

Фекла Толстая:  Алла, скажите, а что вы помните из каких-то петербургских вещей? Я почему так спрашиваю, я имею в виду, помните ли вы Эрмитаж своего детств? Или вы упомянули Петергоф. Потому что, конечно, это такой мир – Петербург, которого сейчас нет, людей, выросших в этом, сейчас очень много в Москве. Но для меня это настолько чужой мир, который все время хочется как-то еще потрогать, прикоснуться, понять, что это, как это, потому что об этом говорится, как о чудесном граде Китеже, культурном. Ну да, можно пойти в Эрмитаж, все хорошо, сейчас даже новые залы открыты, импрессионисты перевешены, но я понимаю, что это не то же место, куда ходили артисты, которые играли в БДТ, или семья Сомовых, или студенты Вагановского училища, или Мейерхольд. Я понимаю, что вы не современник Мейерхольда, но мне почему-то кажется, этот Ленинград, как какой-то удивительный мир, остается. И я недаром это соединила с дореволюционным периодом, потому что, мне кажется, это было-было, а сейчас, как петербуржцы говорят, куда-то растворилось.

Михаил Козырев:  А сейчас кругом Милонов.

Алла Сигалова:  Ох, ты, испортил настроение!

Михаил Козырев:  Надо  было добавить эту ложку дегтя.

Фекла Толстая:  Но все-таки, я понимаю, что вы, может быть, будете называть знаковые, известные всем туристам вещи, но я уверена, что вы скажете о них как-то совсем по-другому. Помните ли вы Эрмитаж или Русский музей, каков был Невский?

Алла Сигалова:  Я не знаю, как сейчас, но я с 11 лет занималась в эрмитажной школе по выходным, эта школа существовала, и каждое воскресенье я ходила заниматься туда. И это было очень!

Фекла Толстая:  А что вы там делали?

Алла Сигалова:  Нас водили по залам, рассказывали о художниках. И, когда уже все закрывалось, нам давали возможность походить по этим пустынным гулким коридорам, лестницам – этот звук, когда ты идешь один по этим залам, очень для меня важный.

Фекла Толстая:  А что вы любили больше всего, были ли у вас любимые экспонаты?

Алла Сигалова:  Нет, такого не было.

Фекла Толстая: Замечательно! Пиотровский мне рассказывал, я как-то расспрашивала его о детстве, – «Я блестяще знаю полы Эрмитажные», – говорил. Я тут же себе представила, как человек метр с чем-то ростом…

Михаил Козырев:  Лучше Пиотровского полы в Эрмитаже знают только кошки.

Фекла Толстая:  Нет, они туда не ходят.

Михаил Козырев:  А еще один элемент послевоенного Ленинграда: наверняка, там чувствовалась еще блокада, война.

Алла Сигалова:  Конечно.

Михаил Козырев:  Что вы помните из этих деталей, в чем это ощущалось?

Алла Сигалова:  Я видела, – как ни странно, такое воспоминание осталось, сейчас я в первый раз о нем скажу, – что очень мало употреблялось сахара, а мне всегда хотелось положить как можно больше сахара в чай, и я ужасно стеснялась это делать. Потому что я видела, как все за столом кладут очень мало – пол-ложки. Мне этого всегда было мало, но я как-то всегда пыталась с собой справиться.

Михаил Козырев:  Это было как-то связано с нехваткой сахара в организме?

Алла Сигалова:  Не знаю, вот это я запомнила.

Фекла Толстая:  А семья, в которой вы жили, во время войны была в Ленинграде?

Алла Сигалова:  Кто-то из них был в Ленинграде. У папы были очень интересные воспоминания: папа мне рассказывал, как он в первый раз, когда вернулся в Ленинград после войны, вышел на Невский. Он стоял около Московского вокзала, а там же раньше трамваи ходили по Невскому, и пустой Невский, и далеко было видно Адмиралтейство, Адмиралтейский сад, такой пустой…

Фекла Толстая:  Это после войны он приехал?

Алла Сигалова:  После войны.

Михаил Козырев:  Весь насквозь был виден от Московского вокзала?

Алла Сигалова:  Пустой был.

Михаил Козырев:  А люди какие?

Фекла Толстая:  Говорили вы о блокаде, или это была табуированная тема? И что говорили?

Алла Сигалова:  Ну, зачем мы сейчас будем об этом говорить?

Фекла Толстая:  Просто, рассказывали детям о том, как это было?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  Это было страшно слушать, я думаю.

Михаил Козырев:  Поэтому и не хочется вспоминать.

Фекла Толстая:  Просто знаете, это очень частая ситуация – фронтовики не говорили, фронтовики не говорили ничего о войне.

Алла Сигалова:  Нам рассказывали, и очень хорошо помню. Дело в том, что очень многие родственники у Михайловых-Сомовых были за рубежом, и когда приезжали, а потом уезжали, вдогонку нам рассказывали, как уезжали – как это называется?

Михаил Козырев:  Эмигрировали.

Алла Сигалова:  Как происходила эмиграция после революции. И я очень хорошо помню рассказы про продразверстку, очень хорошо помню. Поскольку почти все вернулись из этого окружения, из ГУЛАГов, очень хорошо помню эти рассказы. И в 12 лет мне дали прочитать Солженицына – это был удар.

Михаил Козырев:  «Записки Ивана Денисовича»? Или все-таки «Архипелаг ГУЛАГ»?

Алла Сигалова:  Да.

Михаил Козырев:  Это программа «Отцы и дети», в студии у нас актриса, хореограф, режиссер Алла Сигалова.

Фекла Толстая:  Мне кажется, надо начинать с хореографа.

Алла Сигалова:  Я думаю каждый раз – поправить? Ладно, не буду.

Михаил Козырев:  Хорошо, секундочку, у нас в гостях хореограф, режиссер, актриса Алла Сигалова.

Фекла Толстая:  Мне кажется, когда человек хореограф и режиссер, конечно, она актриса – правильно?

Алла Сигалова:  В общем, да.
Фекла Толстая:  Я хотела еще спросить о вашем отце, о его профессии: он был музыкантом?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  Чуть подробнее расскажите об этом.

Алла Сигалова:  Папа одним своим рассказом меня научил очень многому: он рассказал мне однажды о том, как он сделал выбор, а он закончил Ленинградскую консерваторию по классу Голубовской – знаменитый профессор, потрясающая совершенно была пианистка и педагог. Как он, желая много зарабатывать и начать хорошую, вкусную жизнь, уехал из Ленинграда, хотя ему предлагали остаться в ассистентуре, в аспирантуре, и его одноклассники остались. А он, да, он много зарабатывает, но он не получил того статуса, который бы мог получить, и той интересной жизни, вкусной, мощной, профессионально интересной жизни. А те, которые долго мучились, не зарабатывали, жили на копейки – теперь у них очень интересная профессиональная жизнь, потому что нужно было пройти еще очень большой путь лишений. И папа мне однажды это рассказал, и я, как раз к нашему разговору о советах, хотя это не был совет, это был рассказ, но  я это услышала.

Фекла Толстая:  А как можно было заработать, когда ваш отец окончил консерваторию, после войны?

Алла Сигалова:  Заработать – очень просто – он стал играть на эстраде.

Фекла Толстая:  То есть, он отошел от классической музыки?

Алла Сигалова:  Нет, он играл классическую музыку, но тогда и классика на эстраде очень много исполнялась.

Фекла Толстая:  И он ездил по всей стране?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  И у него были сольные концерты по всей стране?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  А что он играл?

Алла Сигалова:  Наверное, что-то такое, что – не Шольберга.

Фекла Толстая:  Вы бывали на этих концертах?

Алла Сигалова:  Нет.

Михаил Козырев:  Помните папу за инструментом?

Алла Сигалова:  Да. Он был талантливый человек, очень талантливый, но мне кажется, слишком эмоциональный.

Фекла Толстая:  Разве это бывает у артистов – слишком высокая эмоциональность?

Алла Сигалова:  Да, бывает.

Михаил Козырев:  И он был слишком эмоциональным в профессии или в общении?

Алла Сигалова:  В манере исполнения.

Михаил Козырев:  Интересно как!

Фекла Толстая:  Это ваше собственное мнение, или вы сейчас так понимаете?

Алла Сигалова:  Да, Сейчас я понимаю, да.

Фекла Толстая:  А что вы помните, что вы любили из того, что он играл?

Алла Сигалова:  Он мне ничего не играл, я просто видела, как он занимается, как приходили к нему ученики, это все было на моих глазах.

Фекла Толстая:  А он преподавал?

Алла Сигалова:  Да, он преподавал, он был заведующим кафедрой в училище музыкальном.


Фекла Толстая:  Просто, я хочу этот вопрос еще и к тому, кто из композиторов… Вот, вы сейчас назвали Шольберга – это музыкальная ткань вашего детства, что вообще звучало, что вам нравилось? Ведь это, все-таки, в вашей жизни дальнейшей профессиональной…

Алла Сигалова:  Главное в жизни – музыка, конечно, это главное! Это все!

Фекла Толстая:  Какие основы были в детстве?

Алла Сигалова:  Все звучало, поскольку филармония очень активно в жизни присутствовала, это был большой пласт образовательный, очень важный.

Михаил Козырев: Сохранилось ли в памяти какое-то яркое семейное торжество, праздник?

Алла Сигалова:  Конечно!

Михаил Козырев:  Опишите его.

Фекла Толстая:  Мне нравится, как Алла загорается на какие-то вопросы – нам нужно такие искать!

Михаил Козырев:  Мы прервемся, и начнем как раз с этого описания праздников в семье нашей гостьи Аллы Михайловны Сигаловой.

Фекла Толстая:  Мы остановились в прошлом часе на вопросе Мишином о том, помните ли вы какое-нибудь празднество домашнее. Вы ответили, что конечно-конечно, и у вас загорелись глаза. Что это было? Если мы сейчас такую камеру историческую запустим, куда, где, что, какое число?

Алла Сигалова: Это, конечно, Новый год и Пасха. Это два главных праздника, и всегда это было очень торжественно, очень вкусно, очень изобретательно, потому что дарились особенные подарки, которые делались…

Михаил Козырев:  Вручную?

Алла Сигалова:  Да! Это не то, что ты пошел в магазин и купил.

Михаил Козырев:  Да и покупать-то особо нечего было.

Фекла Толстая:  А что это было, например? Или вы что-то делали?

Алла Сигалова:  Знаете, до сих пор у меня сохранились варежки, которые подарила мне Марина Басманова, до сих пор они у меня лежат. И они мне очень дороги – я их очень много носила, и они немножко стерлись, но они лежат.

Фекла Толстая:  А вы с ней  дружили?

Алла Сигалова:  Она была частью этого дома, и Андрюша Бродский был рядом.

Фекла Толстая:  Андрюша? Он был младше?

Алла Сигалова:  Андрюша Бродский, сын Бродского.

Фекла Толстая:  А, понятно.

Михаил Козырев:  А что еще? Елку вы украшали вместе?

Алла Сигалова:  Елка, свечи.

Михаил Козырев:  Что на столе стояло, какие фирменные блюда?

Алла Сигалова:  Да это не главное, а главное – эти подарки, которые специально раздавались, которые специально придумывались каждому индивидуально – это очень важно.

Михаил Козырев:  А что вы дарили?

Фекла Толстая:  Что вы, например, делали?

Алла Сигалова:  А что я дарила – не помню. Я помню, что мне дарили.

Фекла Толстая:  Это правильно, это надо помнить. А были ли какие-то еще традиции.

Михаил Козырев:  Я хочу про Пасху еще уточнить.

Фекла Толстая:  Подожди! Я еще про Новый год: рождественские, бывает, устраивают спектакли, вертепы – нет?

Алла Сигалова:  Вертепы были, но это не так.

Фекла Толстая:  Раз уж вы сказали «Пасха» в советское время, я копаю глубже…

Алла Сигалова:  Но вертепы – это Рождество.

Фекла Толстая:  Да, я и говорю про Рождество.

Алла Сигалова:  Или Сочельник.

Фекла Толстая:  То есть были все-таки?

Алла Сигалова:  Были-были, конечно, доставались старинные игрушки, старинные ясли, и какие-то куколки специальные, которые как-то странно двигаются – все это было.

Фекла Толстая:  Все это на этой мансарде где-то на антресолях пряталось?

Алла Сигалова:  Конечно.

Фекла Толстая:  А Пасха?

Михаил Козырев:  Пасха.

Алла Сигалова:  Пасха! Что про Пасху сказать?
Фекла Толстая:  Давайте я вам расскажу, как я помню свою детскую Пасху, ровно для того, чтобы оттянуть время.

Михаил Козырев:  А мне поделиться на этот счет нечем: у меня не еврейская семья.

Фекла Толстая:  Я помню, что папа мой был человек очень верующий и религиозный, потому что он был из эмигрантов. И поэтому он привнес в московскую жизнь совершенно старинное, старомосковское отношение к праздникам. Во-первых, я прекрасно помню, как мы идем с ним ночью на Пасху. Надо было очень тепло одеться, за этим всегда следила мама. И как стоит милиция вокруг нашей церкви Скорбященской на Ордынке, все остальные церкви закрыты, потому что действующая была, хотя, очень много церквей было в Замоскворечье. Стоит милиция, за милицией стоит молодежь и с интересом высматривает, что там будет, а мы спокойно – это тоже предмет гордости – с папой проходим через весь этот строй, и у нас ничего не спрашивают, потому что у папы длинная борода, вообще думают, что священник идет с маленькой девочкой. И только есть какое-то неудовольствие: вот, еще и с детьми. Но, все-таки, нас впускают. А потом мы, по абсолютно московской традиции, возвращаемся домой, разговляемся, а потом идем еще по церквам, потом приходят гости, и начинается замечательная такая…

Михаил Козырев: Туса!

Фекла Толстая:  Замечательная круговерть пасхальная, когда все друг у друга и ночью, и на следующий день, ведь стол… И это, конечно, особое, будто мы делаем что-то очень запрещенное.

Михаил Козырев:  Вот-вот!

Фекла Толстая:  Запрещено это делать, и только нам позволено. Почему только нам это позволено? Почему нельзя молодежи войти в церковь? И еще в этот момент по телевизору, именно в этот субботний вечер, пускают какой-то невероятный…

Михаил Козырев:  Концерт какой-то?

Фекла Толстая:  Не-ет! Самый лучший западный концерт – никогда в жизни. Раз в год, он идет раз в год в Страстную субботу.

Михаил Козырев:  Или какой-то ломовой советский фильм, который вся страна должна смотреть.

Фекла Толстая:  Не советский даже, а западный, который ты никогда в жизни не видел и никогда больше не увидишь. Это лирическое маленькое отступление.

Алла Сигалова:  Та же схема абсолютно, ничего нового.

Фекла Толстая:  А в какой вы храм ходили?

Алла Сигалова:  Никольский собор.

Фекла Толстая:  Это где? Я не так хорошо знаю.

Алла Сигалова:  Мариинский театр, а вот тут вот рядышком большой собор Никольский – не знаю, как объяснить.

Михаил Козырев:  А ощущение запретного плода?

Алла Сигалова:  У меня не было такого, нет. Запретная была только литература, которую мы читали. Вот это я знала, что надо прятать и никому не говорить, что ты это читаешь.

Фекла Толстая:  А что вы читали в вашем самиздате?

Михаил Козырев:  Подожди секунду - а можно было рассказывать, что у вас в семье Пасху отмечают, вы могли этим поделиться?

Алла Сигалова:  Я не помню этого.

Михаил Козырев:  Давайте про книжки.

Фекла Толстая:  Среди моих одноклассников таких вообще не было. Самиздат, что вы читали в самиздате? Машинописи?

Алла Сигалова:  Я сейчас даже не могу вспомнить, что было другое. Потому что…

Михаил Козырев:  Потому что все было самиздатовское?

Алла Сигалова:  Да, потому что это была основная литература. Потому что тогда же и Цветаева была. Вы-то не помните, вы молодые люди.

Фекла Толстая:  Мне нравится: Алла называет Цветаеву, как самую доступную, мне кажется.

Алла Сигалова:  В каком году?

Фекла Толстая:  Нет, мне кажется, Цветаева – одна из последних вещей, которая публиковалась, появлялась, то есть, совсем была запретная. Ну, вот вышел роман «Мастер и Маргарита», наверное, вы прочли его в журнале «Москва», когда он вышел.

Алла Сигалова:  Нет, «Мастер и Маргарита» я не читала. Почему-то с Булгаковым меня как-то не подружили.

Михаил Козырев:  Я хотел еще уточнить такой момент: почему с Ленинградом настолько вы стали родными, а с Москвой это произошло, только спустя много лет? И чего вам не хватало ленинградского в Москве, без чего вы тосковали?

Фекла Толстая:  Вы недавно говорили, что, только возвращаясь в Москву, вы осознавали, что приезжаете домой…

Алла Сигалова:  Я, до смешного, каждый раз, даже когда сюда я ехала, я думала, что, вот, я еду по Москве, уже еду по Москве 50 лет, все еду и еду, и каждый раз думаю – вот я еду по Москве, а что я здесь делаю, в Москве? Каждый раз я задаю себе этот вопрос. При этом, я приезжаю в Ленинград, в Питер, и я уже не чувствую себя там дома, чувствую такую… Как приезжаешь, и эта рана – вах! Приходит к тебе, раскрывается эта рана. И думаешь – хочу уехать, уехать скорее! А приезжаешь в Москву, и думаешь – что же я здесь делаю? Короче говоря, бездомность, это чувство чужбины и бездомности после отъезда.

Михаил Козырев:  Удивительно! Ведь, обычно, с ощущением того, что твой родной город перестает быть тебе родным, другой город, новый твой дом, он постепенно становится домом. То есть одно уходит, иной раз вымышленное…

Фекла Толстая:  Но любви такой не будет уже никогда.

Михаил Козырев:  У меня такая история происходила с моим родным городом Свердловском, с Екатеринбургом, и с Москвой, но она произошла достаточно безболезненно, и только сейчас, с недавним уходом моей мамы, я чувствую это опустошение от посещения когда-то родного города, оно заполняет постепенно все. Но Москва уже кажется родным домом много-много лет, я даже могу сказать, что много путешествую, и, ни в одном городе, наверное, кроме Лондона, мне не бывает так комфортно и уютно, как здесь. Но у вас такое ощущение, будто это не было одним переходящим в другое, это очень сильно завязано на людей.

Алла Сигалова:  Конечно.

Фекла Толстая:  Какая главная разница между Москвой и Петербургом?

Алла Сигалова:  То, что я в том городе прожила свое детство, а в этом городе я не прожила свое детство, вот и все.

Фекла Толстая:  И это определяет все?

Алла Сигалова:  Это определяет все, потому что детство – это главные любови, не любови к мужчине, хотя и это тоже, это главные любови, связанные с познанием мира, познанием культуры, познанием искусства, познанием людей, познанием утра, ночи, рассветов – всего. То, что ты познаешь в детстве, оно с тобой живет всю жизнь, и там было детство, вот и все.

Фекла Толстая:  Вы так поэтично говорите об этом, так замечательно. Вы, когда родились ваши дети, например, старшая дочка ваша, вы это уже понимали, и осознанно старались как-то так выстраивать ее детство, чтобы весь этот удивительный поэтический мир как-то на нее повлиял? Ну, такой был замечательной какой-то колыбелькой для нее. Или все должно было течь своим чередом, а человек просто так воспринимает?

Алла Сигалова:  У них своя жизнь, они обожают Москву, и я тоже люблю Москву, просто, совсем по-другому, естественно. Они совсем по-другому вообще все воспринимают, они московские люди.

Фекла Толстая:  Я сейчас даже не конкретно про город, а просто про то, что вы такое значение детству придаете.

Алла Сигалова:  Но это же я придаю такое значение детству.

Фекла Толстая:  Это не всякий человек?

Алла Сигалова:  Я не знаю. Я знаю, что мой сын и моя дочь… Сейчас я это понимаю – по сыну я всегда это понимала, а по дочери я сейчас поняла, потому что несколько дней назад Анечкина бабушка ушла, мама моего первого мужа, и сейчас, когда это все происходит, эти воспоминания, я вижу, что для нее значило детство. И что это для нее такой мощнейший заряд, он именно в детстве был, и, наверное, это так же, как и у меня. Хотя, наверное, по-другому, но там очень мощный заряд на всю оставшуюся жизнь, потому что ее воспитывали дедушка с бабушкой, и она их обожала, и они обожали ее. Я думаю, что детство вообще очень многое определяет, очень многое.

Михаил Козырев:  Как? Просто, чтобы наши слушатели знали: у вас разница большая между двумя детьми?

Алла Сигалова:  12 лет.

Михаил Козырев:  Сначала появилась Аня, потом появился Михаил, и вот что я хотел спросить: как, воспитывая Аню, которая была вашим первым опытом материнства, насколько параноидально вы старались не повторить тех ошибок, которые сделала, по-вашему, ваша мама, воспитывая вас? Или все-таки не удалось избежать тех же самых ошибок?

Алла Сигалова:  А я не воспринимаю ошибки мамы, как ошибки, я так маму не анализирую.

Фекла Толстая:  Она не ошибалась в воспитании?

Алла Сигалова: Она ошибалась очень сильно, но я не формулирую это вообще. Я с благодарностью отношусь ко всему, что она делала.

Фекла Толстая:  Даже не вопрос оценки, а вопрос того, что...

Михаил Козырев:  Было ли ощущение: я буду по-другому, я буду не так?

Алла Сигалова:  Я буду другой.

Фекла Толстая:  У меня будет другой путь.

Алла Сигалова:  Нет, я не ставила перед собой такую задачу, нет. Я просто проживала другую жизнь. Я просто проживала другую жизнь, и…

Михаил Козырев:  Я не верю, такого не может быть! Вы, в любом случае, каждый раз подходя к ребенку, и раздумывая, что ему сейчас сказать, как с ним общаться, у вас же в голове всплывало: как у меня это было, что мне говорили родители,  повторю это или сделаю совершенно по-другому? Ну, неизбежно ты отталкиваешься от той плоскости, от того.

Фекла Толстая:  Я вообще не помню, что мне говорили родители. Ты помнишь все слова?

Михаил Козырев:  Я не помню все слова, я имею в виду, что папа мне сказал: не будешь ты заниматься музыкой, потому что одного человека, который занимается музыкой, несчастного, в семье достаточно. И папа в результате не отдал меня в музыкальную школу, и я никогда не занимался музыкой – мне это обидно, я думаю.

Фекла Толстая:  Тебе сейчас без этого просто тяжело – ни квинки, ни кварки, ни доминации аккорда – да что ж такое!

Михаил Козырев:  Да. Когда я думаю о Соне и Лизе, я думаю – я никогда не хочу закрывать перед ними никаких дверей. Это я отталкиваюсь от своего собственного опыта. Это же происходит, порой, абсолютно бессознательно. Папа один раз меня шлепнул – я помню, это было очень обидно. Я сказал себе, что никогда не подниму руку на своего ребенка. Я все равно отталкиваюсь от каких-то вещей.

Фекла Толстая:  Время очень изменилось.

Алла Сигалова:  Время изменилось, да.

Фекла Толстая:  Естественно, время изменилось, все можно списать на время.

Алла Сигалова:  Не знаю, я думаю, что я маму во многом повторяла, и повторю, вообще мама во мне живет очень сильно, хотя, я от нее отталкиваюсь, но она живет, и мне кажется, это подсознательно, я не могу от этого освободиться, и не хочу.

Михаил Козырев:  Строгость во главе угла?

Алла Сигалова:  С Аней – нет, я не была такой строгой, нет. Я позволяла садиться на голову.

Фекла Толстая:  Просто, интересно, что, когда вы рассказывали о своем детстве – это, конечно, в слова облечь трудно, но я вижу, как сейчас мы сидим в студии и обозреваем, ходим по годам, – как жизнь изменилась относительно вашего детства, когда люди возвращались из ГУЛАГа, когда клали по пол-ложечки сахара, когда вас в первом классе строго воспитывали? Современная жизнь, мне кажется, – удивительная жизнь человеческая, она вмещает в себя совершенно несовместимые вещи!

Алла Сигалова:  Так точно, абсолютно точно.

Фекла Толстая:  И что объяснять современному молодому человеку – сколько Мише сейчас?

Алла Сигалова:  20.

Фекла Толстая:  Он будет это слушать, как какой-то исторический…

Алла Сигалова:  Абсолютно, какая-то справка: мама мне говорит, что ее тыркали. Это для него звук пустой, ведь он это не прожил. Он даже не понимает, как это может быть, он не понимает этого!

Михаил Козырев:  А дети каким-то образом повторяли ваш бандитизм?

Алла Сигалова:  Сын – конечно, абсолютно. Так же демонстрировал свои знания в школе перед педагогами, к сожалению.

Михаил Козырев:  Задавался.

Алла Сигалова:  Да – ну, хулиганство такое, не слушал, но он не был хамом. А я, все-таки, хамка была.

Фекла Толстая:  Сейчас мы это в анонс вынесем. Алл, на кого похож больше ваш сын, на отца или на вас, по характеру?

Алла Сигалова:  Ни туда, ни сюда.

Михаил Козырев:  Как это?

Алла Сигалова:  Ну, на Рому больше, наверное, потому что он щедрый, весельчак, дружелюбный, открытый, любвеобильный… Шикарный человек!

Фекла Толстая:   И в детстве они с папой прекрасно находили общий язык, если они два сапога пара?

Алла Сигалова:  В секунды, когда виделись, иногда они и находили общий язык.

Михаил Козырев:  Здесь надо объяснить слушателям, что отцом Михаила был знаменитый режиссер, замечательный Роман Казак. У него были секунды на воспитание.

Алла Сигалова:  Секунды. Миша, конечно, в основном общался со мной, и очень дорожил этими секундами общения с папой, конечно. Но их было, к сожалению, не очень много. И для него это было важно, он часто ходил к отцу в театр на какие-то репетиции.

Фекла Толстая:  В театр Пушкина?

Алла Сигалова:  Да, в театр Пушкина, на спектакли, и это было для него очень важное общение.

Михаил Козырев:  Интересно, опять-таки, про атмосферу, и про то, что видит ребенок. Как я понимаю, и наблюдение за вашими спектаклями, и наблюдение за спектаклями вашего мужа, не сформировало в нем четкой уверенности в том, что он хочет пойти в актеры, в танцовщики – быть  на сцене.

Алла Сигалова:  Ни приведи Господи – нет-нет! Нет, все равно сейчас я вижу и понимаю, что он очень хорошо пишет, и писал с самого начала, и Рома его очень к этому подталкивал и провоцировал на это, потому что Рома сам очень хорошо писал. И Миша, все равно, выбрал профессию, которая лежит в этой плоскости – он занимается телевидением, и он это обожает. Он пишет, и все равно он занимается визуальными вариантами, очень этим поглощен, техническими вещами, как это делается, так что…

Фекла Толстая:  Он телевизионный режиссер?

Алла Сигалова:  У него нет еще такой точной специализации.

Фекла Толстая:  Он учится?

Алла Сигалова:  Да, он учится, но учился на факультете телевидения.

Михаил Козырев:  Я прошу прощения, если это вопрос бестактный, и вы, конечно, можете его проигнорировать, но скажите, пожалуйста, как он перенес потерю отца?

Алла Сигалова:  Я не знаю.

Михаил Козырев:  Как, вы не общались с ним?

Алла Сигалова:  Нет, я общалась, но в нашей семье не принято показывать свои эмоции.

Михаил Козырев:  Вот это объясните, пожалуйста – просто мне хочется понять, как это – никакие эмоции не принято показывать, ни эмоции радости, ни эмоции горя?

Алла Сигалова:  Мы можем вместе веселиться, беситься, но горе – это, конечно, я вырастила такую ситуацию в доме, а может – ну, наверное, я – мы не показываем и не делимся друг с другом. Мы просто знаем, что мы вместе в этот момент.

Фекла Толстая:  То есть, оно вас объединяет?

Алла Сигалова:  Без деталей, без эмоций, мы не плачем друг у друга на плечах, мы не показываем – у нас этих эмоций в доме нет вообще.  И поэтому я не знаю, как они справляются с этим, и они не знают, как я справляюсь, и они не должны это знать.

Фекла Толстая:  И так легче всем?

Алла Сигалова:  У каждого своя дорога, почему я должна им показывать, что мне тяжело, и так далее – зачем?

Фекла Толстая:  Нет, я совсем не говорю, что зачем. Простите, что мы завели этот разговор. Просто, если ты где-то можешь расслабиться, то дома – нет?

Михаил Козырев:  Я уверен, что у каждого человека есть потребность расслабиться и излить душу, просто, у одних этот катарсис случается раз в пятилетку, раз в полгода, а у других он случается каждый день – с этим людьми очень сложно. Но, тем не менее, он должен быть. Кто для детей тогда будет человеком, которому они могут открыться и рассказать, что они чувствуют, если не вы?

Алла Сигалова:  Они могут открыться, но они открываются через счастливые моменты. Потому что счастье – это же всегда боль, счастье – это боль,

Михаил Козырев:  Как это так?

Алла Сигалова:  Так. Вы не обращали внимание, что когда мы счастливы, мы тоже плачем?

Фекла Толстая:  Но мы плачем от счастья.

Алла Сигалова:  Правильно, абсолютно! Потому что это тоже больно, но эта боль с другим градусом, с другим.

Фекла Толстая: Вы болью называете просто сильные эмоции, сильные чувства.

Алла Сигалова:  Абсолютно, конечно.
Фекла Толстая:  Но это все-таки не боль – это сильные переживания, которые могут быть очень счастливыми.

Алла Сигалова:  Конечно, это тоже сильное переживание.

Михаил Козырев:  Насчет  боли: я не в первый раз слышу от вас эту фразу, считывая ее, что боль – это какое-то необходимое состояние.

Алла Сигалова:  Это не должно быть состояние, это должны быть уколы, впрыскивания, потому что жизнь должна быть – чем она амплитуднее, тем она ярче и мощнее. Она должна быть…

Фекла Толстая:  Как кардиограмма, чтобы не было просто плоской, что должен быть какой-то пульс. Скорее, так будет сказать правильно – что должен быть пульс. Тогда будет жизнь, как символ жизни.

Михаил Козырев:  Скажите, пожалуйста, какой опыт в вашей жизни привел вас к мысли о том, что боль абсолютно необходима?

Алла Сигалова:  Потому что это тебя питает, это тебя воспитывает, и это тебя двигает в развитии, ты начинаешь анализировать. Не зная боли, не смог бы проанализировать, вот и все.

Михаил Козырев:  Как я понимаю, преградила путь мечте стать балетной танцовщицей травма?

Алла Сигалова:  Травма и мое малодушие.

Фекла Толстая:  Это что такое?

Алла Сигалова: Потому что можно было справиться с травмой, а я не справилась.

Фекла Толстая:  Справиться, в смысле вовремя провести какие-то медицинские предприятия?

Алла Сигалова:  Работать надо было начать.

Фекла Толстая:  То есть, восстановиться после травмы можно было?

Алла Сигалова:  Надо было восстанавливаться.

Фекла Толстая:  А вы не стали.

Алла Сигалова:  Нет, я стала!

Фекла Толстая:  Почему вы считаете, что это малодушие? Вы недостаточно работали после травмы?

Алла Сигалова:  Вот сейчас уже я понимаю, что, может быть, я не права. Но мне кажется, надо было с этим справляться. Мне так кажется.

Фекла Толстая:  То есть вы жалеете, что вы не справились и не стали?

Алла Сигалова:  Нет, слово «жалеете» не из моего лексикона, просто, я же анализирую себя, правда, для того, чтобы хоть немножечко познакомиться с этим человеком. Я понимаю, что у меня не хватило сил, психологических, прежде всего, душевных.

Фекла Толстая:  Потому что эта травма выбивала вас из всех ваших надежд, ваших планов, всех ваших карьерных идей?

Алла Сигалова:  Ну да, я была выбита полностью совершенно из жизни, и я подумал – раз так, значит, начну другую жизнь. А другая жизнь не может начаться, потому что всё, так или иначе, связано с хореографией, с танцами.

Фекла Толстая:  Вы сейчас один из самых известных хореографов страны! Разве это не связано с травмой? То, что вы пошли совсем по другому пути, поступили на режиссерский факультет ГИТИСа, учились у Эфроса, у…

Алла Сигалова:  Вот это малодушие и привело меня к тому, что сейчас есть, конечно. Но это было малодушие.

Михаил Козырев:  Виват малодушию, раз оно приводит к таким вещам.

Алла Сигалова: Нет, это единицы, это случайный результат. Нет, малодушие – нельзя.

Михаил Козырев:  То есть, если отмотать назад, то вы бы заставили себя преодолеть это?

Алла Сигалова:  Надо было заставлять.

Фекла Толстая:  И что бы было дальше?

Алла Сигалова:  А дальше я все равно взбунтовалась бы, и все равно пошла бы по этой дороге. Но, я бы хотя бы сделала шаг, силовой шаг к неопусканию рук.

Фекла Толстая: Вам, просто, не нравится, что не вы решали в какой-то момент.

Алла Сигалова:  Нет, я решила, я решила! Вот, что мне не нравится!

Фекла Толстая:  Обстоятельства вас заставили.

Алла Сигалова:  Нет, это не обстоятельства! Это я решила: ну я не могу, ой, какая неприятность!

Фекла Толстая:  Что ваши родители, как вас поддерживали в этот момент?

Алла Сигалова:  Никак, я ни с кем не общалась.

Фекла Толстая:  Понятно. А помните ли вы, как ваши родители вас оценили, похвалили, порадовались тому, что вы состоялись?

Алла Сигалова:  Как-то никогда на эту тему не говорили.

Фекла Толстая: Подождите, но ваши родители бывали на ваших спектаклях?

Алла Сигалова:  Да.

Фекла Толстая:  А что вам говорила мама? Она же в этом разбиралась профессионально, она наверняка…

Алла Сигалова:  Мои спектакли, первые, те самые спектакли, которыми я горжусь, ей не нравились.

Фекла Толстая:  Почему?

Алла Сигалова:  Она не принимала вообще современную хореографию, она вообще не понимала, как меня занесло в этот вражеский лагерь.

Фекла Толстая:  Это что за спектакли?

Алла Сигалова:  Неважно, дело в том, что с самого начала так получилось, что у меня оказался какой-то свой язык хореографический, который мама категорически не приняла.

Фекла Толстая:  Как классическая воспитанница?

Алла Сигалова:  Конечно. Я, просто, приезжая к ней в Питер, видела, как она собирает стать и обо мне, слышала, как она – «Аллочка приехала», и...

Фекла Толстая:  А ваш отец вас хвалил на вашем поприще профессиональном?

Алла Сигалова:  Он да, да. Он радовался.

Фекла Толстая:  Он считал – он ценил то, как вы понимаете музыку?

Алла Сигалова:  У нас не было таких разговоров – я ценю, как ты понимаешь музыку – никогда. Просто: ну нормально, ну хорошо, отлично, целую тебя, Алунечка, Алчонок.

Михаил Козырев:  Вы учитываете это, общаясь со своими детьми?

Алла Сигалова:  Ой, нет. Я их люблю, я их хвалю, я их зацеловываю, я их обожаю.

Фекла Толстая:  Как раз учитываете.

Алла Сигалова:  Ну, это я, я не могу по-другому.

Фекла Толстая: Я хотела совсем о другом спросить у вас. Вы, все-таки, занимаетесь же вещью очень внешней, вы выражаете через движение свои мысли и идеи. Как вы выглядели в детстве? Насколько это вам было важно? Как вы начали этим языком разговаривать, хореографическим? Потому что, наверное, в училище это было больше похоже на военный режим: ты сам ничего не привносишь. Как вы помните себя? Это сейчас модно – психология телесного. Но я имею в виду – как вы выглядели, нравились ли вы себе, что вы носили?

Алла Сигалова:  Я помню, что в один из тяжелых моментов была шуба из искусственного каракуля, которую я носила очень-очень долго, и я очень мучилась, что я ношу одну и ту же шубу, потому что до 12 лет я была очень высокая, а в 12 лет я остановилась. Поэтому все вещи – вы будете смеяться – у  меня даже лежат какие-то вещи с училища – свитер, юбка…

Фекла Толстая:  И вы можете их надеть?

Алла Сигалова:  Конечно. Я остановилась, вообще, просто – в 12 лет вдруг стоп. Нет, ну я всегда себе нравилась.

Фекла Толстая:  Ну вот!

Алла Сигалова:  Нет, я  была красивая, я это понимала, я понимала, что мной любуются, что… Но я понимала и то, насколько я несовершенна, и это тоже внутри боролось. Были люди в сто раз красивее, утонченнее – в общем…

Михаил Козырев: Пластическое искусство, танец – это же всегда физический контакт. Как часто вы обнимаете своих детей и своего внука, насколько для вас важен физический контакт, прикосновения?

Алла Сигалова: Я никогда над этим особенно не задумывалась до того момента, как я попала в роддом, рожая Анечку. Это был роддом на Соколе, при кафедре Патриса Лумумбы. Да, меня туда по большому блату. И я лежала в этой предродовой палате, и мне нужно было только одно – не обезболивающее, не дышать каким-то кислородом, чтобы стало легче, или не знаю, чем там дышат – мне было нужно подержать кого-то за руку. И проходила медсестра, я ее окликнула, она спрашивает: «Что, лекарство?» А я говорю: «Можно вас за руку подержать?» И после этого я стала ценить этот момент, я стала понимать, как мне это необходимо, и вообще необходимо. Это вот прикосновение. Человеческое.
Фекла Толстая:  Так вы часто обнимаете детей?

Алла Сигалова:  Ой, все время с ними тремся

Фекла Толстая:  А можно несколько слов о вашем внуке? Сколько ему лет?

Алла Сигалова:  Внук – мужчина серьезный, как-то он меня с подозрением воспринимает. Видит он меня редко, в основном по телевизору или в театре, поэтому для него Сигалова – это что-то такое строгое, что-то из журналов, непонятно, как к ней относиться, как с ней разговаривать, поэтому лучше вообще с ней не общаться. Как-то так.

Михаил Козырев:  Сколько ему лет?

Алла Сигалова:  Ему уже 12.

Фекла Толстая:  Но у вас есть какие-то занятия с ним?

Алла Сигалова:  Да я не вижу его.

Фекла Толстая:  То есть вы столько работаете, что не получается?

Алла Сигалова:  Я вам описала наше общение: он смотрит на меня подозрительно. То есть с подозрением, я бы сказала.

Фекла Толстая:  Но вы будете делать какие-то шаги ему навстречу, когда позволит график? Или подождете, по вашей теории, что у всех своя жизнь и каждый сам выберет, подождете, пока он повзрослеет, и сам?

Алла Сигалова:  Если я ему буду интересна, то он придет. Если я ему не буду интересна, он не придет.

Фекла Толстая:  Мне кажется, вы ему априори интересны, независимо от ваших званий, наград и спектаклей.

Алла Сигалова:  Он не знает, что с этим делать, с этим персонажем, который появляется – брлум! – вдруг, и – брлум! – уходит куда-то вдаль.

Фекла Толстая:  Проблема работающих бабушек. Предположим, я думаю, он, конечно, не смотрит по воскресеньям Серебряный дождь. Что вам нравится в нем не просто как во внуке, а как в личности?

Алла Сигалова:  Мне нравится, что он самостоятелен – во всем: и что он делает, и что он думает, и как он думает.

Фекла Толстая:  Главная ценность семьи Сигаловых, я понимаю.

Алла Сигалова:  Да. Он – абсолютно: на него невозможно влиять, это мне очень нравится. Он артистичен, он хулиган, он свободен, и это самое главное.

Михаил Козырев:  А в чем, по-вашему, принципиальная разница между воспитанием девочки и воспитанием мальчика?

Алла Сигалова:  Да, мне кажется, разница есть. Мне кажется, что мальчика надо воспитывать очень свободно – ну как сказать – не давить на него.

Фекла Толстая:  А девочку, возмущенно сказала я?

Алла Сигалова:  Мне кажется,  девочка должна быть в более жестких рамках. Мальчик, мне кажется, должен чувствовать, что он может сделать все, пойти в любую сторону. Это право выбора у мужчины должно быть с самого начала. И право в суверенности существования. Миша всегда знал и знает, что я никогда не войду в его комнату без стука, даже когда он был маленький. Я не залезу в карман проверить какие-то записки или что-то там еще. Он, кстати, ничего и не стеснялся никогда, он бросает какие-то вещи, записки, потому что знает, что я не возьму, не прочту.

Фекла Толстая:  А вы, как раз, и увидели случайно.

Алла Сигалова:  Нет! А я как раз всегда читала и смотрела, потому что, если вы помните у Мариенгофа в романе – напомните название.

Фекла Толстая:  Я сейчас прогуглю!

Алла Сигалова:  Я не могу вспомнить. Там, как раз, мальчик уходит из жизни, потому что родители вовремя не поняли, какое страшное проживает он сейчас.

Михаил Козырев:  Я постоянно читал в ваших интервью доминирующий постулат: самое главное – вовремя воспитать ответственность у ребенка, и обозначить рамки. Смысл слова «должен», смысл слова «могу», смысл «не могу». Не то, чтобы я с этим не согласен, но у меня в приоритете другое – у меня, например, в приоритете свобода.

Алла Сигалова:  А это и есть свобода. Свобода – это жестко очерченные рамки, вот что такое свобода. Свобода – это не анархия, это разные вещи.

Фекла Толстая:  Как ответственность воспитывать?

Алла Сигалова:  Есть варианты, выбирай. Но ты выбираешь, и ты будешь за это отвечать, и передо мной в том числе, и перед собой.

Фекла Толстая:  У вас огромный педагогический опыт уже – профессор двух ВУЗов, как мы сегодня говорили. А к ученикам своим вы приминяете такие же принципы воспитания, как и к своим детям? Важно ли – личность эта твоя родная кровная, или твой ученик, или, все-таки, это принципиально разные отношения – учитель-ученик и родитель-ребенок.

Алла Сигалова:  Мне кажется, это совершенно разные вещи.

Фекла Толстая:  А как вы тогда с учениками работаете?

Алла Сигалова:  В зависимости от ученика.

Фекла Толстая:  Нянчитесь, или тоже даете им свободу?

Алла Сигалова:  Нет, свободу я им не даю – они обязаны учиться, какая может быть свобода? Как я могу им дать свободу? У них свобод нет.

Михаил Козырев:  Под занавес пара вопросов: какой смысл вы вкладываете в то, что необходимо помнить о смерти?

Алла Сигалова:  Я не хочу о ней помнить, я как раз эту фразу не понимаю. Вот Саша Васильев мне все время эту фразу объяснял, а я ее не понимаю и не принимаю, и не хочу ее помнить.

Фекла Толстая:  А ты это взял откуда?

Алла Сигалова:  Да. Я знаю, я работаю над этим, но у меня пока это не получается – я работаю.

Михаил Козырев:  Еще одна вещь, которая меня поразила – ваше откровенное признание, что большинство ваших проблем – это проблемы с самой собой, внутренняя война. Кто одержал победу, довольны ли вы результатом?

Алла Сигалова:  Нет, я недовольна результатом. Я очень вообще собой недовольна, всегда. Можно было очень многое сделать по-другому, но темперамент захлестывает, и в этом моя проблема.

Фекла Толстая:  Как может быть хореограф без темперамента, это же главный бензин вашей машины.

Алла Сигалова:  Очень многое надо было бы делать более рационально. К сожалению, у меня это очень редко получается.

Фекла Толстая:  Вы имеете в виду в жизни или в работе?

Алла Сигалова:  Вообще, везде.

Фекла Толстая:  Мы говорим о воспитании: воспитании детей, о том, как вас воспитывали, но у вас, я так понимаю, еще процесс самовоспитания жестко продолжается?

Алла Сигалова:  Конечно, я думаю, он у всех продолжается, все люди над собой работают, по-другому никак, невозможно.

Фекла Толстая:  Но вы сурово к себе относитесь. Все балетные, я знаю, сидят на диете, всевозможные графики.

Алла Сигалова:  Женщин интересуют диеты.

Фекла Толстая:  Нет, я имею в виду, меня интересует психологически. Например, такой график, как у вас, со всеми постановками, съемками, преподаванием. Вы считаете, что надо держать себя в рамках?

Алла Сигалова:  Я держу себя  в рамках, и это происходит все время. И я понимаю, что в этом тоже есть психологическая проблема, которая со мной живет, потому что иногда, и я тоже это делаю, я понимаю, что необходимо эти рамки разрушать, и делать все наоборот, все неправильно. И  взрывать ситуацию. Я это тоже делаю, но лишь иногда, я так взрываю ситуацию, что меня относит взрывной волной так, что я потом собраться не могу.

Михаил Козырев:  Мы всегда задаем этот вопрос в конце программы: как вы думаете, когда было легче расти – в пору вашего детства, или сегодня?

Алла Сигалова:  Я думаю, в пору моего детства, потому что выбора меньше было. Мы были в очень узком коридоре, а сейчас этот коридор абсолютно огромен.
Фекла Толстая: Я хотела еще спросить об этой замечательной семье Михайловых-Сомовых. Как-то так получилось, что мы за 2 часа назвали только их фамилию, но не назвали никого из ваших близких людей по имени. Вы общаетесь с этой семьей?

Алла Сигалова:  Да, когда я приезжаю в Ленинград, я всегда к ним заезжаю. Но, к сожалению, их там очень мало осталось – уходят люди.

Фекла Толстая:  Но для вас это главный дом вашего детства, где вы родились, где вы стали?

Алла Сигалова:  Никогда не возвращайся в прежние места.

Фекла Толстая:  Слушайте, я единственное, что хотела, не для того, чтобы снимать очень серьезную такую ноту в конце нашей программы, просто, воспользовавшись тем, что вы в эфире,  все-таки…

Алла Сигалова:  Станцевать?

Фекла Толстая:  Нет! На столе, пожалуйста, на студийном столе! Нет, хотела в порядке хотя бы таком, узнать, что вообще, какие последние постановки, что вы сейчас закончили, что начинаете, о чем вы думаете кроме тех серьезных вещей, о чем сегодня шла речь?

Алла Сигалова:  У меня все очень красиво. Я хочу вам сказать самое главное: с некоторых пор я не рассуждаю на тему своих планов, я просто над ними работаю, но я на эту тему не говорю, потому что я теперь уже знаю очень хорошо, как в один прекрасный момент может закончиться все – все твои планы, все твои дорожки и пути, которые ты себе простроил, поэтому я живу сегодняшним днем, дальше будет дальше!

Фекла Толстая:  Спасибо большое!

  • Ирина Рязань
    Ирина Рязань
    Какая женщина!Спасибо ведущим за гостью!
    27.09.2015 11:30


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Добрый день
12:00 - 17:00