Елена Санаева о детстве, фильме «Приключения Буратино» и фонде Ролана Быкова

Выпуски программы «Отцы и дети» / 19 декабря 2016

«У детей отняли все, что можно было в эти 90-е годы. Сейчас кое-что есть, но за деньги – а не у всех они есть».


Михаил Козырев: Добрый вечер, слушатели радиостанции «Серебряный Дождь». В эфире очередная передача из нашего цикла, который называется «Отцы и дети». Надеюсь, что вы про него слышали. В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Давай, если не слышали, подробно сейчас расскажем о нем.

Михаил Козырев: Часа на три.

Фекла Толстая: На самом деле, я готова уложиться в пятнадцать секунд. Я напомню, что это программа, куда мы приглашаем людей, которые нам и вам, конечно, интересны, расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, о времени, когда они взрослели. И потом перекидываем мостик на следующие поколения. Но начнем мы сегодня с саундтрека.

Михаил Козырев: Для того, чтобы никаких сомнений не было, чтобы сразу понятно было, кто у нас сегодня в гостях. У нас сегодня в гостях актриса театра и кино Елена Санаева. Добрый вечер!

Елена Санаева: Добрый!

Фекла Толстая: Добрый вечер! И замечательная музыка Алексея Рыбникова.

Михаил Козырев: Саундтрек к фильму «Приключения Буратино».

Фекла Толстая: Кроме того, что она напоминает нам лучшие детские впечатления, она ужасно современная. Очень клевая музыка, и очень здорово это спето. Мы хотели спросить Вас, как снималась эта знаменитая сцена Кота Базилио, замечательного Ролана Антоновича Быкова, и Вас, Лисы Алисы. Как это все происходило?

Елена Санаева: Вы знаете, Сталлоне, по-моему, сказал, что шпалы таскать тяжелее, чем в кино сниматься, верно ведь? Поэтому когда рассказывают про то, как тяжело сниматься, это не совсем так. Единственная сложность, как мне кажется, состоит в том, что в холод снимают лето, а в жару снимают зиму. Нам немножко не повезло, потому что была адская жара в Крыму, в тени было под сорок, а мы, значит, в шубах, я в парике. Я вообще текст держу, что называется, нормально, не забываю, но что-то я поплыла как-то. И Ролан не понял, в чем дело. Оказывается мне не на место надели парик, он мне немножко передавил сосуды, поэтому с головкой стало немножко нехорошо. Конечно, мы очень благодарны были Лене Нечаеву, потому что он принимал то, что придумывалось. Понимаете, есть же режиссеры, которые впадают в амбиции: если не он придумал, то все – ты можешь просто гулять со своими придумками. А Леня всегда с удовольствием все это брал, и Ролан Антонович предложил избавиться от пролога, который должен был быть в картине, что дети придумали всю эту игру. Он сказал: «Леня, ты что, с ума сошел? Ты хочешь лишить детей «Красной Шапочки», «Мальчика-с-пальчика»? Какие дети придумали, о чем ты говоришь? Надо играть всерьез сказку!». И это, в общем, высвободило дней пять съемочных и дало возможность нам наши эпизоды разрабатывать поинтереснее.

Фекла Толстая: То есть Вы сами все это придумывали и на площадке уже показывали какие-то варианты?

Елена Санаева: Нет, сценарий был, конечно. Да по ходу просто! Никто ночами не сидел и не придумывал. Просто шло какое-то обогащение тех сцен, которые были уже написаны в сценарии.

Михаил Козырев: Ну, вот эта песня изначально планировалась?

Елена Санаева: Песня была записана изначально, заранее. Мы уже с ней приехали туда.

Фекла Толстая: Она хороший дает ключ, настроение.

Елена Санаева: Конечно, да. Окуджава был, в общем, не очень доволен, что не его музыку взяли. Но он прав, если бы он выступал с этими песнями на своих концертах, а для картины, художественного фильма музыка Рыбникова была интереснее, богаче.

Михаил Козырев: Это павильонная сцена была?

Елена Санаева: Нет, все на натуре снималось. И драка наша снималась на натуре, и когда меня «дубасит» Кот Базилио, меня подбрасывали на доске, у меня потом в районе паха были вот такие желваки синие просто. Подкидывали же меня, и я на эту доску падала! Но я ему тоже как-то, простите за выражение, «завезла» немножко по шее: не рассчитала, потому что я его костылем там по шее била, и конец был довольно короткий, за который я держалась, поэтому рычаг получился большой. Он на меня обиделся. Чувствительный оказался удар. В общем, работали мы лихо. Надо сказать, что там группа белорусская была, чудесная совершенно, и водителя они тоже привезли из Белоруссии: он ездил встречал актеров, но вообще-то ему наши съемки были не в жилу, что называется, потому что он хотел ездить, встречать людей, брать за это деньги, перевозить их на южный берег Крыма, а тут… И он в один прекрасный день, видно, так ошалел от жары, что схватил камеру и сказал: «Надоели вы мне со своими съемками!», и понесся с этой камерой! Хорошо, его перехватили, иначе мы бы лишились камеры.

Михаил Козырев: Какой рьяный водитель!

Елена Санаева: И еще – это картина телевизионная. Поэтому фотограф не положен на эту картину, реквизит тоже был очень скудный, равно как и костюмы. Например, у Буратинчика были туфельки деревянные только одни, и когда они уже немножко, как говорят теперь, покоцанными оказались, их проволочкой связывали и все. И уже почти мы заканчивали съемки – а Ролан Антонович снимался в таких очочках темненьких – и оказалось, что потеряны эти очки. Представляете? Ну все – нигде не купишь больше таких, потому что определенный цвет, определенная форма. И вдруг кто-то по дороге увидел идущего инвалида, схватили его, он отдал эти очки. Таким образом, кадр был спасен.

Фекла Толстая: Вы еще и инвалида ограбили?

Елена Санаева: Мы отдали обратно: он снялся и все.

Михаил Козырев: Дали образец поведения для молодого поколения.

Елена Санаева: Знаете, голь на выдумки хитра. Съемочный день – на натуре особенно – начинается с того, что снимать нельзя. Потому что снимать нельзя никогда.

Фекла Толстая: То слишком большое солнце, то слишком облака…

Елена Санаева: Да-да. Поэтому основное время проходит в ожидании. Правда, сейчас уже такие жесткие правила, так уже все дорого стоит… Собственно говоря, Климов – такой замечательный оператор, Ролан Антонович у него снимался, это картина Стефановича была. И он, удивительно: снег мокрый – снимает. Да как же, у нас же там солнце? Нормально – снимаем! И как-то все сошлось. Как это получилось – я не знаю.

Михаил Козырев: Когда этот фильм вышел на экраны, показан был по всей стране, было ощущение, что удалась работа – дети теперь влюбились в эту сказку?

Елена Санаева: Кто-то, я знаю, Мила Полякова, поздравляла с этой удачной ролью, кто-то поздравлял, по-моему, Иру Мирошниченко. После того, как картину показали уже раза три по телевизору, тогда уже стали связывать это с моим именем. Я не могу сказать, что я проснулась знаменитой.

Фекла Толстая: Вы продолжаете делать то, что делал Ролан Антонович: я имею в виду Международный фонд развития кино и телевидения для детей и юношества - «Фонд Ролана Быкова». Скажите, пожалуйста, в этом фильме, как это было? Как вообще Вы считаете правильным? Есть ли какой-то специальный язык, которым надо разговаривать с детьми? Или надо быть просто Человеком, просто быть с ними честным и адекватным, и этого совершенно достаточно, чтобы из них тоже выросли нормальные люди?

Елена Санаева: Прежде, чем ответить на Ваш вопрос, я скажу, что никакого фонда на сегодняшний день нет. Это уже устаревшие в Интернете сведения, фонд умер через несколько лет после смерти Ролана Антоновича. И, как Вы знаете, и кино никакого детского нет. Ну, вот есть «Маша и Медведь», есть «Три богатыря» и так далее, кинотеатры какие-то были детские, которые тоже умерли. У детей отняли все, что можно было, в эти 90-е годы. Сейчас кое-что есть, но за деньги – а не у всех они есть. Что касается языка для юных, не надо забывать, что в пять лет дети одно понимают и интересуются одним, в восемь лет – другим, в одиннадцать – третьим, а в четырнадцать-пятнадцать – это уже совсем другая история. Поэтому так обобщать нельзя. Это должен быть детско-юношеский кинематограф. Прежде всего, это дорогие очень жанры: сказки, приключения. «Пираты Карибского моря» дети же смотрят, наверное, разных возрастов. Это же дорогие картины. Но если на это нет денег… Как говорится, нет денег – не надо строиться.

Михаил Козырев: У Вас есть ощущение того, что если бы Ролан Антонович был жив в 1990-е годы и в 2000-е, у нас был бы сейчас другой детский кинематограф, он бы не дал ситуации зайти в такой тупик?

Елена Санаева: Нет, вы знаете, это должна быть политика государства. Если государство допустило, что отняли санатории детские, лагеря, Дома пионеров… Пусть пионеров не стало, но должны были быть Дома творчества в городах, где дети бы ходили бесплатно заниматься в разных кружках, как это было в детстве Ролана, допустим. Но этого же не случилось. Так что же говорить о кинематографе? Да, Ролан Антонович в этом смысле был титанической фигурой, и 86 художественных фильмов без мата, без голых задов они выпустили. Но умер же прокат: в кинотеатрах появились мебельные магазины, автомобильные магазины. Он пришел к Ельцину и сказал: «Все просят, дайте. Пусть покажут фильмы наши, многие из них получили по пять, по шесть, по восемь международных призов. Покажите!». Тринадцать фильмов показали, а потом сказали: «Кто будет платить за время?». Вот и все.

Михаил Козырев: Имеется в виду, кинотеатры-прокатчики задали вопрос?

Елена Санаева: Нет, телевидение. Он просил, чтобы хоть по телевидению показали. Это был глас вопиющего в пустыне, притом, что он входил в Президентский совет по культуре и предлагал создать МЧС для детей и юношества. О чем вы говорите? Лежала девственная общенародная собственность, которую надо было разложить по карманам. Поэтому Быков был, наверное, кому-то даже смешон в своей ипостаси защитника детства. Случилось то, что случилось.

Михаил Козырев: Говоря о языке, на котором нужно общаться с детьми, можете вспомнить, как с Вами родители общались в детстве? В пятилетнем, в семилетнем, в одиннадцатилетнем возрасте.

Фекла Толстая: Или это было послевоенное время, когда, в общем, языка выбирать не надо было – надо было выжить?

Елена Санаева: Я думаю так, во-первых. Во-вторых, мама моя и папа потеряли первенца во время войны, поэтому, когда я родилась – а родилась я довольно хилым существом, болела много – мама надо мной так тряслась. Я в пять лет чуть не умерла от инфекционной желтухи. Когда она, допустим, со мной выходила гулять, если я вдруг падала, могла еще тихонько поддать, что вот я упала, почему упала. Таскала меня на руках. У нас был «Крысиный двор», как мама его называла. Мы жили в Банковском переулке с актером Масальским в одной квартире. И там были какие-то деревья, фонтанчик был, какие-то игры выносили в этот скверик. И я такая слабая была, что не могла дойти обратно, и мама тащила меня на руках, а кто-то из прохожих говорил: «Надо же! Такую кобылу здоровую – и на руках!». Папа любил меня, но работал день и ночь, чтобы заработать какие-то деньги, чтобы обменять нашу крошечную комнату 9-метровую на другую, побольше, с доплатой. А мама тряслась надо мной, потому что я чуть не умерла, и над папой, который в 35 лет перенес инфаркт. Мы были на Алтае, где снималась картина «Алмазы», он там перенес инфаркт. Потом доснимали уже эту картину в павильонах студии Свердловской, и там снег изображала вата, посыпанная нафталином, и ему в очередной раз делалось плохо с сердцем. А когда он посмотрел картину, в которой он снялся, он поднялся по лестнице, мама открыла ему дверь, и он упал ей на руки просто. Такая это была несовершенная постановка.

Фекла Толстая: Он был в ужасе от того, что увидел?

Елена Санаева: Да, слабая картина очень. Сил было много вложено, а толку не оказалось. И поэтому папа-то особенно мной не занимался. Единственное, он сказал маме, что «Ты как-то неправильно ее воспитываешь, ты на нее покрикиваешь, обзываешь ее иногда. Вот я еду в Сочи, давай-ка я ее возьму с собой!». Ну, мы приехали с ним в Сочи, мне было лет 5 с половиной, наверное, и выяснилось, что с детьми, естественно, не берут в санаторий, поэтому ему предложили обменять путевку на курсовки и мы поселились в квартире.

Фекла Толстая: Здесь все примечательно. Значит, «в санаторий, естественно, не берут с детьми».

Елена Санаева: Сейчас можно, тогда нельзя было.

Михаил Козырев: Это я очень хорошо помню. Да, моя мама приезжала со мной, мама была режиссером-документалистом на Свердловской киностудии, приезжала со мной на Пицунду и в «Репино». И каждый раз запрещали маме меня селить, отправляли в какие-то домики, коттеджи, но ни в коем случае не в настоящий корпус.

Елена Санаева: Это все-таки Дом творчества, куда Вы ездили, где Союзу кинематографистов принадлежало всего 40%. 50% принадлежало грузинам, и они заселялись там и селились даже на балконах.

Фекла Толстая: А что такое курсовка?

Елена Санаева: Курсовка – это ты питаешься в санатории, ты лечишься, но живешь ты на квартире. Вот мы и перешли на квартиру. Но мне-то было скучно: папа уходит на лечение, а мне чего делать? Я туда-сюда, пошла в какой-то соседний двор, нашла каких-то детей, там еще кошка была у них. Но выяснилось, что у детей лишай. И я пришла под впечатлением, папе рассказала, что такие лишайные дети: «Папа, ты знаешь, их вообще налысо остригли! И у них там такие болячки, им там лопаточками гной вытаскивали!». Папа пришел в ужас: «Доченька, не ходи туда ни за что! Лишай – это очень заразное заболевание». «Да-да, папочка». Но прошел день – опять мне скучно. Куда мне деться? Я опять пошла к лишайным детям. И в третий раз я туда пошла. И, наконец, я получила по морде довольно сильно. Так, что у меня на пару часов остались следы. Потом папа меня уже не оставлял, брал с собой. Он пошел делать вливание внутривенное, оставил меня на берегу моря, а весна, между прочим: в пальтишке я, в шапочке. И мне же интересно, я же море не видела никогда. И там мол, довольно скользко, я по нему пошла. Увидела там медуз – это же так интересно. И папа выходит, а я палочкой к этой медузе, я не хотела поймать, но поползла по этому скользкому молу-то. И он на дрожащих руках ко мне пошел: «Леленька, ты не двигайся только». Подошел, за хлястик меня поднял, вывел меня: «Леля, что же ты со мной делаешь?». Позвонил маме: «Вылетай немедленно, я не могу с этой сволочью справиться!». Что вам сказать? Купили мне туфли, например. Ничего же достать невозможно было. Купили две пары одинаковых чешских ботинок, и я подумала: «Зачем мне две пары одинаковых чешских ботинок? Сделаю-ка я себе лодочки». Взяла бритву, отрезала голенище, при этом до кости порезала палец себе. Лодочки я сделала, но их нельзя было, конечно, носить, их выкинули. Конечно, родители были недовольны. А потом я заскучала как-то по папе однажды и решила от Банковского переулка, но это только москвичи могут понять…

Фекла Толстая: А где это – Банковский переулок?

Елена Санаева: Это в районе Мясницкой. Посредине примерно Мясницкой Банковский переулок, рядом с Кривоколенным, куда я в школу пошла. И вот мне тоже было около пяти с небольшим лет, я соскучилась по папе и решила, что я пойду к нему в Театр киноактера. А Театр киноактера находился в центре, рядом с Садовым кольцом, на улице Воровского.

Фекла Толстая: То есть там же, где и сейчас он находится? Только теперь это не Воровского, а Поварская.

Елена Санаева: Да-да. Где-то в районе Университета, по-моему, я села на автобус и смотрю, папа мой стоит на лестнице, разговаривает с кем-то из актеров. Я говорю: «Папа!». «Леленька, а где мама?». «А мама дома, я к тебе пришла!». Ну, я не знаю, как он вообще не потерял сознание, позвонил немедленно маме: «Не волнуйся, Лида, Леля здесь». Конечно, я была…

Михаил Козырев: Что-то типа хулиганки.

Елена Санаева: Да не хулиганки.

Фекла Толстая: А разве не все дети такие? С фантазиями, самостоятельные.

Елена Санаева: Ой, наверное, да. Но когда уже потеряешь одного ребенка, наверное, будешь трястись над другим, верно?

Фекла Толстая: А как Вы помните вот эту послевоенную Москву? Вы вернулись из эвакуации, Вы были совсем маленькая. Когда? В 1945-46?

Елена Санаева: Нет, мы вернулись в 1943 году. Я помню точно совершенно – мне было года два – мама меня оставила, ушла за молоком, а четвертый этаж высокий, широкий такой подоконник… И я высунулась в окно, увидела маму с бидончиком: «Мама-мама!». А я еще так высунулась глубоко. И мама подняла глаза… «Леленька, спрячься, детка, я сейчас». Взлетела на четвертый этаж, схватила меня! Я, конечно, доставляла беспокойство.

Михаил Козырев: Мне кажется, самое важное, насколько реально опасно было в ту пору по сравнению, например, с той порой, когда у Вас появился сын. Насколько жизнь изменилась, чтобы сказать, что тогда было, о чем волноваться, а сейчас можно быть спокойной насчет Павла? Или все равно опасности подступали отовсюду?

Елена Санаева: Нет, конечно, в те годы, как говорила мама Ролана Антоновича, «Я среди ночи могла спокойно идти по улице и не волноваться, что кто-то на меня нападет и что-то такое случится». Сейчас гораздо стало опаснее, тревожнее, страшнее жить. Это не значит, что надо вообще на эту тему заморачиваться очень сильно. Но надо быть адаптированным к этой жизни сегодня. Ну как это? Когда ты идешь по улице средь бела дня, может налететь на тротуар машина и насмерть сбить. Потому что сейчас появились такие крутые люди на таких крутых машинах, которые считают, что мы тут какая-то плесень: выросли на тротуарах, и можно ехать, как угодно.

Михаил Козырев: В этом плане Ваше детство было менее опасным?

Елена Санаева: В этом смысле, конечно, абсолютно безопасным было. Я же вам говорю, я в пять лет прошла весь центр Москвы и пришла к папе.

Фекла Толстая: Никто не спросил: «Девочка, ты потерялась?».

Елена Санаева: Дети тоже разные. Я знаю, что в сове время висели объявления на столбах, что пропал мальчик, хорошенький такой, бабушка отвела его в музыкальную школу, сидела ждала его, он вышел пораньше, «смылся» и пошел путешествовать по Москве. И какая-то женщина все-таки его остановила, взяла его к себе, он сутки провел в этом доме, родители чуть не сошли с ума. Но все-таки он нашелся: эта женщина его, так сказать, расспросила, и до родителей он добрался. Сейчас, конечно, гораздо все опаснее.

Фекла Толстая: Меняются ли принципы воспитания? Вот Вы рассказываете, что, в общем, Ваши родители не особенно церемонились, если были недовольны. А сейчас другие какие-то вещи приняты. Сейчас очень важно детей хвалить, ласкать.

Михаил Козырев: Ты имеешь в виду, что сейчас детей не бьют?

Елена Санаева: Культурные люди детей не бьют. Но полно же у нас людей, лишенных внутренней культуры. Я не имею в виду вовсе образование. У меня бабушка была вообще с четырьмя классами образования, но она никогда не материлась, не повышала голос, не била своих девочек. Это внутренняя культура и деликатность была. И как-то она воспитала, слава богу, достойных девиц, но все-таки и в моей юности и детстве, и в детстве Паши еще вначале такого расслоения колоссального не было.

Фекла Толстая: Социального?

Елена Санаева: Конечно. Имущественного расслоения не было. Ко мне приходила женщина одна помогать убирать дом, и она рассказала: ее девочка училась в школе, это был класс седьмой, все было очень хорошо, к ней хорошо относились. Наконец, одна девочка к ней пришла домой, потом пришла в класс и рассказала, что «у Маши даже нет стенки!». И с ней перестали разговаривать. Девочка ходила убитая совершенно, мама выяснила, в чем дело, пришла в школу, попросила у учительницы разрешения выступить перед детьми и сказала: «Да, у нас нет стенки, но у нас есть инструмент, на котором играют девочки. Да, я сплю на полу. Да, у нас маленькая жилплощадь. Но у нас много книг, и все свободные деньги уходят на книги. И мне очень жаль вас всех, если вы о людях судите по тому, есть у них стенка или нет». Я думаю, что она хороший урок дала этим детям. И надо сказать, что дети сразу стали разговаривать с Машей и, в общем, внутренне как-то, видимо, устыдили себя. Уже столько людей говорили о том, как воспитывать. Воспитывает, прежде всего, любовь, воспитывает уважение к личности ребенка и воспитывает то, что ты стараешься не врать, не орать, не унижать. А что еще может воспитать?

Михаил Козырев: Мне кажется, нужно обозначить, что Ваш сын, Павел Санаев, выпустил, на мой взгляд, совершенно фундаментальную блестящую книгу, которая называется «Похороните меня за плинтусом». Это художественное произведение, причем сам Павел говорит о том, что примерно 60% там вымысла, очень многое он сам придумал. Но фундаментом, основой героини стала его бабушка, Ваша мама. Ваши ощущения от первого прочтения книги? И если бы это было в Вашей воле, Вы бы стали ее издавать или нет?

Елена Санаева: Видите ли, в чем дело. Например, мой двоюродный брат был оскорблен этой книгой. Мы и так не особенно общались, но он совершенно этого не принял. И, по-моему, тетя моя осудила эту книгу, сестра моей мамы. Но дело все в том, что ведь сначала появились рассказы, которые Ролан благословлял, и я тоже читала, и мы хохотали вместе. Потом уже вылилось все в книгу, и я думаю, что поддержка Ролана, которому Паша доверял абсолютно совершенно, мнение Ролана для него значило чрезвычайно много, и если бы не эта поддержка, я не знаю, решился бы он опубликовать или нет. И я не посчитала возможным для себя сказать: «Нет, Паша, ну как же так?». Ведь были живы и дедушка, и бабушка, и мы не дали читать эту книгу. Она вышла сначала в журнале при их жизни, потом уже через много лет после того, как Паша стал с нами жить, вышел этот журнал. Умерла мама, через десять месяцев умер папа за ней, они так и не прочли. Я думаю, что если бы они прочли, это была бы смертельная обида. Несомненно. Но, как говорится, факт искусства – вещь непростительная.

Фекла Толстая: Я понимаю, что Ролан Антонович относился к этому, прежде всего, как к художественному тексту. Вы смогли в себе разделить какое-то субъективное семейное ощущение, что это и о Вас, и о Ваших родителях, и о Вашем сыне?

Елена Санаева: Я все-таки отнеслась к этому, как к художественному произведению, а не как «Дневники жизни моего сына у бабушки».

Фекла Толстая: Эта книжка поменяла какие-то взаимоотношения в семье между Вами и сыном? Была ли такая ситуация, что что-то стало проговорено, вы все хохотали по этому поводу, и стало как-то легче по поводу детских обид?

Елена Санаева: Да нет. Молодость очень эгоистична, мы много не додаем своим родителям: тепла, внимания, любви, заботы. Конечно, какую-то вину я чувствую свою перед, допустим, мамой. Обид немало она мне нанесла за жизнь, но все прощено. Не забыто, к сожалению. Только перед Богом прошу прощения за свои обиды, которые я ей нанесла.

Михаил Козырев: То, что произошло с Вашей мамой – этот, как я понимаю, индуцированный страхом в обществе ее персональный психиатрический срыв – Вы относите на счёт ее каких-то особенностей личности или из-за того, что такая паранойя, которая у нее обострилась, в этот момент была разлита везде? Ведь, как я понимаю, провокацией было то, что был рассказан какой-то анекдот в компании…

Елена Санаева: Нет, не в компании, а в коммунальной квартире. И тогда сажали за анекдоты в 1952 году. Что там: 15 лет актер известный, который потом переехал в Питер, «Вечный зов»… Он 15 лет получил за анекдот! В 19 сел благополучно.

Михаил Козырев: То есть это было обоснованно в тот момент?

Елена Санаева: Конечно. Вы понимаете, в чем дело… Кроме людей расстрелянных, посаженных был еще огромный слой людей, чьих слез мы не видели, и которые были нравственно искорёжены или, по крайней мере, травмированы, так скажем. Эти невиданные миру слезы были тоже той почвой. Были люди, которые и веселились, и рожали, и любили. Этого никто не может отменить. Кто-то не хотел этого знать. Но страх-то был разлит в обществе. Поэтому ничего нет удивительного, что мама заболела.

Фекла Толстая: Ваш отец. Насколько ему удавалось, работая артистом, обращать внимание или не обращать внимания на то, что происходило за окном?

Елена Санаева: Я не очень это знаю, честно говоря. Потому что мы жили еще тогда на Пушкинской улице в коммунальной квартире, когда умер Сталин, и вот Евтушенко снял фильм «Похороны Сталина», это людей подавило и так далее. А мы с мамой очень влились в ту очередь, которая шла вдоль Колонного зала. Мы вышли со своего двора, встроились в эту очередь, прошли. И гудели трубы заводские, было очень холодно, мы прошли мимо этого гроба, и люди говорили: «Как же мы теперь будем жить без него?». Вот такая наивность нашего народа и пропаганда, которая людей так изменила. Знаете, есть очень сильная книга Эткинда Александра, она называется «Кривое горе». Я прочла ее недавно. Кто-то там даже, какие-то лихие люди, сожгли чучело Солженицына – большие «молодцы», конечно, с двумя знаками «минус». Люди не хотят этого знать, не хотят этого помнить, не хотят иметь прививку от этого. Это значит, что это еще может повториться. Пусть не сейчас, через десять лет может опять это повториться.

Михаил Козырев: Почему люди не хотят этой прививки? Что заставляет их вновь и вновь заполнять эти социологические опросы «Кто был самым выдающимся вождем государства», водружая Сталина по-прежнему на первые строки?

Елена Санаева: Я думаю, что уже почти ушли те поколения, которые помнят то время, а те люди, которые работали, приезжали откуда-то, копили деньги и приезжали на лето с больными или со здоровыми детьми в санаторий к морю купаться, покупали какие-то обновки и так далее, они помнят рассказы своих родителей: что какие-то цены снижались. Вот с 1 января опять ЖКХ подорожает, транспорт подорожает. Объясните мне, как можно в условиях кризиса поднимать цены? Я этого не понимаю. И я думаю, что многие этого не понимают. И поэтому, наверное, копится вот эта усталость, копится злость, что идет какое-то неправильное обогащение, что все не так, как хотелось. И сейчас уже затоптали тех людей, которые выходили в 1990-е годы и надеялись. Еще и энтузиасты были живы: сейчас же они уже умерли, их нет. Я помню слова чудные Вии Артмане, которая сказала на съезде кинематографистов: «Мы последние энтузиасты – берегите нас!». Они поумирали уже за 25 лет.

Михаил Козырев: Как воспитать хорошего человека, которому понятно, что такие вещи делать нельзя, а вот такие вещи делать стоит?

Фекла Толстая: Что такое хорошо и что такое плохо – как объяснять?

Елена Санаева: Я думаю, самому стараться жить так, не гадить по жизни, так бы я сказала грубо. Стараться самому быть приличным человеком – это в первую очередь. Потому что дети не понимают никаких увещеваний, они все равно видят, как мама относится к папе или папа к маме, как взаимоотносятся родственники друг с другом, с друзьями и так далее. Они смотрят, они все секут – эти детки маленькие. Это первое. А второе: мне очень нравится, что мой сын и моя невестка ни разу не повысили голос на мою внучку Вероничку. Им и в голову бы не пришло ее шлепнуть и так далее. Хотя терпение, в общем, она иногда испытывает, как каждый ребенок.

Михаил Козырев: Сколько ей сейчас?

Елена Санаева: Ей 4,5. Девочка живая, как все дети, но я удивляюсь их терпению. Она часто бывает со мной – у меня бывает, я прихожу – и я тоже на нее голос не повышаю. Мне так любопытно вглядываться в нее, потому что она каждый день новая. Понимаете как: мать Ролана работала, занята была, жили без отца фактически лет с десяти, но мать с ними пела песни, готовила, учила их вышивать. Она безумно интересовалась всеми их делами, их товарищами, всегда в эту крохотную комнату набивалось детей, она их угощала драниками какими-то. Особенно нечем было угощать-то. Она жила жизнью своих детей. Поэтому, мне кажется, что как бы ты не был занят, дети чувствуют, что ты живешь своей жизнью, но ты уважаешь его жизнь и ты интересуешься его жизнью. И тогда он не будет погрязать в этом Интернете и искать себе там друзей мнимых.

Фекла Толстая: Вашей внучке, например, легче расти, чем Вам?

Елена Санаева: Я не знаю. Она в три года прабабушке – та на нее прикрикнула, не то, что накричала – сказала: «Со мной нельзя так разговаривать». Бабушка прибалдела немножко, конечно. Но она сказала ей это.

Фекла Толстая: Эти дети сумеют отстаивать себя?

Елена Санаева: Думаю, да.

Михаил Козырев: Чем она Вас порадовала за последнее время?

Фекла Толстая: Или удивила.

Елена Санаева: Хотя бы тем, что она выздоровела. Потому что она бронхитом лютым болела, сейчас все-таки выздоровела, и они улетели вот на десять дней к солнышку. Она каждый день чем-то удивляет и радует. Она радует самим фактом своего существования.

Михаил Козырев: У меня дома просто, так как таких две, на три месяца только старше Вашей, у нас там просто самые главные героини – это феи. Одна говорит: «Я буду Феей природы», другая: «Я Фея чувств». В общем, все это идет исключительно в духе принцесс.

Елена Санаева: Наша тоже. Она очень любит играть со мной. «Бабушка, во что мы паиглаим?». Я говорю: «Во что ты хочешь?». «Ну, давай паиглаем в «Девочка и слон». Она полюбила этот мультфильм. Она – Надя, а я и Слон, и папа, и мама, и доктор, и человек, который слона этого отпускает к ней. Я за всех отдуваюсь.

Фекла Толстая: Слушайте, ну это Ваша профессия: Вы же артистка! Видите, вряд ли Вы когда-то думали, что Вам Слона придется играть. А вот сейчас Вы с огромной радостью, я уверена, играете Слона.

Михаил Козырев: У нас в студии была Елена Всеволодовна Санаева. Спасибо Вам большое за то, что нашли время. Главное, чтобы радовала внучка каждый день.

Елена Санаева: Спасибо! Всем желаю всяческого добра.
  • Татьяна
    Татьяна
    Замечательная актриса и душевный человек.Очень приятно,что состоялась с ней беседа.Я удивлена ее тактичность отношению в рассказе о своих родителях.Чувствуется, что детство у нее было жесткое,но в силу своих черт характера,актриса не стала жаловаться.Пожелаю ей любви от внучки той,которая ей восполнить недостаток в детстве.
    28.12.2016 10:26


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
06:00 - 13:00
Расписание эфира на сегодня