До нового года осталось: По МСК

Екатерина Рождественская о поколении шестидесятников и силе родительской любви

Выпуски программы «Отцы и дети» / 12 декабря 2016

«В общем, последние 5 лет с тех пор, как он заболел, он, я думаю, написал свои лучшие стихи. Которые я до сих пор не могу читать. Вообще отца очень мало знают. Есть какое-то клише, что он такой гражданский поэт, что он любимец советской власти. Он потрясающий лирик, и его история любви с мамой, я считаю, что это одна из самых больших любовей XX века».

IMG_4995.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели радиостанции «Серебряный Дождь». Этот вечер обещает действительно быть добрым и интересным, поскольку в эфире очередная передача из цикла «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Я напомню, что это программа, куда мы приглашаем дорогих, приятных нам людей, расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении, перекидываем мостик на следующие поколения. И мы надеемся, что из каждой истории конкретной семьи складывается, если послушать нашу программу, и история нашей страны, и история нашей жизни, нашей культуры.

Михаил Козырев: Сегодня у нас в гостях российский фотограф, главный редактор журнала «7 дней», переводчик, художник, модельер Екатерина Робертовна Рождественская. Я не ошибся ни в какой категории?

Екатерина Рождественская: Ошиблись. Я уже не главный редактор «7 дней», я писатель.

Фекла Толстая: Отлично!

Екатерина Рождественская: Я меняюсь постоянно, так жить интереснее, чем сидеть на одном месте. Одно место – сами понимаете, что.

Михаил Козырев: Должен, наверное, стартовать с того, что история поэтов и писателей «шестидесятников» сейчас вновь попала под всеобщее внимание, поскольку вышла премьера фильма по роману Аксенова «Таинственная страсть», но не с нее я хочу начать, а с детства Вашего. Одно из самых счастливых воспоминаний, как я прочитал в интервью Вашем, это заплывы с Вашим папой – поэтом Робертом Рождественским – в Черное море, в Гагры, как Вы уплывали за горизонт прямо, и Вам не было страшно. Вот с этого эпизода я бы хотел начать. Меня тоже все детство родители возили, правда, не в Гагры, а на Пицунду, там стоял Дом творчества писателей и Дом творчества кинематографистов, так что я был в Доме творчества кинематографистов.

Екатерина Рождественская: Ваше детство было немножечко позже, наверное, чем у меня, лет на 10. А мы ездили в Гагры, и, действительно, я помню этот ужас в глазах у матери, которая смотрела, как двое родных, любимых и близких уплывают за горизонт, а мне совершенно не было страшно, потому что папа был очень хороший спортсмен: и боксер, и волейболист, и пловец. Когда рядом такая широкая спина, я иногда отдыхала. А я тоже училась плавать, все детство проплавала, поэтому воду ненавижу с тех пор. И вот мы уплывали, действительно: могли на час, на два уплыть куда-то.

Михаил Козырев: То есть не так, что за буйки уплыть?

Екатерина Рождественская: Нет, что Вы! Мы уплывали и в Турцию, и на Нейтральную полосу. Я, конечно, утрирую, но мне казалось, что уже виден берег противоположный. На самом деле, наверное, отец меня просто далеко от берега возил. Мы видели дельфинов, мы смотрели на птиц, мы ныряли.

Михаил Козырев: Под вами проплывали киты.

Екатерина Рождественская: Все было.

Фекла Толстая: Подводные лодки турецкие.

Екатерина Рождественская: Постоянно причем.

Фекла Толстая: Если сейчас, по прошествии времени с Вашего детства, посмотреть на Ваше отношение, была ли у папы какая-то программа: вот это важно – вместе получать удовольствие, предаваться каким-то прекрасным делам или вот нужно получить прекрасное образование? Какая была вообще идея относительно детей?

Екатерина Рождественская: Абсолютно безыдейная. Не было ни идей, ни программы. Была жизнь ежедневная, и мы учились на любви родителей. Мы видели с сестрой – она родилась позже – как они друг друга любят. Потом, когда я уже начала читать стихи его, я поняла, что все стихи посвящены маме, которые назывались «Алле Киреевой», «Алене», «Алле». В общем, все, включая гражданские стихи о партии, о стране – это все для матери. И в быту (неприятно так называть – «в быту»), в ежедневном общении видно было, что отец не может пройти мимо мамы просто так: он что-то ей шептал, сейчас мне интересно, что. А тогда мне было: вот, начало дня, завтрак, папа маме что-то шепчет. То есть это были обычные будничные вещи, которые сейчас, наверное, очень редко встречаются. Он ей писал стихи. Скажем, утром он ей пишет распорядок дня в стихах, куда он пойдет. Смешные подписи, смешные рисунки: мы варились в этой любви, и это было, конечно, таким зарядом на всю жизнь, что до сих пор для меня детская подушка вот этой любви – все равно, что происходит в жизни – спасает всегда. Эти воспоминания, ощущения, эмоции, запахи – все детское загораживает.

Фекла Толстая: Если уж произнесено слово «запахи», хочется спросить, чем пахло в квартире в 1960-е годы. Или на даче.

Екатерина Рождественская: В квартире, во-первых, пыльными книжками, потому что пыль нельзя было никак пропылесосить, выветрить, книжки множились, их приносили с автографами, их покупали в больших количествах.

Михаил Козырев: Они были на полках?

Екатерина Рождественская: На стеллажах.

Михаил Козырев: И до верхней полки нужно было с помощью специальной этажерки добираться?

Екатерина Рождественская: Нет, просто стул или табуретка. Пахло сигаретами, потому что папа курил много, он выходил из кабинета в клубах дыма. Когда он писал какое-то стихотворение, его выход, знаете, как из бани: в этом дыму, в клубах.

Фекла Толстая: Есть, мне кажется, может быть, даже не один такой известный портрет с сигаретой или с папиросой Рождественского.

Екатерина Рождественская: Он постоянно прикуривал одну за другой. Пахло выпивкой: водкой, пивом. Пахло шпротами, старыми газетами, потому что на газетах иногда стелили все, раньше скатертей ведь особо не было. Поэтому газетки – это именно тот запах детства.

Фекла Толстая: Вот почему-то для меня сейчас слово «газета» оказалось неожиданным. Потому что мне доводилось, я очень рада, что мне посчастливилось бывать в прекрасном ателье Кати Рождественской и встречаться с Аллой Борисовной, с мамой Катиной, о которой здесь так прекрасно было сказано. Это изысканнейше: все с таким вкусом, все выверенное, продуманное, красивое. И я как-то автоматически представляла себе, что у Вас в детстве тоже, наверное, какая-то была вряд ли очень богатая, но все-таки изысканная квартира. И вдруг – газеты. Это что это вы на газете стелили?

Екатерина Рождественская: Это были 1960-е годы, это атрибут того времени, ничего с этим не сделаешь. У меня сейчас такое дизайнерское отклонение, я сделала такую скатерть: сфотографировала газеты, на газеты положила воблу, зеленый лук, поставила водку – и вот у меня такая скатерть-самобранка в стиле 1960-ых годов. Мы сейчас говорим, и я понимаю, что это, наверное, оттуда. И все готово, можно уже ничего не ставить.

Фекла Толстая: Водка по 3.62?

Екатерина Рождественская: Естественно.

Михаил Козырев: А какие газеты?

Екатерина Рождественская: Папа выписывал все: все газеты и все журналы. «Правду», «Литературную газету», «Известия», «Вечернюю Москву», которую я обожала, «Юность», естественно, журналы.

Фекла Толстая: И все успевал читать?

Екатерина Рождественская: Успевал, конечно.

Михаил Козырев: Когда он заканчивал очередное стихотворение, была ли у него потребность его обязательно прочитать вам?

Екатерина Рождественская: Конечно, мы были первыми слушателями.

Михаил Козырев: Выходил в клубах дыма…

Екатерина Рождественская: И говорил: «Девоньки, садитесь!». Мы были девоньками. И мы садились: бабушка, мама, я, потом сестра присоединилась. И он нам читал.

Михаил Козырев: Сложно же представить, что Вы уже в этом возрасте все понимали. Но Вам просто нравился, наверное, процесс?

Екатерина Рождественская: Я не понимала все. Вообще все не понимала. И я иногда абсолютно по-наглому делала ему замечания, говорила, что вот это слово надо заменить, потому что непонятно людям. Люди – это я была. И что самое удивительное, он иногда заменял, шел у меня на поводу. В этом, собственно, и заключалось какое-то воспитание. Какие-то такие моменты, которые я помню до сих пор, и это очень важно было для ребенка, что вот отец… Хотя я не понимала, что он, сейчас могу сказать, великий поэт. Уже как-то на расстоянии такое можно говорить, при жизни, я не думаю, что это хорошо. И вот, что он, такой большой, со мной общается на равных, как со взрослой. Это меня очень подкупало.

Фекла Толстая: А что касается Вашей мамы, она была профессиональным литературным критиком, они познакомились в Литинституте. Позволяла ли она себе – может быть, не в этот момент, когда все девоньки сидели, но в какой-то другой – что-то, действительно, ему советовать и критиковать?

Екатерина Рождественская: Конечно. Но это, действительно, было не при нас. Потому что это слишком был большой напор на бедного папу.

Фекла Толстая: И помогала ему составлять сборники?

Екатерина Рождественская: Сборники – нет, он сам, но мама проверяла потом, была редактором его. Это был такой тандем, она была и женой, и музой, и редактором, и критиком.

Михаил Козырев: Вы помните свои чувства и эмоции, связанные с тем, когда видели напечатанные стихи папины в журнале каком-то, в издании?

Екатерина Рождественская: Мне было совершенно все равно. Абсолютно. Это было обычно.

Михаил Козырев: То есть ощущение в детстве, что у всех, наверное, так? У всех папы что-то пишут…

Екатерина Рождественская: Нет, мне казалось, что у всех папа сидит в кабинете, курит и пишет стихи. И когда я узнавала в школе, что у кого-то папа идет на работу и потом приходит с работы… Почему он вообще уходит? Должен дома сидеть отец. Или куда-то ездить с мамой за границу. Вот такой у меня был стереотип, и меня действительно это удивляло.
IMG_4997.jpg
Михаил Козырев: Как Ваш папа записывал стихи? Это была перьевая ручка, шариковая, чернила?

Екатерина Рождественская: Уж перьевая прям! Гусиное перо еще сказали бы! Это было всего-ничего назад…

Михаил Козырев: Я ребенок из той школы, в которой всех обязательно на уроках русского языка и литературы обязывали иметь флакончик чернил и писать только перьевой ручкой.

Екатерина Рождественская: Насколько же Вы старше меня?

Михаил Козырев: Я еще из XVIII века здесь сижу. Ну, у нас просто пунктик был у учительницы литературы. Но он тетрадки заполнял или на отдельных листах?

Екатерина Рождественская: На отдельных листах, как сейчас принято говорить, на А4. Сначала он писал от руки, потом, уже с поправками, на машинке печатной.

Фекла Толстая: То есть рука или машинка – это зависело от стадии работы?

Екатерина Рождественская: Да-да. Сначала рука – обязательно.

Фекла Толстая: Сохранились ли черновики все?

Екатерина Рождественская: Много сохранилось, многое сгорело.

Михаил Козырев: Много исправлений там?

Екатерина Рождественская: Конечно, обязательно. Это не так, что кто-то диктует, а ты пишешь. Это все-таки перерабатывается в мозгу, а потом уже улучшается, видимо.

Михаил Козырев: Сгорели, Вы сказали. Почему?

Екатерина Рождественская: У меня был пожар в Переделкине, а я туда перевезла отцовскую библиотеку, рукописи. И вот все сгорело. Видимо, так надо было.

Фекла Толстая: Мы хотели расспросить Вас еще о судьбе отца, об очень непростой его биографии. Насколько, как Вам кажется, то, что он стал поэтом, состоялся и прожил, в общем, литературную, довольно, как мне кажется, счастливую жизнь, это удача и это вопреки многим каким-то вещам или он с самого начала знал, с самого детства, что он будет поэтом, двигался в этом направлении и иначе быть не могло?

Екатерина Рождественская: Он знал, естественно. Он не мог это никуда скрыть, он не мог это никуда деть, от него «перло», извините за такие слова. Но я еще и другие слова знаю. Он первые стихотворения написал лет в пять, наверное, но они опубликованы не были, потом он написал в девять лет стихотворение, посвященное отцу, который ушел на фронт, отцу настоящему, потому что Рождественский он по отчиму. Так он Роберт Станиславович Петкевич, он полуполяк. И он стал писать, в общем, с детского возраста.

Михаил Козырев: Я отметил про себя, что у Аксенова написана правда, потому что у него этот «Роберт Р.», там указывается на его польское происхождение. Значит, это правда. Потому что я, когда читал, удивлен был: у меня Ваш отец никак не ассоциировался с польской кровью.

Екатерина Рождественская: Это было для него очень сложным периодом. Он в 14 лет получил от мамы письмо, что он теперь не Роберт Станиславович Петкевич, а Роберт Иванович Рождественский. И он был один в детском доме в это время, и он не хотел даже вспоминать об этом. Но я читала какие-то его письма… Представляете, 14-летний парень, один, без родственников, без знакомых – и вдруг вот так вот. Он был одним, теперь стал другим. Он писал маме: «Мама, я не знаю, что мне делать. Кто я?». Он был в полном ужасе. Мы потом не говорили никогда. Со мной, во всяком случае, он не говорил об этом, и в семье у нас не было принято искать истоки. У меня сейчас 15-летний сын, и я представляю, если на такой неокрепший мозг сказать такое, какое это произвело бы ужасное впечатление.

Фекла Толстая: И это притом, что отец погиб на фронте, и он это знал. Можно Вас попросить военную историю семьи рассказать. Ваш отец родился в Сибири.

Екатерина Рождественская: Ну, не в Сибири, на Алтае, в селе Косиха, недалеко от Барнаула. Потом началась война, мама ушла на фронт с отцом, прям сразу, потому что мать была военным хирургом, отец тоже ушел воевать. И мама отдала отца к бабушке в Омск, и один раз приехала за ним, хотела сделать из отца сына полка, уже сшила ему из своей юбки форменной гимнастерку. И они пошли фотографироваться, чтобы у бабушки осталась фотография. И когда они сели фотографироваться (этот снимок остался, он довольно известный), фотограф сказал: «На фронт мальчонку везете?». Она говорит: «Да». «А там не опасно?». И папа вспоминал, что мама замолчала, не ответила и после этого похода к фотографу она уехала, оставив ребенка у бабушки, и он был опять в полном недоумении, почему. Бабушка вскоре умерла, и его отправили в Детский дом. И он вот так вот по Детским домам всю войну и перебрасывался.

Михаил Козырев: Много было Детских домов разных?

Екатерина Рождественская: Да, он все время кочевал. Он учился музыке, есть такой музыкальный инструмент – туба называется. Его просто надевают на ребенка, это такая труба огромная.

Михаил Козырев: Между прочим, туба – самый тяжелый и самый сложный инструмент.

Екатерина Рождественская: Да, вот так одели, и там не видно ничего, только ноги.

Михаил Козырев: Как здорово все-таки, что он стал поэтом, а не всемирно известным тубистом!

Екатерина Рождественская: Папа всегда интересовался своим настоящим отцом; где он похоронен, как, что. Но мама как-то не хотела об этом говорить, потому что был законный муж – Иван Иванович Рождественский. И самое интересное, что я только в этом году нашла его могилу. Отца папиного. Я в прошлом году ездила в Барнаул на его чтения, Рождественские чтения. И там узнала, что он похоронен где-то в Латвии. И я поехала в Латвию, узнала, где находится эта братская могила, не представляла, как я буду ее искать. Во-первых, Латвия не очень дружественная, ни у кого не спросишь, но мы приехали в этот город, ехали не очень долго, но, въехав, решили выпить кофе, потому что не понятно было, куда дальше. Может быть, спросить у хозяйки? И мы спрашиваем, где братская могила. Она говорит: «Вот здесь вот, за нашим кафе, 3 метра». Я думала, что, может быть, это одна из, потому что там поле боя, и там много всего. Пошла, отодвинула ветку – и увидела фамилию Петкевич. То есть в течение получаса я нашла деда. Это было удивительно, потому что мне не пришлось никаких усилий прилагать, чтобы найти могилу деда.

Фекла Толстая: Господь Вас туда просто привел.

Екатерина Рождественская: Самое интересное, что это было под Юрмалой, где мы с отцом и с мамой отдыхали в течение всей жизни: отъехать 15 минут надо было. Но отец этого не знал.

Фекла Толстая: Говорил ли что-то отец о войне? Вспоминал ли он свои подростковые годы? Что он рассказывал Вам об этом?

Екатерина Рождественская: Я так понимаю, что для него это были не самые приятные воспоминания, как и для каждого ребенка, который во время войны так жил. Но он вспоминал день Победы и со своими музыкальными друзьями ходил на Красную площадь, он помнит, что люди бросали в воздух мелочь. И вот эти мелкие монеты блестели, как звездочки. И их потом собирали горстями и опять кидали. Этот «детский» салют он очень хорошо помнит, это такое его воспоминание детства было. А так – что? Матери не было, она вернулась домой спустя какое-то время после войны, она была очень хорошим хирургом, а когда приехала – стала вдруг офтальмологом. Я уже потом ее спрашивала, почему вдруг глаза. Такая престижная профессия – хирург. Она говорит: «Я всю войну простояла около стола, где только и убирали тазы с отрезанными руками, ногами. Это моя работа была – ампутировать, вырезать. Я столько крови уже насмотрелась, что мне захотелось какую-то самую «бескровную» медицинскую профессию». Тоже судьба такая серьезная, тяжелая.

Михаил Козырев: Как Вам кажется, было ли у Вашего отца такое же часто встречающееся у других поэтов-шестидесятников чувство вины перед своими отцами за то, что они… Ну, предыдущее поколение было «выкошено» войной. И в стихах я часто встречаю такое ощущение, как будто «Мы не успели и ощущаем собственную вину, что не были в рядах тех людей, которые отстояли Родину». Был ли такой элемент или это я сам себе нафантазировал?

Екатерина Рождественская: Наверное, у всех было немножечко. У «свежих» таких, у молодых. Было, наверное, такое ощущение. Он очень многое брал на себя и, наверное, взял эту вину тоже.

Михаил Козырев: Отсюда такой невероятный пиетет и уважение к Окуджаве?

Екатерина Рождественская: Естественно, да. И отсюда «Реквием» его, потому что молодой совершенно парень, ему 30 еще не было, он написал этот «Реквием», как будто пережил не одну войну, потерял всех и столько прочувствовал. Тем более, все время говорили о войне дома, и это было обычным застольным разговором.

Фекла Толстая: Как Ваша бабушка относилась к этому поэтическому дару? И вообще откуда это возникло в этой семье, от кого унаследовал Ваш отец такой литературный дар?

Екатерина Рождественская: Если бы я знала историю. Я совершенно не знаю. Вам хорошо, Вы все прекрасно знаете. А я вот только еле-еле собираю. Я знаю, что, по папиной линии, он из семьи старовером алтайских, и я не думаю, что там кто-то писал стихи. Но там люди настолько самобытные, им хватает сказать одной фразы – и хочется записывать. Вообще Алтайская земля очень богатая.

Михаил Козырев: Вы бывали в тех местах, откуда родом отец?

Екатерина Рождественская: Конечно. И в следующем году ему будет 85 лет, и я опять поеду, потому что она как-то очень зовет. Не знаю, гены, кровь, но бурлит, когда я туда приезжаю. Там потрясающе, конечно.

Михаил Козырев: Я хотел, чтобы Вы еще вспомнили об атмосфере в Вашем доме в Переделкино. Как я понимаю, Вы стараетесь сохранить дом в том же виде, в котором он был при отце. Сколько там было комнат? Где была Ваша спальня? Куда Вы приглашали людей: ели ли Ваши гости на кухне или в столовой? Из чего они ели? Какие были домашние гостевые посиделки?

Екатерина Рождественская: В каком времени?

Михаил Козырев: Давайте начнем с Вашего детства.

Екатерина Рождественская: Дачу в Переделкино мы купили у каких-то военных людей в 1962 или 1963 году.

Фекла Толстая: То есть Вы были еще очень маленькой, и, в общем, все детство там прошло?

Екатерина Рождественская: Нет, там жили родители папины. Я туда, естественно, ездила. Дачу эту строили пленные немцы, поэтому там все очень по-старому, а мы ничего не меняли, только пристроили какую-то веранду. Все там так, как и было: с печкой, я не знаю, как она называется, которая топит весь дом, проходит через 1 и 2 этаж.

Фекла Толстая: И сейчас печкой топите?

Екатерина Рождественская: Конечно. Нет, там есть, чем топить, но это такой атрибут важный. Без него как-то тяжело. И там, по нынешним меркам, это просто миниатюрная дача: метров 150, не больше.

Михаил Козырев: С чердаком?

Екатерина Рождественская: Конечно.

Фекла Толстая: Чердак – это детская?

Екатерина Рождественская: Нет, туда очень трудно протиснуться, но там залежи – наша семья вообще никогда ничего не выбрасывает – очень интересные. Я иногда там провожу время, там очень здорово.

Фекла Толстая: Если попытаться представить себе, что в этом доме происходило в те самые 1960-е годы, которые мы уже вспоминали роман «Таинственная страсть». А правда, что Аксенов придумал этот роман, разговаривая с Вашей мамой? Где-то мы читали, что Аксенов к Вам приходил, они долго-долго болтали с Вашей мамой, а после этого ему пришла идея написать «Таинственную страсть».

Екатерина Рождественская: Ну, конечно, он к нам приходил, они разговаривали…

Михаил Козырев: Многоточие.

Фекла Толстая: Вот эта жизнь «оттепельная», жизнь литературного круга переделкинского 1960-ых годов… Может быть, из каких-то детских воспоминаний, но что-то все-таки должны Вы помнить. Как это все выглядело?

Екатерина Рождественская: Это выглядело как-то более открыто, чем сейчас, более патриархально. Я помню, как гулял по улице Валентин Петрович Катаев со своей замечательной женой, я помню, как на дачу к Чуковскому приходили дети и несли по две шишки: это был пропуск, плата, шишки были для самовара. И там уже в то время росло чудесное дерево, на которое ребенок должен был повесить какой-то свой старый башмачок. Чудо-дерево – оно же не просто так. И я помню, как горела его библиотека. Почему-то все библиотеки горят. И как потом со всего Переделкино дети несли книжки туда свои любимые, раскрашенные, с чертиками. И мои книжки тоже там стоят.

Фекла Толстая: То есть Вы у Корнея Ивановича часто бывали?

Екатерина Рождественская: Не могу сказать, что это мой «кореш» был.

Фекла Толстая: Мне кажется, он был «кореш» всех детей, всей страны.

Екатерина Рождественская: Он устраивал чай с вареньем, малину собирали на участке. Там были какие-то совершенно другие времена, другие обычаи, другие слова. Там было все совершенно по-другому. Я говорю об этом, как будто это какое-то государство, закрытое, очень ностальгическое, когда можно было выйти на улицу: я выходила сама и шла совершенно спокойно, и никто не волновался. Я здоровалась со всеми, кто шел мимо – я знала всех людей: Мариэтту Шагинян, которая если не хотела с тобой разговаривать, вынимала слуховые аппараты из ушей. И всех собачек знала. Если кто-то терялся, мы сразу находили. Какая-то жизнь большой семьи.

Фекла Толстая: Это, кстати, хороший проект - «История литературы в собачках».

Михаил Козырев: У Вас была собачка в доме?

Екатерина Рождественская: У нас всегда были собачки.

Фекла Толстая: У Вас какие-то огромные собаки. Или это сейчас?

Екатерина Рождественская: Нет, это сейчас, мы любим алабаев. А тогда мы любили спаниелей. И всегда были дворняжки потрясающего ума.

Фекла Толстая: А у других писателей кто водился?

Екатерина Рождественская: Мне было неважно, кто, я пород не разбирала. Никогда не было ни йоркширов, на руках которые… Этого не было. Вы поняли мое отношение к этому.

Фекла Толстая: Я поняла. Это же бессмысленно. Там же была здоровая жизнь.

Михаил Козырев: У Чуковского, наверное, был крокодил на территории? Ручной, c которым играли дети.

Екатерина Рождественская: Видимо, да.

Михаил Козырев: А какие собирались гости у Вас в доме? Помните ли Вы родительские застолья?

Екатерина Рождественская: Они начались уже с начала 1970-ых, когда папа стал писать стихи к песням, и когда стали приезжать к нам исполнители, композиторы: Бабаджанян, Магомаев. Было совершенно нормально, когда армянин Бабаджанян сидел у рояля, а азербайджанец Магомаев пел стихи русского поэта. Это было совершенно замечательно. У меня, кстати, прививка с детства: мне все равно, узбек, таджик, азербайджанец, чеченец. Главное, чтобы человек был хороший. Всегда было нормально, обычно. Мы готовили еду, которая нравилась гостям. Если приезжал Ленечка Рошаль, который был моим педиатром, то это была гречневая каша с луком. Если приезжал Иосиф Давыдович Кобзон – жареная картошка с яйцом и с луком. То есть, мы специально готовили какое-то одно блюдо, любимое гостем, не весь стол, естественно.

Фекла Толстая: Я сейчас подумала, Вы рассказывали о том, как отец занимался музыкой, и, наверное, есть какая-то связь между этим и тем, что потом он написал много знаменитых потрясающих песен?

Екатерина Рождественская: Наверное. У него музыкальный слух. Конечно. Для меня было полным потрясением. Для меня было полным потрясением, когда я раскопала где-то в 1970-ых годах на антресолях баян. Я говорю: «Откуда это?», а он взял баян и стал играть, как виртуоз. Или, когда он садился аккомпанировать какому-то певцу, он играл на пианино.

Фекла Толстая: Но это было редко?

Екатерина Рождественская: Это было настолько редко, что каждый раз я удивлялась безумно, потому что это были все новые и новые инструменты, и он все умел. Естественно, это школа музыкальная: наверное, они там друг перед другом выпендривались, и он всему научился.

Михаил Козырев: Но тубу на чердаке Вы не раскапывали!

Фекла Толстая: Она бы обвалила перекрытие.

Екатерина Рождественская: Она бы заняла все.

Михаил Козырев: Какая песня Вами была любима особенно из тех, тексты к которым написал Ваш папа? Вы бегали по дому и горланили, что есть мочи?

Екатерина Рождественская: Вы знаете, очень было сложно, потому что они так мне надоедали. Вот, скажем, песня «Свадьба»: музыка игралась в течение, наверное, месяца, она постоянно мне била по башке. Поэтому я не могу сказать, что я обожаю эти песни и люблю их. Сейчас уже, естественно, есть неизвестные замечательные песни к каким-то спектаклям.

Михаил Козырев: Вы до сих пор, когда где-нибудь по радио «Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела…», выключаете сразу?

Екатерина Рождественская: Нет, я с удовольствием подпеваю. Но мне больше нравятся неизвестные, скажем, из детского спектакля ТЮЗовского «Брат играет на кларнете», там потрясающие песни, их никто не знает.

Фекла Толстая: Как Ваш отец относился к советской власти? Спрошу прямо.

Екатерина Рождественская: Черт его знает. Я не знаю, как на это отвечать, потому что…

Фекла Толстая: …потому что, с одной стороны, он был очень известный, признанный, с другой стороны, человек, который занимался наследием Мандельштама…

Екатерина Рождественская: Он не мог бы это сделать, не будучи коммунистом, скажем так. Потому что то, что он был членом партии, и, кстати, мама сказала, что от него уйдет, если он вступит в ряды КПСС, было все на грани развода, но отец объяснил, что мне неприятно, когда идет какое-то совещание, и мне говорят: «А сейчас, беспартийные, выйдите!». «Я хочу присутствовать, я хочу знать, что происходит, поэтому я вступлю, а там посмотрим», - он это объяснил так, мама поняла.
IMG_5035.jpg
Фекла Толстая: То есть это было предметом важного обсуждения и решения дома?

Екатерина Рождественская: Потому что мама всегда была у нас такая, на грани. Она не любила власть. Она критиковала все. Поэтому, когда папа принял такое решение, естественно, они с мамой это обсуждали. Я помню напряженность такую в отношениях. Но отец объяснил все по-нормальному, и «Нерв» - первая книжка Высоцкого – была опубликована именно потому, что папа смог ее пробить. Если бы он не имел партийный билет, было бы сложно обратиться в какие-то инстанции, куда-то пробиться, чтобы Высоцкий из барда превратился в поэта. Опять же, он был председателем Наследия Мандельштама. Об этом поэте тоже мало кто знал в то время, он был под запретом, но, тем не менее, такое тоже произошло.

Фекла Толстая: Почему отец этим занимался? Он так высоко ценил Мандельштама? Я понимаю, что это был великий поэт. Или для него это было каким-то особым делом?

Екатерина Рождественская: Это были безумно важные для него дела. Лично он сохранил дом Марины Цветаевой на Борисоглебском переулке, который хотели снести. И я помню, что отец потом очень заболел, у него была язва на нервной почве, он просиживал в этих кабинетах, в предбанниках очень много времени, но Дом-музей Цветаевой в Москве – это благодаря нему. Интересный тоже факт, что он его отвоевал, там сделали ремонт, но его нечем было насытить, и они с мамой понесли свои вещи, свою мебель туда, чтобы создать какой-то интерьер. Для него это было очень важным и необходимым, чтобы люди знали, поделиться вот этими потрясающими стихами Цветаевой и Мандельштама, вспомнить о них. Это же были новые имена для того времени.

Фекла Толстая: Он их знал откуда? В рукописях «Самиздата», в Литературном институте они читали?

Екатерина Рождественская: Я думаю, что да. В Литературном они читали все.

Михаил Козырев: Как я понимаю, он очень сильно верил в справедливость социалистических идей.

Екатерина Рождественская: Да, он верил. Это не то, что напускное. Он верил.

Михаил Козырев: Но эта же вера должна была испытать множество тяжелых ударов, чтобы он ее сохранил. Как можно было продолжать веру после этого разноса, который устроил Хрущев? Как можно было продолжать верить?

Екатерина Рождественская: Как он разуверился – он ушел. Словно его убили, когда подошли танки к Белому дому. Он просто умер, как на фронте. Он перестал верить. Это настолько его сразило, он заболел и умер просто в течение недели.

Михаил Козырев: Вы имеете в виду 1993 год?

Екатерина Рождественская: Да.

Михаил Козырев: Вплоть до этих событий его вера сохранялась?

Екатерина Рождественская: Нет, естественно, были долгие разговоры с мамой, были большие проблемы и обсуждения. Он писал стихи, в которых говорил, что ему стыдно за многие стихи, которые он написал. В общем, последние 5 лет с тех пор, как он заболел, он, я думаю, написал свои лучшие стихи. Которые я до сих пор не могу читать. Вообще отца очень мало знают. Есть какое-то клише, что он такой гражданский поэт, что он любимец советской власти. Он потрясающий лирик, и его история любви с мамой, я считаю, что это одна из самых больших любовей XX века. Они прожили 40 лет, и это самое важное, по-моему. Для меня, во всяком случае.

Михаил Козырев: Эта сторона – лирическая сторона поэта Рождественского – она как раз известна по песням, по текстам песен.

Екатерина Рождественская: Может быть, да. Но вот его ранняя лирика – она не положена ни на какую музыку, это просто стихи потрясающие. Я их очень люблю.

Михаил Козырев: Бывали ли у Вас в доме его соратники по цеху? Насколько он близко дружил и приглашал в гости Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулину? Были ли они частыми посетителями Вашего дома?

Екатерина Рождественская: Они не были очень частыми. В Переделкино они жили, там такой треугольник улиц, и вот каждый жил на своей улице. Так и в жизни: они редко пересекались. Это только в фильме они ходят все за ручку, вместе курят одну сигарету, пьют из одной бутылки. Так они довольно редко встречались.

Михаил Козырев: Так и в «Таинственной страсти» Аксенова они принимают решение, например, не подходить друг к другу, потому что их уже воспринимают, как некую антиправительственную банду провокаторов.

Екатерина Рождественская: Это художественная литература, естественно, что это не биографическая литература. Там, может быть, похоже процентов двадцать из того, что было на самом деле. Но писатель имеет на это право. А в жизни это было довольно редко, Евтушенко уехал довольно быстро, Аксенов тоже уехал. Я понимаю, конечно, что любить Родину издалека намного проще, чем ее любить изнутри. Я не осуждаю никого, у каждого своя жизнь и свой путь, но когда Евтушенко приезжал, он приходил к отцу, у них были очень сложные отношения, было какое-то соперничество еще с Института, у меня к нему тоже отношение сложное.

Михаил Козырев: А к нему иного не может быть. Там такой клубок того, что можно любить, и что можно…

Фекла Толстая: Это и есть жизнь.

Екатерина Рождественская: Это нормально абсолютно. Я к тому, что такой «любви взасос» и сидения за одним столом, писания одной ручкой стихов – никогда такого не было. Они знали стихи друг друга. В основном, общались, конечно, с Евтушенко, потом что ему было любопытно все, когда он приезжал, и он искал новую информацию, что и как, новые стихи сразу критиковал, сразу разносил в пух и прах, что вызывало у отца, конечно, удивление.

Михаил Козырев: В глаза автору разносил? Или они обсуждали чьи-то еще стихи, и он их разносил?

Екатерина Рождественская: И автору, и…

Михаил Козырев: Беспощадно.

Фекла Толстая: Такое было время, довольно прямые были люди.

Екатерина Рождественская: С Беллой – только на каких-то вечерах, на встречах. Разные интересы, разные истории. Он любил ее издалека.

Фекла Толстая: Вы упомянули вечера и встречи. Вот эти знаменитые вечера не только в Политехническом, но вообще в принципе тогда, когда поэзию слушали огромными залами. Насколько Ваш отец это любил? Это было, действительно, явление, в 1970-ых такого уже не было.

Екатерина Рождественская: Не было, да. Это был какой-то всплеск, как цунами. Несколько лет из 1960-ых. И один раз мама меня взяла с собой, а тогда были огромные встречи в Лужниках, а в Лужниках, по-моему, 14000 человек или около того. И первый раз меня взяли не за кулисы, где я обычно ходила, смотрела, ничего не слушала, не понимала, что происходило на сцене, а первый раз посадили меня на трибунах, среди людей. Я сидела среди зрителей с мамой, и тогда не было плазм огромных, куда можно было смотреть и видеть, как человек говорит. Вышел муравей такой, и когда он открыл рот, и я услышала слова, я поняла, что это мой отец. Маленький, скрюченный, потому что он очень стеснялся своего роста, и вообще очень стеснялся. Но когда он читал стихи, он никогда не заикался, был совершенно свободным, он был совершенно другим человеком. И вдруг он запнулся. И я увидела, как 14000 человек ему стали подсказывать. Это было таким единым порывом, и я смотрела уже не на него, а на людей, которые ему шептали и были уверены, что именно его он услышит. Именно тогда я поняла, что это что-то значит и это что-то необъяснимое. Я сидела и гордилась. И я молчала потом всю дорогу, потому что я это осознавала. Сразу не поняла, но этими воспоминаниями жила потом довольно долго.

Фекла Толстая: Это совершенно потрясающий образ. Шепот 14000 человек.

Екатерина Рождественская: Это был такой гул. Я не помнила стихотворение, я этого не знала. Но эти люди, которые сидели и повторяли слова… Это было удивительно.

Фекла Толстая: Самое известное, что Вы делали – это замечательные фотографии, которые выходили в журнале «Караван историй», журнал «Семь дней», который Вы много лет редактировали.

Екатерина Рождественская: Сейчас все уже забросила.

Фекла Толстая: Много десятков выставок по всей стране…

Екатерина Рождественская: Я поняла, что я всю жизнь маялась дурью, потому что я сейчас поняла, что надо писать. Это такое удовольствие, ни с чем несравнимое. Я сейчас завидую сама себе. Не люблю тоже это клише, но бегу домой, как к любовнику. Мне надо срочно взять и писать, потому что это удивительно.

Фекла Толстая: О чем последняя Ваша книжка? Уже четвертая сейчас выходит, да?

Екатерина Рождественская: Четвертая книжка, она чем-то перекликается, мне кажется, с «Таинственной страстью», потому что я не смогла назвать всех своими именами. Называется «Двор на Поварской». Это двор Союза писателей на Поварской, где прошло мое детство, куда в 1920-ых годах приехали прабабушка с прадедушкой, там родилась мама, туда пришел папа, там родилась я. И там было такое государство в государстве, где были свои какие-то персонажи, свои любови, истории, похороны, свадьбы.

Михаил Козырев: Расскажите про персонажей.

Екатерина Рождественская: Они неизвестны мне, эти персонажи. Они просто жители двора. Там было 118 человек, огромное количество семей, это только сейчас кажется, что это круглый двор с несколькими подъездами. На самом деле, там очень много было ходов, там была комнатка КГБ, которая прослушивала три семьи иностранцев, которые там жили.

Михаил Козырев: Уютная маленькая детская КГБ. С розовыми слониками.

Екатерина Рождественская: Да, маленькая. Вроде как прозрачная: они понимали, что их все знают и видят, но вроде бы были невидимками, ни с кем не здоровались. Это такая история нашего подвала. Мы же подвальные дети.

Фекла Толстая: У Вас была квартира в подвале?

Екатерина Рождественская: Да, я девочка из подвала. И рядом вырос ЦДЛ, который сейчас большой этот дом. А раньше все проходило в нашем дворе. Похороны Маяковского, куда набилось 150 тысяч человек, выносили прям из дверей Клуба писателей.

Фекла Толстая: Что это за двор?

Екатерина Рождественская: Это двор, где сидит Лев Толстой. Поэтому я и говорю, что писала про Толстого. Его посадили туда в 1954 году, это был подарок.

Фекла Толстая: Это двор, который «Усадьба Ростовых»?

Екатерина Рождественская: Якобы «Усадьба Ростовых». Она не имеет никакого отношения к роману, но, поскольку Лев Толстой там был, то непонятно. Может быть, это стало прототипом. Я помню, прабабушка мне рассказывала, что у всех жителей тогда возник большой вопрос, почему именно Льва Толстого посадили в середине этого двора. Не Грибоедова, который мог бы быть, потому что много обстановки его вдова привезла в этот дом; не Тютчева, который женился там в домовой церкви. Был вопрос. И там писали письма.

Фекла Толстая: Против Толстого писали письма?

Екатерина Рождественская: Не против. Мы очень «за». Но мы хотели узнать, чем гордиться. Оказывается, просто украинцы подарили в честь 300-летия чего-то эту замечательную фигуру. Там было много вопросов, много тайн, много откровений. Осталось, наверное, человека два, которые еще живы, и мне рассказала мамина ближайшая подруга, что один раз маму чуть не расстреляли. Она была маленькой совсем девочкой, ее подруге было 9 лет, маме 6. И они, поскольку люди подземные, очень любили залезать на крышу ЦДЛ и смотреть там на птиц. То есть они хотели подняться из подвала повыше, и там они подглядывали за соседним государством, потому что Поварская – это улица, где очень много посольств. Они подглядывали за мальчишками, которые были шикарно одеты, и ясно было, что они американцы, потому что другие люди не могут так выглядеть: в кепочках, в бриджах. Замечательные. И когда они подглядывали, а они это делали несколько раз, их засекли рабочие, которые пришли ремонтировать крышу. Девки заорали, их стали отдирать вместе с этой жестью от крыши, и ребята «просекли», услышали этот шум, прибежали взрослые из соседнего государства. Оказалось – это был 1940-ой год - что это немецкое посольство, там висел огромный красный флаг со свастикой. Через пару часов к бабушке в подвал пришел мужчина в черном и сказал: «Вы же понимаете, это нарушение не то, что общественного порядка, это почти международный конфликт». Если бы ей было 12 лет, ее могли бы совершенно спокойно расстрелять, а так за детей должны отвечать родители. В общем, начались большие проблемы. Слава богу, никого не взяли, помогла эта комнатка маленькая КГБ-шников, потому что бабушкин брат занимался хозяйственной частью Клуба писателей, а бабушкин муж был директором Клуба ЦДЛ. Они пошли и сказали: «Нам же не к Фадееву обращаться и не к Алексею Толстому. Ну, вот девчонки там…». В общем, как-то «замяли» этот разговор, и в результате мать осталась жива, и я с вами разговариваю здесь поэтому.
IMG_5061.jpg
Фекла Толстая: Там до сих пор, кстати, дом приемов немецкого посольства.

Екатерина Рождественская: Да-да, такой зелененький особнячок.

Фекла Толстая: Когда Вы читаете «Мастера и Маргариту» со всеми этими Писательскими Грибоедова и так далее, Вы, наверное, не как обычный читатель это все воспринимаете?

Екатерина Рождественская: Наверное. Но я не могу сказать, что я каждый день перечитываю «Мастера и Маргариту».

Фекла Толстая: Просто Клуб писателей, как Вы говорите, там подробно описан.

Екатерина Рождественская: Естественно.

Михаил Козырев: Помните ли Вы, как папа относился к мальчикам, ухажерам, которые возникали в Вашей жизни?

Екатерина Рождественская: Так случилось, что первый мальчик, который возник, и стал мужем.

Михаил Козырев: В 18 лет?

Екатерина Рождественская: Да.

Фекла Толстая: Папа не успел выработать отношение к женихам.

Михаил Козырев: Просто я хорошо понимаю отцовские чувства, потому что у меня тоже две девочки, правда, им еще до этого далеко, но, в принципе, каждый разговор о том, что вот приведут они домой… И у меня автоматически сжимается что-то внутри и кулаки. Потому что сложно представить, как в жизни моих дочек появится кто-то важнее, чем я.

Екатерина Рождественская: Но это будет. И они будут самыми несчастными, если они не появятся.

Михаил Козырев: Конечно! Я понимаю. Но сделать с собой я ничего не могу.

Екатерина Рождественская: Нет, надо подойти с другой стороны. Я считаю, что надо относиться к этому совершенно спокойно, по-другому. Это их жизнь, и так вмешиваться с разбегу нельзя. Можно как-то направлять советами, как, по-моему, и делают родители мудрые.

Михаил Козырев: Папа так же поступал Ваш?

Екатерина Рождественская: Да.

Фекла Толстая: Мне нравится, что Катя сказала «вмешиваться с разбегу». У тебя, действительно, еще есть, где разбежаться, учитывая, что им пять.

Михаил Козырев: Десяток лет есть впереди.

Фекла Толстая: Вы выросли в семье, где было две дочки. И, как Вы замечательно сказали: «Девоньки, садитесь!». Видимо, имелась в виду Ваша мама и две ее дочери. В Вашей семье три сына. Насколько отличается семья, где девчонки, от семьи, где сплошные мальчишки?

Михаил Козырев: В семье, где девочки, не порют.

Фекла Толстая: Катя, Вы пороли мальчиков?

Екатерина Рождественская: Я дралась, да. Мне, главное, надо было их догнать сначала, потому что они сбивались в стаю – вот старший со средним – и тогда все. Банда была. Они нам пропарывали машину, колеса, чтобы мы не уехали на работу, чтобы дома родители побыли.

Михаил Козырев: Какое ноу-хау.

Екатерина Рождественская: Ножницами. Причем не понятно, кто. Один сваливал на другого: одному три, другому – шесть. Там было очень все серьезно. Наверное, девочки все-таки спокойнее. Разумнее девочки. У Вас разумные девочки?

Михаил Козырев: У меня две принцессы абсолютно. Они привыкли к тому, что обращаюсь к ним исключительно «Ваше Высочество». Старинный способ такой, но им это очень нравится. Целую им руки с утра. «Ваше Высочество, чем будете радовать меня сегодня?».

Екатерина Рождественская: «Идите потчевать».

Фекла Толстая: У нас есть еще подспудно такая идея, что, может быть, мы, разговаривая с людьми об их детстве, о том, как они воспитывали следующее поколение, мы поймем, насколько зависит от времени то, как воспитывают детей. Зависит ли это от поколения? Вы по отношению к своим детям вели себя точно так же, как родители к Вам с сестрой?

Екатерина Рождественская: Я старалась, конечно. Но, наверное, у меня ничего не получилось.

Фекла Толстая: Зачем Вы так о своих сыновьях?

Михаил Козырев: Самокритично.

Екатерина Рождественская: Я старалась, как родители, какая-то калька была, конечно. Но я более сумасшедшая, более такая «клушка».

Фекла Толстая: То есть Вы больше их опекали?

Екатерина Рождественская: Да. Мама с папой много очень ездили, и я была на попечении бабушки моей. И было совершенно все по-другому. И время было другое, как всегда говорят «В наше время…». Было другое время, можно было выпустить на улицу. Сейчас пойди, выпусти. Неизвестно, вернется или не вернется.

Михаил Козырев: Вы с потрясающей любовью и пиететом описываете отношения между Вашим отцом и мамой. Как Вы думаете, у ваших сыновей останутся такие же воспоминания о своем детстве? С таким же пиететом в отношении любви? Вы же много лет уже вместе, и вас очень многое связывает, атмосфера должна передаваться.

Екатерина Рождественская: Я очень надеюсь. Все-таки, помимо генов, должны быть какие-то ощущения от того, что они видят, какие-то эмоции. Я очень надеюсь, что получится.

Михаил Козырев: У старшего сына остались воспоминания о дедушке?

Екатерина Рождественская: Да, остались, он даже писал стихи какое-то время. Средний один раз назвал его «козлом», дедушку. Они вместе хохотали, это тоже воспоминание детства: собственно, в три года так назвать.

Михаил Козырев: Он будет рассказывать своим детям: «Был один великий русский поэт, еще в три года я называл его…».

Екатерина Рождественская: Да-да. А младший с ним не был знаком, естественно. Но писал его портреты. Он рисовал в детстве. Но они очень гордятся. Они обожали маму, просто обожали. Это был такой друг, которому они могли все рассказать. Может быть, мне не все, но ей – все. Они ездили советовались, когда появилась первая девушка. Как, что, чего: именно у нее они спрашивали, а не у родителей. Она была большим другом, подругой боевой.

Михаил Козырев: Я правильно понимаю, что старший сын Ваш родился в Индии?

Екатерина Рождественская: Нет, он был сделан в Индии. Made in India.

Фекла Толстая: Вы были в командировке?

Михаил Козырев: Это было духовное паломничество какое-то?

Екатерина Рождественская: Нет, это уже была работа на Гостелерадио. «Международная панорама», помните? Вот он там работал.

Михаил Козырев: Коль мы заговорили о телевидении, Вы помните передачу «Документальный экран»?

Екатерина Рождественская: Конечно.

Михаил Козырев: Я четко помню свою передачу, потому что в моей семье ее регулярно смотрели. Сейчас Фекла мне перед программой напомнила, что, конечно, она называлась «Документальный экран». Вам нравился отец в кадре?

Екатерина Рождественская: Да. Он, по-моему, очень естественно вел, он читал стихи. Единственное, он говорил не по бумажке. Потому что раньше надо было все визировать, а у него были тексты совершенно не визированные. И хорошие фильмы, кстати. Он очень любил передачу, это дало ему еще большую известность. Я помню, как мы ходили на Центральный рынок. И, во-первых, все шушукались, что Рождественский. И ему каждый продавец давал кто морковку, кто картошечки. И мы набрали на борщ. Он так стеснялся. У него топорщились карманы, хвосты морковки, петрушки, вот это все. Это было безумно смешно. И он говорит: «Больше никогда не пойду на рынок. Девки, ходите сами».

Михаил Козырев: Вам же тоже, наверняка, давали продавцы? Я хорошо это знаю. Когда я с детьми хожу на рынок, то всякую хурму, мандарины… Можно я задам, может быть, не очень тактичный вопрос, но мне интересно понимание того, как поэт в советское время зарабатывал деньги. Основной статьёй дохода были тиражи книг или творческие вечера, гастроли?

Фекла Толстая: Еще и песни.

Екатерина Рождественская: Песни, авторские права и тиражи. Тиражи у папы были миллионные. И он с тиража мог купить себе «Волгу» или что-то такое.

Михаил Козырев: То есть если у него не было желания выходить на сцену и читать стихи по городам и весям, то он мог это легко себе позволить?

Екатерина Рождественская: Нет, он за концерты вообще не брал, по-моему, денег, а если и брал, то это были какие-то…рубль семьдесят копеек. А тиражи приносили огромные деньги. И, естественно, когда его стали петь в 1970-ых годах, это тоже был такой доход довольно хороший.

Фекла Толстая: Ваша многолетняя работа, связанная с фотографией, Вы прекрасно знаете историю искусств, и эти Ваши замечательные серии, понятно, родились из огромной любви к живописи и к изобразительному искусству. Это откуда? От мамы? Или Ваш отец тоже такого рода вещи изобразительные любил и ценил?

Екатерина Рождественская: Я только два колена семьи знаю. Я не знаю, откуда это все. Но у папы потрясающая коллекция была – все, что связано с историей Москвы: это и книги, и картины, и гравюры. Он очень любил Москву и собирал всю жизнь большую библиотеку. Сейчас часть осталась в Музее архитектуры, после выставки. Я не знаю. У меня это просто от безысходности. Я настолько середину жизни провела в каком-то безделье, что мне срочно нужно было что-то делать, это как зуд. И я начала эту серию, когда мне было 44 года.

Фекла Толстая: Как безделье? Вы же воспитывали детей! Это разве безделье?

Екатерина Рождественская: Это безделье, конечно. Я переводила художественную литературу, но это тоже было совершенно не мое. А мне вот необходимо было что-то такое. И вот так случилось.

Фекла Толстая: Случилось прекрасное. Я уверена, что многие люди с огромной благодарностью и радостью вспоминают эти Ваши истории.

Михаил Козырев: Вспоминая последние годы жизни Вашего отца, когда он уже заболел, есть ли у Вас ощущение, что его жизнь можно было продлить, и с болезнью можно было более эффективно бороться? Более ранняя диагностика, если бы поняли, что с ним реально происходит. Или, может быть, предоставление какой-то более качественной клиники за рубежом. То есть можно ли было каким-то образом продлить этот последний участок его жизни?

Екатерина Рождественская: Наверное. Но и Пушкина можно было бы тоже спасти. Это все понятно. У него была опухоль мозга доброкачественная, которую убрали. Но пока до этой опухоли дошли, прошло довольно много времени, и не было раньше МРТ и КТ не было – то, что сейчас в любой поликлинике. По-моему, полтора года мы ждали, когда сделают эту КТ. А ему ставили диагноз, что у него вегетососудистая дистония, что-то такое замечательное. И потом я прорвалась. Знаете, я спокойный тихий человек, но когда какой-то форс-мажор, я могу совершенно спокойно начать ядерную войну, легко. Я прорвалась к Горбачеву. Не знаю, как, даже если вы меня сейчас спросите – я не помню. С просьбой, требованием или я не знаю, чем: забрать деньги отцовские из «Внешторбанка». А раньше это нельзя было сделать: то есть они есть на счету – и хорошо.

Фекла Толстая: То есть за издание за границей начисляется какая-то валюта, но ты ее получить не можешь? Виртуальная валюта.

Екатерина Рождественская: Конечно. То есть они есть вроде бы. На лечение отца за границей. Нам еще помог наш французский друг, и вот эти деньги, плюс этот друг, и мы увезли отца, как в последний путь, во Францию. Там ему сделали операцию, после которой он прожил пять лет. То есть мы сделали все, что могли. И за эти пять лет он написал этот сборник «Последние стихи», и я считаю, что это лучшие стихи его. То есть мы его «продлевали» всеми возможными способами. Другое дело, если бы это было сейчас: может быть, это было бы по-другому. Но так тоже ведь нельзя жить. Значит, ему столько было отмерено.

Фекла Толстая: Можно Вас попросить прочесть нам что-то из стихов отца?

Екатерина Рождественская: Я боюсь, я собьюсь.

Фекла Толстая: 14000 человек Вам подскажут.

Екатерина Рождественская: Я постараюсь. Наверное, что-нибудь из стихов, посвященных маме. Потому что я вот все остальное как-то не очень.

Фекла Толстая: Екатерина Рождественская читает стихи своего отца.

Екатерина Рождественская: Первый раз. Приходить к тебе, чтоб снова просто вслушиваться в голос и сидеть на стуле, сгорбясь, и не говорить ни слова. Приходить, стучаться в двери, замирая, ждать ответа... Если ты узнаешь это, то, наверно, не поверишь, то, конечно, захохочешь, скажешь: "Это ж глупо очень..." Скажешь: "Тоже мне - влюблённый!" - и посмотришь удивленно, и не усидишь на месте. А дальше я не могу, потому что у меня прям… Я так и думала, что до конца не смогу прочитать. Хотя знаю все стихи отца наизусть и читала бы их и читала. Но, наверное, прошло еще недостаточно времени после его ухода, всего 25 лет. Лет через 10, может быть, будет легче.

Фекла Толстая: У нас есть традиционный вопрос.

Михаил Козырев: На который, кстати, все отвечают по-разному. Когда, по Вашему, легче было расти: в ту пору, когда Вы были ребенком, или нынешнему поколению?

Фекла Толстая: В XXI веке легче расти или в 1960-е, когда Вы были маленькой?

Екатерина Рождественская: По-разному. А как можно сравнивать?

Фекла Толстая: Сравнивайте, как хотите. По любым критериям, которые Вам кажутся важными.

Екатерина Рождественская: Ну, мне не кажется важным Интернет, мне не кажутся важными все эти гаджеты. Мне кажется важной любовь. А любовь была больше в 1960-е. Все.

Фекла Толстая: То есть нынешним детям труднее будет вырасти?

Екатерина Рождественская: Труднее. Они путаются, они теряются, как в лесу, они могут заблудиться. А тогда… Есть родительская любовь, есть бабушки. Сейчас это все тоже есть, но это все размазано как-то, вот эти отношения. Я сравниваю себя и моих детей: я думаю, что мне было легче, мне было понятнее, мне было интереснее. А сейчас сын мой занимается программированием, он знает, что происходит в Америке, что происходит в Китае. Я, может быть, ограничивалась одной семьей и жила интересами родителей, но, по-моему, в этом-то и счастье. Потому что ты с любовью – даже если это какой-то большой писатель или большой ученый – делаешь это для конкретных людей, для конкретного человека, а не для всего человечества. Поэтому мне надо, чтобы рядом со мной были конкретные люди, которых я люблю, а не виртуальная эта фигня. На слове «фигня» мы закончим?

Фекла Толстая: Спасибо большое, Катя. Мы благодарим Екатерину Рождественскую.


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Хождение по звукам
20:00 - 21:00
Расписание эфира на сегодня