абдрашитов.jpg

Абдрашитов

Аннинский.jpg

Аннинский

анофриев.jpg

Анофриев

Антонова.jpg

Антонова


Арабов

артемьев.jpg

Артемьев

ардов.jpg

Ардов


Арканов


Бардин


Бильжо

битов.jpg

Битов


Богуславская

Бортко.jpg

Бортко

Брегвадзе


Бутусов

бюль-бюль-оглы.jpg

Бюль-Бюль оглы

Васильев

васильева.jpg

Васильева


Веллер


Вертинская


Виктюк

Виторган

Высоцкий.jpg
Высоцкий


Гаркалин

гафт.jpg
Гафт


Глаголева

Голубкина.jpg

Голубкина

гусман.jpg

Гусман

гуэрра.jpg

Гуэрра


Дашкевич

Демидова.jpg

Демидова


Джигарханян

догилева.jpg

Догилева


Драгунский

дунаевский.jpg

Дунаевский

Евтушенко


Ерофеев


Журбин

засурский.jpg

Засурский

ибрагимбеков.jpg

Ибрагимбеков

Инин.jpg

Инин


Кабаков


Казарновская


Казарновский


Камбурова


Кара-Мурза

Квирикадзе.jpg

Квирикадзе


Ким


Киндинов


Кожухов


Крылатов

крючкова.jpg

Крючкова


Кутиков


Левенбук

леонтьев.jpg

Леонтьев


Лиепа


Лунгин

лысенко.jpg

Лысенко


Макаревич

максакова.jpg

Максакова

маргулис.jpg

Маргулис

Мессерер.jpg

Мессерер

Миндадзе.jpg

Миндадзе


Мирзоев

Мирошниченко.jpg

Мирошниченко


Митта


Мишин


Найман


Немоляева

Никулин.jpg

Никулин

Новоженов


Норштейн

Оганезов.jpg

Оганезов


Петрушевская


Познер

Полицеймако

Проскурин.jpg

Проскурин

Резник.jpg

Резник

Рождественская.jpg

Рождественская

розовский.jpg

Розовский


Рост


Ростропович

Рубинштейн


Рудинштейн


Рыбников

Санаева.jpg

Санаева

сванидзе.jpg

Сванидзе

светличная.jpg

Светличная

Сигалова

симонов.jpg

Симонов

симонова.jpg

Симонова


Смехов


Соловьев

соломин.jpg

Соломин


Соткилава

стеблов.jpg

Стеблов

стоянов.jpg

Стоянов


Сурикова

талызина.jpg

Талызина


Токарева


Третьяк


Урсуляк


Учитель


Феклистов

Хазанов.jpg

Хазанов

Хотиненко.jpg

Хотиненко

хуциев.jpg

Хуциев

чудакова.jpg

Чудакова

шакуров.jpg

Шакуров

шахназаров.jpg

Шахназаров


Швыдкой


Ширвиндт

энтин.jpg

Энтин

юрский.jpg

Юрский


Ярмольник

Ясин.jpg

Ясин



" />

Евгения Симонова о том, как сложно быть дочерью ученого, детстве и любви к лошадям

Выпуски программы «Отцы и дети» / 30 января 2017

«Я могу сказать, что в моем детстве было, конечно, очень много хорошего, я была бесконечно счастлива. Но это был мир, созданный одной семьей. И, может быть, в этом же подъезде были семьи, где было все по-другому. Может быть, им было дико трудно. В этом смысле, конечно, не все зависит только от времени. Важно создать этот климат в семье. Важно, чтобы любовь побеждала».
2S305861.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели «Серебряного Дождя». Сегодня мы делаем еще одну передачу из цикла «Отцы и дети». У меня в студии Фекла Толстая, моя напарница…

Фекла Толстая: …а у меня в студии Михаил Козырев, мой напарник. Добрый вечер, уважаемые друзья. Без долгих предисловий, мы с огромной радостью представляем вам нашу сегодняшнюю гостью, очень мною любимую актрису (я уверена, что и вами), народную артистку России Евгению Павловну Симонову.

Евгения Симонова: Добрый вечер.

Михаил Козырев: Спасибо, что добрались до нас в этот зимний вечер. Я хотел бы попытаться понять, что значит расти в семье нейрофизиологов. Ваш папа руководил 20 лет Институтом высшей нервной деятельности. Что-нибудь Вы знаете о человеческом мозге, что неизвестно нам?

Евгения Симонова: Нет, наверное, я не смогу вам интересно и подробно рассказать об этом. У меня однажды был такой случай, очень стыдный, в моей биографии. Я уже была актрисой, снималась, работала в театре. Я выступала в Ростове в Северокавказском научном обществе. Была такая встреча, я уже снялась в «Обыкновенном чуде», в «Афоне», сыграла пару спектаклей. И я что-то такое рассказывала, а потом встала одна дама, которая меня спросила: «Скажите, пожалуйста, Вашему отцу принадлежит авторство информационной теории эмоций. Как эта теория помогает Вам в профессии, как Вы используете ее?». Я что-то такое слышала, что такое существует, но ничего не могла ей ответить на это. И я попыталась отшутиться, сказала, что я вообще-то актриса, что у них не очень много извилин, поэтому в артистки идут. На что она мне очень строго сказала: «Вы знаете, наверное, у Вас есть какие-то способности и, может быть, Вы неплохая начинающая артистка, но я Вам очень советую найти в Вашем очень занятом графике, о чем Вы нам тут полтора часа рассказывали, какой-то промежуток времени и все-таки попросить Вашего отца, выдающегося ученого, чтобы он Вам объяснил, что такое информационная теория эмоций». Я испытала чувство глубокой неполноценности и, вернувшись домой, сказала: «Папа, значит так, давай быстро мне! Причем нормальным, человеческим языком, чтобы я тоже поняла!». Нас же двое в семье: мой брат, Юрий Павлович Симонов-Вяземский, и я. Юра всегда был очень талантливый и умный, а я всегда была так, на обочине.

Михаил Козырев: Как человек, который изучал эту теорию, поскольку я выпускник Мединститута, я писал там работу по теории стресса Ганса Селье, и в рамках этой работы последняя часть была построена на информационной теории эмоции Вашего отца. Поэтому фиксирую этот момент, я тоже имею к этому отношение.

Фекла Толстая: Я думала, что Евгения Павловна сейчас, наконец, расскажет, что это за теория!

Евгения Симонова: Если можно, лучше Миша! Тогда отец мне действительно объяснил, я ее записала.

Фекла Толстая: А расскажите тогда, дорогая Евгения Павловна, просто о Вашем отце.

Евгения Симонова: Мой отец был потрясающе интересным человеком. Он закончил Военно-медицинскую академию в Ленинграде, у него были очень плохие оценки, и даже какое-то время он был полковым врачом на Севере, его отправили как военнообязанного, в бухту Тикси, где он быстренько написал кандидатскую диссертацию и спиртом вылечил себе язву желудка, которая у него была. Он по всем предметам лечебным учился плохо. Но он всегда интересовался наукой, с 14 лет это была его безумная идея. Он еще когда был в эвакуации в Ташкенте во время войны, познакомился там со своим будущим учителем Асратяном, чистил клетки четырнадцатилетним мальчиком.

Фекла Толстая: Учитель был биологом?

Евгения Симонова: Учитель был учеником Павлова. Он был физиологом.

Михаил Козырев: А крысы, потому что все эти тесты в то время ставились, в основном, на лабораторных крысах.

Евгения Симонова: Да. Как папа любил крыс! Он нас не любил так, как любил крыс. У него в Институте, которым потом он руководил в течение почти 20 лет, когда были периоды авитаминоза, он носил им морковку, травку. Покупал на рынке и носил им. Там были такие крысы особенные: голландские, очень дорогие. Какой он был человек, очень такая характерная черта: он был полковым врачом, военнообязанным, а потом Асратян в Москве начал создавать этот Институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии, который до сих пор существует, очень успешный. И он написал отцу, что он его приглашает к себе. Что сделал папа? Мы жили в Ленинграде, вторая линия Васильевского острова, дом 7, квартира 3. Большая квартира. Там обе мои бабушки, обе мои тетушки, у мамы работа, Юра в школе при Консерватории ленинградской. Все как бы налажено. И вдруг папа приходит к маме и говорит (она была Ольга, он звал ее Лялька): «Лялька, а я переезжаю в Москву». «Когда?». «Ну вот, недели через две». Мама спрашивает: «А как же мы?». Он ей ответил: «Ну, если вы хотите, можете поехать со мной». И он уехал. То есть его фанатизм был абсолютным. Когда его хоронили, была панихида в Институте, кто-то говорил, что это его второй дом. А я пошла держать речь, мне было очень трудно, но я как-то собралась, потому что надо было сказать такие слова, которые мне хотелось сказать: он был бы рад, если бы это прозвучало. И я сказала: «Тут все говорили про второй дом, но Институт был первый дом. А наш дом был второй». Это было во всем. И потом - он с нами не разговаривал до 14 лет. Он не разговаривал ни с братом, ни со мной.

Фекла Толстая: Не разговаривал на какие-то серьезные темы?

Евгения Симонова: Нет, он не разговаривал вообще. Например, я занималась музыкой, иногда (очень редко) мама его просила, и он приезжал туда, на улицу Воровского (я училась в семилетке Гнесинской), тогда она называлась Поварская, забирал меня с уроков. И вот мы с ним шли до Арбата, потом от Арбата ехали до Семеновской, потом ждали трамвай, доезжали до трамвая. За всю эту дорого он не говорил ни слова. Причем я настолько к этому привыкла, а для мамы это была достаточно болезненная тема, и она спрашивала: «Ну как вы доехали?». Я говорю: «Хорошо». «Ну а что, папа что-то у тебя спросил?». Я ей отвечала: «Нет». Я привыкла.

Михаил Козырев: Что за этим стояло?

Фекла Толстая: Он в этот момент просто о своем думал.

Евгения Симонова: У него была классическая фраза. Мое детство прошло на даче под Ленинградом, это южное направление, 7 километров от Невы. И он, например, оттуда собирался ехать в город, в Ленинград. И мамина сестра или кто-то из родственников говорил: «Павка, я с тобой!». Он всегда был очень недоволен, если кто-то хотел ехать и говорил: «Ну ладно, если ты со мной не будешь разговаривать по дороге». У него этот процесс происходил практически постоянно. А потом – ему было неинтересно. Со мной ему долго было неинтересно: в 22-23 у меня начались проблемы личного свойства, я была на грани в депрессии, и тут вдруг его заинтересовала эта депрессия. Знаете, как он ходил на спектакли? Мы с Михаилом Филипповым по приглашению театра имени Станиславского много лет тому назад играли спектакль «Иванов»: Миша играл Иванова, я – Сарру. Был очень интересный спектакль. Папа пришел и потом сказал: «Ты знаешь, мне очень понравился спектакль, Миша (он был знаком с Мишей, мы даже вместе отдыхали несколько раз с Мишей и с Наташей) очень точно играет симптоматику. Если хотите, я вам могу сделать очень короткое сообщение, какой участок мозга у него поражен».

Фекла Толстая: То есть ему с профессиональной точки зрения это понравилось?

Евгения Симонова: Да, с профессиональной.

Михаил Козырев: Он сказал, как оценивает Вашу игру?

Евгения Симонова: Этого я уже не помню. Но вообще он хорошо ко мне относился. Были даже какие-то моменты редкие, когда он гордился мной. При этом он был человеком, который очень любил веселиться. И у него все это было очень жестко разграничено. Он вообще был очень системный. У него был стол, в котором выдвигался ящик. Он приходил с работы и сразу садился писать. Сколько я помню, он все время работал. Очень много. И дома тоже. А в субботу и воскресенье уходил в Институт – всегда. Некоторые его коллеги вынуждены были тоже, потому что директор ходит, надо было соответствовать. И вот у него в столе был идеальный порядок: ножницы, карандаш, линейка, листы чистой бумаги.

Михаил Козырев: То есть эти предметы лежали параллельно, а здесь – чистая бумага.

Евгения Симонова: Да. У него всегда все было, была катушка, где были нитки. А у нас всегда был беспорядок, ножницы никогда нельзя было найти, а у него все было. Поэтому при строгом запрете открывать ящик мы все равно время от времени его открывали. Но надо было положить все точно так же, потому что если чуть-чуть что-то было сдвинуто, он тут же это замечал и сердился. Он никогда не ругался. Он практически никогда не повышал голос. Может быть, за всю жизнь мою было два раза, когда он повысил, но это было не внутри семьи. Все у него было доведено до абсолюта. При этом, когда было время отдыха, дом был открытый. Когда мы переехали в Москву, каждую субботу обязательно у нас собирался народ: и мамины друзья и коллеги, и отца. Страна была очень открытая, отец все время ездил по всему миру, в Америке он потом был почетным членом Американской академии, очень много приезжало и американцев, и европейцев, и японцев. И собиралась какая-то нехитрая закуска, все это было очень здорово. И танцы!
2S305905.jpg
Фекла Толстая: Он любил танцевать? Человек, у которого ножницы лежат точно до миллиметра?

Евгения Симонова: Как он любил танцевать! Он не знал, в какой стороне находится моя школа, он не знал, что делается у меня в школе. Однажды мама сказала: «Ну как так, у Женьки такие проблемы с физикой и с химией! Тебе все равно! Ты ничего не видишь, ничего не слышишь!». Вдруг я пришла из школы, папа встретил меня, вдруг подошел и сказал: «Женька! А что у тебя с физикой?». Я была так потрясена и сказала: «Все нормально!». «А что у тебя с химией?». Я говорю: «Тоже нормально». Он сказал: «Хорошо. Лялька придет, не забудь ей сказать, что я поинтересовался». Он всегда забывал, в каком я классе.

Михаил Козырев: Можно уточнить, какие танцы он танцевал? Что это была за музыка?

Евгения Симонова: Раньше он танцевал и румбу. Уже после его смерти я нашла его письма, где он пишет маме (какое-то время мама не могла переехать в Москву, она оставалась в Ленинграде), как он был в гостях у нашей тетушки, единственной нашей родственнице, которая была в Москве, еще был двоюродный брат деда, и там собралась компания, там был Толик (мамин двоюродный брат), «И мы танцевали румбу, а все девчонки сказали, что я танцевал румбу лучше, чем Толик». Вообще в Военно-медицинской академии были танцы: курсанты танцевали вальс, мазурку, польку. А потом, когда начался чарльстон, он танцевал ужасно смешно. Я однажды танцевала с ним танго, и он очень хорошо вел. Так вот когда он услышал, что я заканчиваю школу, он мне сказал: «Ты не забудь меня пригласить на выпускной вечер». И на выпускном вечере он перетанцевал всех моих подруг, одноклассниц и учителей.

Михаил Козырев: Гордились папой в этот момент?

Евгения Симонова: Очень.

Фекла Толстая: Что это был за человек? Откуда сформировался его характер? Это все Военно-медицинская академия или его родители? Или его приемный отец, который его воспитывал?

Евгения Симонова: Я думаю, что все вместе. Его отец, Станислав Венедиктович Станкевич, который прошел Гражданскую войну, проработал в генштабе, потом был арестован и расстрелян вскоре, это была осень 1937. Как папе рассказывала его сестра Галина Станиславовна Станкевич, отца они очень редко видели, он был коммунист неистовый, очень честный, много работал. Вот мы жили на Васильевском острове, и там была площадка: с одной стороны была квартира скульптора Симонова, а на противоположной стороне – квартира Станкевичей, раньше они занимали весь этаж, но это родственники уже бабушки, а потом их уплотнили, у них была одна комната. Но они были соседями по лестничной клетке. У Василия Львовича Симонова (он был профессором Академии художеств), в его квартире, мы потом и жили. Он подарил эту квартиру родителям, когда они поженились. Вторая линия выходит на Набережную, а на углу – Академия художеств. И прям вот у нас окна были напротив мозаичной мастерской. Василий Львович в силу своей профессии больше бывал дома, и папа все время туда через площадку. Он очень любил там бывать. Василий Львович и его жена очень его полюбили, детей у них не было. Видимо, он что-то в нем увидел сразу. Видно, что-то в нем было интересное с самого начала, потому что Симонов не просто его полюбил как симпатичного мальчика, а ему было с ним очень интересно. Когда деда арестовали, Симонов совершил, я считаю, поступок фантастической смелости и гражданского мужества. Это трудно себе представить сейчас. Он пересек эту лестничную клетку, но он пересек страшную границу. Потому что родственники бабушки ходили на другую сторону не потому, что они сволочи, а с целью самосохранения, чтобы спасти своих детей. А он тут же, открыто, днем пришел к бабушке и сказал: «Что вам нужно? Я готов помочь». И когда они вскоре, после того, как расстреляли его деда, уехали в Каргополь, на Север (их сослали), Василий Львович через два месяца приехал за папой и уговорил бабушку, чтобы его отдали.

Михаил Козырев: Он поехал туда из ссылки? А потом усыновил?

Евгения Симонова: Да. Усыновил он его уже после войны, перед поступлением папы в Военно-медицинскую академию. Это был 1947 или 1948 год, то есть все еще продолжалось, весь этот кошмар и ужас, и его бы не взяли в Академию как сына врага народа. Он там и познакомился с Асратяном, и уже там, в эвакуации, куда он уехал с Василием Львовичем, папа понял, что он мечтает о науке.

Фекла Толстая: Я хотела спросить про Вашу бабушку. Сохранялись ли у Вашего отца отношения со своей мамой, со своей сестрой? И как сложилась судьба Вашей бабушки, которая была выслана?

Евгения Симонова: У меня две бабушки – Зоя и Мария – и две дочери, которых я назвала в честь них, потому что они были фантастические женщины, были дружны, кстати. Мария Карловна, папина мама, сохранила какой-то немыслимый свет внутри себя, несмотря на все испытания. И когда она уже была в пожилом возрасте (она умерла в возрасте 84 лет), она, например, рассказывала, как приехала в Каргополь. Она говорила: «Вот, я приехала, меня никуда не брали на работу. Потом меня взяли охранять склад. Мне дали тулуп и ружье. Тулуп был большой, и ружье тоже было большое. И вот я с ружьем и в этом тулупе всю ночь бегала вокруг склада». И смеется. Я говорю: «Меря, что ты смеешься? Это же ужас». Она говорит: «Ну, вообще это было, конечно, страшновато, но я думала, что со стороны это выглядело забавно». Она всегда рассказывала, какие изумительные люди ей встречались.

Фекла Толстая: Это был 1937 год? И она знала, что ее муж расстрелян?

Евгения Симонова: Нет. Она, cлава богу, не знала, и долгое время не знала, даже потом, когда кто-то вернулся из лагерей, слышал, что она достаточно долго, до полной реабилитации думала, что, может быть, это лагерь или еще что-то такое. И вот этот главный НКВДшник, у него была дочка. И он эту Галю, сестру папину, которой тогда только исполнилось 5 лет, приглашал ее на Елку, дарил какие-то подарки. То есть она всегда рассказывала о том, какие прекрасные люди встречались ей, и как все это было наполнено каким-то сочувствием, поддержкой и так далее. C папой они переписывались долгое время, но потеряли связь во время войны. Но он успел узнать, что она переехала в деревню Вышитино. Собственно, там Мария Карловна моя познакомилась с сестрой моей бабушки с другой стороны. И благодаря этой встрече произошла потом встреча папы с мамой: папа повез посылку моей бабушке в Ленинград. А сестра моей бабушки, Лидия Федоровна, моя двоюродная бабушка, была сельским врачом потрясающим: роды принимала, зубы дергала, все, что угодно. Они встретились в этом Вышитино случайно: две интеллигентные женщины в глубинке нашли друг друга. Так завязалась их дружба. Потом, когда уже состоялось знакомство, моя бабушка вернулась в Ленинград, но все равно ей не разрешено было там жить. И у нее тоже есть рассказ, как они Галю, свою дочь, папину сестру, брали на ночь. А Меречка, наша бабушка, не могла остаться на ночь, она боялась их подставить. Поэтому она уходила: «Всю ночь я бегала. Посижу в одном сквере, потом бегу в другой». Тоже всегда она смеялась, когда это рассказывала. И потом, под утро, она приходила и отсыпалась. Так это было достаточно долго.

Михаил Козырев: Создается ощущение, что это какой-то, наверное, особый дар души, когда в самые мрачные времена ты все равно обращаешь внимание на светлые стороны в людях.

Фекла Толстая: Это защита.

Михаил Козырев: Некоторые не могут так защищаться.

Фекла Толстая: Наверное, Ваш отец бы объяснил это каким-то задействованным в мозгу…

Евгения Симонова: Наверное, да. А, может быть, и не смог бы объяснить.

Фекла Толстая: Вот эта абсолютно трагическая история, произошедшая с семьей, ощущалась в Вашем детстве? Или об этом старались не говорить?

Евгения Симонова: Сначала родился Юра, а через 4 года родилась я, и мы оказались в одной квартире все вместе: обе мои бабушки, обе мои тетушки, папа, мама, я, Юра, еще все время у нас кто-то жил, потому что Марии Карловне негде было жить. Через какое-то время мой дед Вяземский выхлопотал ей комнату в коммунальной квартире. Мы все жили вместе, там было две комнаты и кухня большая. Но там было много народу. И было с детства ощущение какого-то абсолютного счастья. И что семья. Потому что люди были объединены не только семейными узами, родственными связями, а какой-то духовной близостью. Они были близки очень. И создавалась такая удивительная атмосфера. Я, например, знала, что Сталин – зло абсолютное. Что это кошмар, ужас, мрак. И я знала все эти истории с детства. Но это никак не омрачало счастья. И эти елки огромные: потолки там 4,5 метра. Папа, надо сказать, писал сценарии. Он же вообще писал очень хорошие стихи, потом, правда, на них «забил», но я время от времени достаю их и читаю.

Михаил Козырев: Они не изданы?

Евгения Симонова: Нет, конечно.

Михаил Козырев: На чем они написаны?

Евгения Симонова: В тетрадках ручкой. У него разборчивый почерк был всегда. У него хорошие стихи. Он даже пытался пьесы писать. Был период, когда он дружил с Радзинским. Как произошла их встреча: где-то они познакомились, в каком-то доме, это было много лет назад. Эдвард Станиславович был достаточно молодым, ему было 30 с небольшим. И он бывал у нас в доме. И мы одни из первых были свидетелями и слушателями его гениальных рассказов. А Радзинский очень интересовался крысами. И папа написал какую-то пьесу: там был какой-то сюжет, ученый был одним из действующих лиц, и там были вкрапления с крысами. Когда Радзинский прочел, он сказал: «Ну, самое лучшее, что есть в этой пьесе – это куски о крысах». И папа перестал писать пьесы. Но в детстве он писал сюжеты Елок.

Фекла Толстая: Вам какие доставались роли?

Евгения Симонова: Я не помню.

Фекла Толстая: А театр вообще откуда возник?

Евгения Симонова: Во-первых, от брата, потому что все игры, которые у нас были, были связаны с театром, сначала – с оперой. Потому что он учился при консерватории, очень любил музыку. Заниматься, конечно, не очень любил. Одно из самых первых моих воспоминаний: моя бабушка Зоя, которая была такая сильная, мудрая, сдержанная, бегает вокруг большого круглого стола в центре за Юркой с такой жесткой авоськой, сеткой, пытается его достать этой сеткой. Наверняка, это было из-за занятий музыкой. Но когда он делал перерывы в занятиях, тут же ставил пластинку какого-нибудь Иегуди Менухина, брал зонтик и вешалку, а я садилась, у нас был туалетный столик с такими колоннами, я изображала партию фортепьяно, а он играл на зонтике, как смычком. Причем мы могли играть концерт с оркестром, сонаты там были нехилые. Если мне надо было встать и попить водички, говорила «Юрочка, я хочу пить» и тут же получала зонтиком по голове, потому что приближался какой-то ответственный момент. А потом начались вот эти оперы. Мы не пели, у нас были куклы. Пластинка ставилась оперная. Несколько опер мы знали наизусть. Я по сей день почти знаю наизусть «Иоланту», «Пиковую даму», «Кармен». Потом Юра стал ставить балеты.

Михаил Козырев: Что возложило на Вас очередную ответственность.

Евгения Симонова: Да, тогда я уже танцевала.

Фекла Толстая: А как Вас воспитывали? Что родители от Вас хотели? И как это проявлялось?

Евгения Симонова: Я не помню, что какие-то конкретные были слова, которые бы говорились часто. Девизов не было. Но принцип был такой, что мама и бабушка, особенно Зоя, старались нас учить как можно больше чему. Когда Юра занимался на скрипке, было трудно совмещать, там должны заниматься часами, распыляться не получается. Хотя нет, мы занимались в одном танцевальном кружке. Мама считала, что надо дать возможность выбора. Обязательно должна быть музыка, язык, гуманитарное образование, поскольку как-то технарей у нас в семье не было. На «двойки» по химии и физике не так обращали внимание. А папа всегда говорил, что все бессмысленно, работает только один принцип: принцип личного примера. Можно говорить какие угодно правильные слова, но ребенок должен видеть, как устроена семья, как работают его родители, и если он это видит, что родители увлечены любимым делом, они преданы этому делу, то ребенок это видит и наследует это.
2S305880.jpg
Михаил Козырев: Что Вы видели по тому, как Ваши родители друг к другу относились? Вы, очевидно, наблюдали невероятную историю любви, потому что каждая ссора в детской памяти запоминается и потом может привести к неожиданным последствиям. Жили ли родители душа в душу?

Евгения Симонова: Они жили непросто. Но об этом я узнала уже позже. Я долгое время не знала, что вообще существуют разводы. Я помню, я уже была достаточно взрослой, мне было лет 13, и кто-то заговорил о разводах. А у нас в семье не было разводов. Я не могу сказать, что все были абсолютно счастливы. У родителей это была любовь. Моя мама беззаветно папу любила. Она очень рано умерла, в 67 лет, причем умерла от рака – быстро, стремительно. Папа пережил ее на 11 лет. И потом я, конечно, узнавала подробности определенные, что там все было неидеально. Но она так его любила и понимала, c кем живет, уважала его бесконечно как ученого, как человека очень талантливого, и с ним было так интересно, что, конечно, она все время наступала на горло собственной песне. Временами ей было очень непросто, но благодаря этому ощущение семьи, что мы вместе, было очень долго, практически до маминой смерти.

Михаил Козырев: Я все-таки хочу узнать: в тот момент, когда папа заинтересовался Вашей депрессией, какое средство он предложил для того, чтобы ее побороть?

Евгения Симонова: Во-первых, он мне сказал одну очень важную вещь. Мама мне говорила: «Надо взять себя в руки! Нельзя распускаться, ты же сильная». А папа сказал: «Детка, депрессия – это болезнь, которую нужно лечить. Есть определенные таблетки, но я попробую тебя лечить другим способом. Я попробую тебя лечить алкоголем». Мне было тогда 23 года. Я знала, что такое алкоголь, могла что-то выпить, но крепкие напитки не любила. Но с тех пор полюбила. И он из Института принес спирт, им его давали для того, чтобы протирать приборы. Он разводился водой, а настаивалось все это или на клюкве, или на перце красном. Он пальцем пропихивал в бутылку перец, и когда я приходила после съемки или спектакля (а я не могла ни есть, ни спать), он наливал мне рюмку этой штуки 40 грамм и говорил: «Одним залпом». Я была способной ученицей и быстро поняла, как это делается. Я бросала туда, и вдруг что-то такое согревало, а он мне - какой-то огурец, чтобы я закусила. Тут же была какая-то картошка. Теперь сразу вторую. Тогда я съедала 2-3 дольки картошки и, может быть, кусок котлеты. Теперь – третью. Я выпивала третью и понимала, что хочу спать. У меня тут же наступало расслабление. Я спала. Поскольку напиток очень чистый, я просыпалась с совершенно светлой головой. В общем, за неделю я вылечилась. Мама переживала, боялась, что будет зависимость. Он говорил: «Нет, у нее нет этой склонности. Я за ней наблюдаю». И жизнь вернулась. Наверное, еще какие-то происходили события, но именно от ощущения того, что я не безнадёжна.

Фекла Толстая: В чем Вы похожи на Вашего отца, а в чем – на маму?

Евгения Симонова: Во-первых, я на папу похожа внешне, и на его сестру. Я кареглазая, мама – сероглазая. Мама тоже была очень артистичная. Она всю жизнь преподавала английский язык, у нее каждый урок был, как маленький спектакль. А папа потрясающе читал лекции. Причем я очень любила его лекции в Политехническом музее: этот огромный зал собирался. И он читал лекции очень доступным языком (я, правда, все равно мало, что понимала). Я очень любила, когда он отвечал на вопросы. Звучали вопросы, я всегда очень волновалась и пыталась по лицу понять, не ставит ли его вопрос в тупик. Когда еще звучал вопрос, легкая улыбка появлялась у него на губах, и я понимала, что он уже знает, как ответить. И я успокаивалась. И читал он очень ярко. У него и темы были часто на стыке с философией. В частности была тема «Психология творчества». Олег Николаевич Ефремов собрал группу артистов, он приглашал разных людей, в том числе ученых, которые расширяли их кругозор. И он позвал папу. Они очень подружились потом и с Игорем Васильевым, и с Табаковым, и с Казаковым. Папа приходил домой и рассказывал про то, как это все происходило. А это было на базе Школы-студии МХАТ, его позвали на какие-то занятия, он рассказывал, как там проходят занятия. И он меня, в общем, и сбил с правильного пути, потому что я готовилась в Педагогический институт и собиралась быть преподавателем английского языка, как мама. Было потрачено много денег на репетиторов. Училась я очень средне, но по английскому было неплохо.

Михаил Козырев: Можно услышать еще про одну Вашу страсть, про лошадей?

Евгения Симонова: Лошади у меня от бабушки, от Зои Дмитриевны. Она родилась в Гатчине в 1903 году. Когда началась Гражданская война, голод, они уехали в Ташкент, там она как раз с дедом познакомилась. Они жили какое-то время в районе Голодная Степь. Там стоял какой-то полк, тогда же завоевывали Среднюю Азию. И бабушкины рассказы про то, как там была жена командира полка, она на любой лошади носилась по степям и по горам. Бабушка с ней подружилась, и она ее к этому приобщила. Там произошла потрясающая история. Бабушкина сестра – Капитолина, которая соединила папу с мамой, сельский врач – училась в Ташкенте на доктора. И однажды ее похитили: кинули в телегу и куда-то повезли. Кинули в аул, вынули, и главный бабай сказал: «Мне сказали, что ты хорошая акушерка. У моей жены все время рождаются мертвые дети. Она сейчас на сносях, ты будешь у меня жить, пока она не родит. Если ребенок родится здоровый, я тебе телегу, на которой тебя привезли, всю отдам. Если ребенок умрет – я тебя порешу». И она жила там неделю, ее искали. Жена родила, ребенок не дышал. Она расспросила, почему, как, что и приготовила два таза – с ледяной и с горячей водой – стала ребенка опускать то в один таз, то в другой, делать ему искусственное дыхание, и ребенок задышал. Тогда этот бабай отдал ей телегу, но после этого она срочно вышла замуж, потому что было опасно одной. А Зоя Дмитриевна меня первый раз в Москве повезла на ипподром, там был крытый манеж, где занимались группы. Когда мне исполнилось 14 лет, я закончила музыкальную школу, перекрестилась двумя руками и пошла туда. И началась эта безумная страсть. Потом я поступила в Спортивное общество «Урожай», даже хотела поступать в Ветеринарную академию. А потом уже занесло совсем в другую сторону, и совмещать Щукинское училище с чем-то было невозможно.

Михаил Козырев: У Вас была какая-то лошадь, которую Вы курировали?

Евгения Симонова: Несколько было: мои любимые Гвардеец и Красавица, еще Града была, очень мягкая лошадка. Очень вредных лошадей мы подсовывали новичкам.

Михаил Козырев: В каких фильмах Вам пригодилась верховая езда?

Евгения Симонова: «Пропавшая экспедиция», «Золотая речка» - там я поскакала. Правда, не всюду.

Михаил Козырев: У меня есть ощущение, что в «Обыкновенном чуде» Вы тоже сидели с Абдуловым в седле.

Евгения Симонова: Я сижу и просто появляюсь. А вот когда прыгаю-скачу – это уже не я почему-то. Может быть, я и не могла бы уже. Хотя я еще ничего.

Фекла Толстая: Я хочу, чтобы мы успели поговорить о следующем поколении Симоновых, о Ваших дочерях. Как Вы применяли к следующему поколению то, как Вас воспитывали? Тоже просто были примером или, если сравнивать с Вашим отцом, были более разговорчивы?

Евгения Симонова: Моих дочерей и двух племянниц, юриных дочерей, вырастила до определенного возраста моя мама. Когда она умерла, Зое было 14 лет. Она занималась ими и вышла на пенсию, чтобы дать мне возможность работать, когда Зое было 5 лет. Ее роль неоценима. Она очень много в них вложила всего: и любви своей, и знаний. При ней надо было обязательно что-то делать, все время чем-то заниматься. Если ты заканчивал читать, значит, надо было заниматься английским, потом музыкой, потом надо было гулять, причем активно, и так далее. Это тоже от деда, от Вяземского, про которого мы не успеем поговорить. Он потрясающий человек, с совершенно энциклопедической памятью (вот Юра в него), историк Ленинграда, который про каждый дом знал все. Он дожил до 90 лет, уже слепой был и все равно все помнил. Он был очень жесткий, завел такой порядок. И бабушка мне всегда говорила, что отдых – это смена занятий. Действительно, ими очень плотно занималась мама, и они были очень близки. Когда мама умерла, мне было 35 лет, у меня было ощущение просто вселенской катастрофы. Я не понимала, как мои дети выживут. Ощущение сиротства моих детей, не столько меня самой. До сих пор – Зое сейчас 40, моей старшей племяннице 41 – они вспоминают, как много им дала мама. Поэтому тут я не обольщаюсь. Единственное: я тогда очень много работала. И это была единственная роскошь, которую я себе позволяла. Мы всегда отдыхали вместе, если были съемки в каких-то хороших местах, я брала их с собой. Но, в общем-то, растила их мама. А с Марусей я оказалась лицом к лицу, ей было 5 лет, и это был ужас, особенно первый год. Тем более, что она поступила в ЦМШ, я была очень плохой матерью в этом смысле. Она до сих пор обвиняет меня, что я не заставляла ее заниматься. Хотя она стала очень хорошей пианисткой, и не далее, как 17 января, был ее концерт в Камерном зале концертного зала Чайковского, такой филармонический, очень хороший известный зал. У нее вот пятый год подряд концерты там. Она стала настоящим музыкантом. Но я давала слабину и говорила «Давай все бросим», потому что ей было тяжело учиться именно в силу того, что я не могла создать ей ту обстановку, потому что там дети должны быть фанатиками с раннего детства.

Фекла Толстая: В каком-то интервью Вы сказали наоборот, что считаете себя хорошей матерью, что Вы друзья с детьми. Мне кажется, это очень важно.

Евгения Симонова: Да, это важно, и это мне удалось, потому что мы очень дружим и с Зоей, и с Марусей, я очень близка и дружна с моими племянницами, с Настей и с Ксюшей. И я очень люблю эту поросль, потому что у нас уже у Зои трое детей, у Насти четверо, у Ксении двое. У Маруси пока нет детей, но мы ждем. И мы иногда вместе отдыхаем, собираем все следующее поколение, там большой разброс: младшей моей Варе год, а старшему Сереже будет 22. Но они близки, они еще группками там так совпали.

Фекла Толстая: Вы себя как бабушка проявляете? Раз уж мы столько говорили о роли бабушек.

Евгения Симонова: Я старалась. У меня было две мечты самые сильные в жизни: это выучить французский язык и родить сына. Французский я так и не выучила и сына так и не родила, к сожалению. И когда родился Леша, мне было 44 года, я еще была полна сил, это было что-то такое, как будто он материализовался, но не у меня, а у Зои. Я очень много с ним проводила времени. У меня есть свидетельства: альбомы, где все это зафиксировано. Я очень люблю альбомы, в последнее время перешла на этот айпад, и это совсем другое. Альбом – это сказка. Сейчас Леше 17 лет, он заканчивает школу. Учится в лучшей школе Москвы, она называется, по старинке, Гимназия №45, которой руководит Михаил Яковлевич Шнейдер. И там есть такой курс, который называется IB – International Bachelor (Интернациональный бакалавриат). Из двух классов собираются дети 14-15 лет, которые учатся на английском языке, а потом сдают Международный экзамен. Но мы решили, что он не уедет пока никуда, будет здесь. Он снимался у Андрюши, у Андрея Эшпая, моего мужа и замечательного режиссера. Он снимался у него с «Детей Арбата», когда ему было 3 года, а потом в каждой картине он снимал его: в маленькой роли, но снимал. А потом, 2 года назад, он снимал многосерийный фильм, который назывался «Взрослые и дочери», там он сыграл одну из главных ролей, и сыграл очень здорово. Он красивый, у него очень красивое фотогеничное лицо, но, при этом, он умный и глубокий. Хороший очень. И он много уже знает: мне жалко это только в актерскую профессию отдать. Зоя пошла, потому что плохо училась, я тоже очень средне училась. Это было как-то естественно. Хотя есть очень умные артисты: например, Михаил Иванович Филиппов, Игорь Матвеевич Костолевский. Я ему говорю: «Леш, поступи в какой-нибудь хороший институт, попробуй, вдруг понравится! Если что – пойдешь в артисты». Там прозу выучил и прочел наизусть с некоторой горячностью. Ну, жест сделаешь какой-нибудь. А что там надо?
2S305912-2.jpg
Фекла Толстая: Неожиданно.

Евгения Симонова: Как? Это все знают. А там он сидит часами, на этом IB трудно учиться, очень много письменных работ. Ребята, которые после поступают в институт, говорят, что первые два курса учиться легко. Он смотрит Куросаву, Тарковского, Эшпая. Я говорю: «Ты что, думаешь, что будешь сниматься у Куросавы и у Бергмана?». Ты будешь сниматься у режиссера Птенчикова в сериале «Две звезды», будешь играть какого-нибудь дурачка и будешь счастлив до потери сознания, что у тебя есть возможность сняться и накормить себя (хотя бы). Потом ты будешь ходить, вот так опустив глаза, как иногда мы ходим. И я хожу. Он говорит: «Нет, баб, я не буду сниматься у Птенчикова».

Фекла Толстая: А где другие-то режиссеры? Их мало.

Евгения Симонова: «Куросавы нет уже, Леш». Он живет в этом мире, ему там хорошо. Там много чего есть. Посмотрим, разговариваем пока. Он, слава богу, говорит. Мы тоже дружим. Вот Варя, моя средняя внучка, она будет артисткой, это – пожалуйста. Ей 6. Она хорошенькая. Она с Зоей – Зоя очень хорошая артистка – выходит в «Пунтиле», есть такой спектакль у нас «Пунтила и слуга его Матти» в театре Маяковского, а там есть персонаж, который выходит с детьми. И Варя пару раз вышла ребенком. Когда у нее вечером спектакль, воспитательница рассказала, что она пришла и говорит: «Надежда Михайловна, пожалуйста, в тихий час проследите, чтобы все дети поспали. Мне надо выспаться, у меня вечером спектакль». Мне кажется, что это правильно. Это такая актерская установка.

Михаил Козырев: Как Вам кажется, когда легче было растить детей: в ту пору, когда Вы сами были маленькой, в Вашем детстве, или сегодня Ваших внуков, например? Зависит ли это от того, какое время на дворе?

Евгения Симонова: Наверное, зависит. Много очень плюсов и минусов в каком-то времени. Я считаю, что с памперсами – меня все женщины поддержат – начался какой-то водораздел.

Фекла Толстая: Не совсем «водо-», чуть другое, но раздел!

Евгения Симонова: Революция. Раньше не было памперсов.

Михаил Козырев: И все было по-другому!

Фекла Толстая: Мне нравится, что у Вас очень практический ответ в философском вопросе.

Михаил Козырев: Нет, моя мама всю жизнь повторяла именно это. Как можно было растить детей без памперсов?

Фекла Толстая: Я себя поймала на том, что обычно я чуть-чуть по-другому формулирую этот вопрос. Ты спрашиваешь, когда было легче или труднее растить детей, а я обычно спрашиваю, когда было труднее или легче взрослеть и становиться человеком. Это разные вопросы?

Евгения Симонова: Разные.

Фекла Толстая: Ответьте на любой, какой Вам нравится.

Евгения Симонова: У нас по части философии брат силен. А я артистка. Я могу сказать, что в моем детстве было, конечно, очень много хорошего, я была бесконечно счастлива. Но это был мир, созданный одной семьей. И, может быть, в этом же подъезде были семьи, где было все по-другому. Может быть, им было дико трудно. В этом смысле, конечно, не все зависит только от времени. Важно создать этот климат в семье. Важно, чтобы любовь побеждала. Конечно, когда детей растишь, и раздражаешься иногда. А потом, когда большая семья – это обязательно какое-то несовпадение. Но если ты пытаешься над всем этим поставить чувства любви и уважения, это очень важно. Нас очень уважали. Детей. Вне зависимости от того, сколько нам было лет. Все родные и близкие относились к нам с уважением. Мы тоже пытаемся так делать. Относиться к детям, как к личностям.

Михаил Козырев: Спасибо Вам огромное, Евгения Павловна. Должен сказать, я много лет был в Вас влюблен, а теперь, при первой личной встрече, понял, что был прав.

Фекла Толстая: Народная артистка России Евгения Павловна Симонова была у нас в гостях. Я очень надеюсь, что у Вас будет возможность прийти в театр имени Маяковского и посмотреть на потрясающие работы Евгении Павловны. Я Вас больше люблю в театре. Мне очень нравятся Ваши киноработы, но я Вас так ценю и так рада возможности смотреть Вас в театре, что всем слушателям «Серебряного Дождя» это удовольствие желаю испытать.

Евгения Симонова: Спасибо большое!
  • Константин
    Константин
    Спасибо за передачу. Прослушал с интересом, но меня почему-то не покидала мысль, что почти все дети великих людей являются больше жертвами чем везуньчиками. Отец который не обращает внимания (именно так она не раз говорила) на свою дочку, ну как минимум когда она была маленькой, у меня не вызыват ничего кроме неприятия такого подхода. Ведя именно в детстве закладываются такие веши как характер, воспитание и разные нужные прикладные и не только жизненные умения. Не вызывает (уж простите за прямоту) у меня уважения человек, хоть и добившийся больших высот в каких то сферах науки ли еще где, который ставит личные инетерсы выше инетерсов родных детей. Кто угодно, но не собственные дети. Это совсем не значит, что родители должны носится за своими чадами по пятам, но пока они маленькие 0-10 лет, нужно как можно бошльше присутствовать в их жизни. Понятно, что в СССР все было не так просто, я сам там родился, жил и учился, но как минимум когда едешь в машине с дочкой можно и нужно говрить, спрашивать, совеитовать и быть в жизни своего чада. Зачем тогда женится и рожать. Выбрал путь ученого, сиди с пробирками, а вот родил ребенка будь добр отставить все в сторону и быть рядом с ним. Еще раз хочу сказать, что не хочу никого обидеть своими высказываниями. Константин, отец 3х детей) rkm28@mail.ru
    03.02.2017 12:16
  • Виктория
    Виктория
    Очень скучаю по вашим выпускам. Да и "старые" передачи в большинстве своем нет возможности пересмотреть так как видео недоступны! Большая просьба, можно ли активировть эти видео в YouTube, пожалуйста!
    22.10.2017 18:01


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 06:00