До нового года осталось: По МСК

Генри Резник о своем детстве, карьере адвоката и свободе личности

Выпуски программы «Отцы и дети» / 05 декабря 2016

«Способность к какому-то аналитическому мышлению, которая у меня была, она меня где-то, наверное, к 1963-1964 годам сделала антисоветчиком. Я прекрасно понимал, что я живу в несвободной стране».

5K188029.JPG

Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели радио «Серебряный Дождь». Пришла пора очередной передачи из нашего культурно-просветительского цикла «Отцы и дети».

Фекла Толстая: Мне нравится, Миша, что ты даже делаешь специальный голос. Фекла Толстая и Михаил Козырев в студии «Серебряного Дождя». Я напомню, что это программа, куда мы приглашаем людей, с которыми очень хотели бы провести этот час в эфире, вместе с вами, конечно. И расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении, о том, какова была жизнь некоторое время назад в нашей стране, и перекидываем мостик уже в нынешнее время и, может быть, в следующие поколения. Очень приятно вам представить – я скажу только одно, потому что это для радио важно – обладателя совершенно замечательного голоса. Впрочем, известен наш гость не только этим.

Михаил Козырев: Это вице-президент Федеральной палаты адвокатов и Международного союза адвокатов, заслуженный юрист Российской Федерации, один из основателей российско-еврейского конгресса – Генри Маркович Резник.

Генри Резник: Не отпираюсь.

Фекла Толстая: Про голос не отпираетесь? Или про все остальное?

Генри Резник: В общем, и про все остальное. Все очень точно было сказано, действительно, вице-. Год назад был президентом Адвокатской палаты Москвы, но все имеет начало и конец: возраст, как сами понимаете, сроки, пребывание в кресле. Но главное вот что: я адвокат, я еще практикую, да еще по таким делам, по которым моим коллегам, известным коллегам, помоложе… Чтоб могли достойно поработать. А иногда, может и не стоит за такие дела браться.

Фекла Толстая: На самом деле очень подмывает расспросить Вас о том, как быть адвокатом в современной России, но тема нашей программы нас заставляет тоже с удовольствием идти в другую сторону. Но мы хотели вот с чего начать: спросить Вас, как заслуженного юриста Российской Федерации…

Михаил Козырев: Потребовать признания!

Фекла Толстая: Да, потребовать признания, мысленно перенестись в Ваше детство, которое прошло в Саратове во время войны, потом послевоенное детство, если вспоминать. Можете ли Вы признаться в каких-то противоправных действиях: как Вы хулиганили в детстве?

Генри Резник: Могу, разумеется. Воровать я не воровал, хотя всех воров в законе я примерно знал. Послевоенный город Саратов – это особая такая тема.

Фекла Толстая: Вы же маленьким были. Как Вы воров в законе знали?

Генри Резник: Ну, что значит «маленький»? Послевоенные годы, 1951-53 годы, я был подростком, мне было 14-15 лет. Воровской закон – особая субкультура. Сейчас есть воры в законе, они так себя называют, а культуры-то нет уже давно. Она была разгромлена жесточайше, потому что, действительно, стала угрожать уже просто-напросто государству. И на улице мы росли. Улица, двор – вот, что воспитывало. Даже детей из интеллигентных семей: у меня был отец одно время ректор Консерватории, кстати, мой голос, который Вы отметили, – бледная тень голоса, которым обладал отец. Он был такой несостоявшийся оперный певец, у него был дефект – судорожное глотание, он долго не мог петь. Но улица… Что вы! Улица на улицу, двор на двор: и как раз авторитетом на улице вообще пользуются не отличники. Я просто знал 20-летних, 22-летних, таких «коронованных» особ. А драки – это святое. Я был довольно отчаянный, вступался за слабых. Драки были с переменным успехом, должен сказать. Ну, и нормы работали тогда: лежачего не бить, до первой крови и прочее. Но драки были жестокие, скажем так. Но это часть, она не была основной.

Михаил Козырев: Можете какого-то персонажа припомнить из Вашего детства? Как они выглядели, как они говорили?

Фекла Толстая: И как Вы сталкивались с ними?

Генри Резник: Просто-напросто. Общение на улице, самое разное. Вдруг знакомые ребята привели и сказали: «Вот, наш приятель», и уже в ходе общения так выяснялось, что человек уже судим был, судим раз-два. Разные там были персонажи. Я помню, был такой Коля Самойлов. Справедливый был довольно человек. И их призывали, когда шли разборки: они были там мировыми судьями, например.

Фекла Толстая: И оспорить то, что они сказали, было уже абсолютно невозможно?

Генри Резник: Авторитеты – совершенно невозможно. Я же жил в так называемом Доме обкома, там был подъезд такой, где жили секретари обкомов, другие были немножко попроще. Я не помню, чтобы кто-то… Хотя нет. Двое «сковырнулись»: из таких семей высокопоставленных и пошли по преступному пути.

Фекла Толстая: «Сковырнулись» - это термин такой?

Генри Резник: Нет, русский язык богат просто. «Сковырнулись» в таком плане, что сошли с прямой дороги. Стали подворовывать, соответственно. Одного осудили, второго осудили – это я помню.

Михаил Козырев: Вот интересно: каждый раз, когда ты соприкасаешься с воспоминаниями об этой субкультуре уголовной – с этими ворами в законе, c правилами, которые были установлены – в этом всегда присутствует некий флер романтизма, то есть это были, как я понимаю, уголовные элементы, но ничто справедливое им было не чуждо. Так это или нет?

Генри Резник: Работали нормы. Потом, когда я уже стал криминологом – учтите, я сформировался, как яйцеголовый потом, 20 лет в науке был, это я потом дошел до такой жизни, что адвокатом стал. Поэтому эта культура мне хорошо знакома. Просто был кодекс, который жестко регламентировал жизнь воров в законе. По этой причине нормы работали. А дальше, когда пошла борьба с ними, пошли «суки», «сcучившиеся воры», «красные шапки», «синие шапки», но что ненавидели – беспредел.
5K188073.JPG
Михаил Козырев: Что значит «беспредел»?

Генри Резник: Никакие нормы не работают.

Михаил Козырев: То есть это нарушение, неприятие этих норм, которые существовали?

Генри Резник: Это фактически игнорирование всех норм и ограничений. «Беспредел» очень точно это фиксирует. Я вспоминаю 2-3 человека, не то, чтобы я в эту среду был вовлечен. Очень рано у меня «прыгучесть» обнаружилась. Жена не любит: «Что ты все про прыгучесть вспоминаешь?». Моя жизнь длительное время была посвящена спорту, он меня вел по жизни. Так случилось. Поэтому маме просто сочувствовали. Не так давно она умерла, в 1995 году. У нас такой род был: ученые, академики, музыканты – и вдруг! «Волейболек» такой, который грезил о том, какую высоту он возьмет. Длительное время. Поэтому опережая немножко: меня раскрутили, я самый раскрученный персонаж, наверное, в адвокатуре, это Ваша то ли заслуга, то ли какая-то вина. Но никто мне не шептал относительно юриспруденции, это было как от Бога. Мы сидим здесь, и я никого не обижу, если выскажу предположение, что наша жизнь – каждого из трех – могла сложиться иначе. Бывает природное: музыкант, художник, журналист. Но прирожденный юрист – это немножко натяжка такая.

Фекла Толстая: Вы же тоже намечали себе такую карьеру.

Генри Резник: Конечно, я хотел быть журналистом, провалился я.

Фекла Толстая: Но если вернуться раньше, до того, как Вы стали свой профессиональный путь искать. Я пытаюсь себе представить мальчика, школьника в Саратове. С одной стороны, у Вас есть двор, воры в законе, Коля Самойлов, а, с другой стороны, у Вас есть папа ректор Консерватории, мама пианист.

Михаил Козырев: Причем еще завотделом культуры обкома.

Генри Резник: Он недолго побыл ректором Консерватории. Вообще это грустно немножко. Я потом, когда узнал из заслуживающих доверия источников: Холокост, «Окончательное решение еврейского вопроса», затем то, что душегуб готовил для евреев. Только благодаря тому, что отца направили ректором Консерватории за месяц до начала войны, он не стал блокадником. А потом я уже понял, что если бы его направили ректором Консерватории в Харьков или в Одессу, или в Киев… А ведь могли, он же еврей. И вот это ощущение – мы обменивались с моими знакомыми – как будто ты живешь случайно. А дальше – война. Я так бодрюсь, но я уже поживший человек. Я помню бомбежки Саратова: рядом шла Сталинградская битва, а мне было 4 года. Пульсары такие, сжигательные, знаете, бросали немцы сжигательные бомбы. Но они не бомбили центр Саратова, трудно было угадать, они бомбили заводской район – завод комбайнов, который, конечно, перепрофилировался, и там выпускали танки. Вот рядом идет Сталинградская битва. Потом вообще удивительная вещь – дифтерит. И потом мне говорят: как Вы из семьи музыкантов, а сами? Ну, единственное, я «отрываюсь» в «Гнезде глухаря», я пою. Но в принципе я совершенно не был обучен музыке. Война. Причем война по полной.

Михаил Козырев: Я деталь такую прочитал, что мама брала Вас на выезд во фронтовые бригады.

Генри Резник: Да, ну что Вы? Я помню. Фронт – он же рядом. В Саратов же были эвакуированы МХАТ, Большой театр. И знаете, кого я помню, когда уже 1943 год? Я, например, не помню Степанову и Ливанова, но я помню Ершова. Такой был знаменитый, играл Сатина. Тогда же все красавцы играли Сатина, это потом Евстигнеев нам показал, что в ночлежке-то вообще - какие могут быть красавцы? Я помню: доха такая и штиблеты. Вот это война. А потом дифтерит, паралич на обе ноги. Я пропустил год в школе фактически, а потом какой-то компенсатор – прыгучесть на эти ноги, которые полгода не ходили. Но у каждого, наверное, какие-то определённые перипетии. Так вот случилось, что мама, великолепный педагог совершенно, она ученица Гинзбурга Григория Романовича, знаменитого пианиста, выдающего совершенно. Я ей как-то задавал вопрос (у меня слух-то абсолютный вообще): «Мам, чего ты музыке не учила?». Она говорит: «Понимаешь, ты очень сложный был». Я маме верю, что я был, наверное, непростой. Как-то так случилось, я даже не помню, чтобы меня усаживали за фоно, а я сопротивлялся. Как-то удивительно. Что получилось, то получилось.

Фекла Толстая: Но музыку Вы все-таки любите, знаете, цените?

Генри Резник: Я ведь сказал, что мы могли с Вами прожить другую жизнь. Я совершенно определенно мог прожить жизнь музыканта. И быть не рядовым, потому что слух у меня абсолютный.

Михаил Козырев: А что мама играла дома?

Генри Резник: Любимый был Ульман, какой у них был дуэт с Ксенией Александровной Кусяковой, какое контральто было там. Она была хромая немножко. Это был дуэт, действительно. Не аккомпаниатор и вокалист, а дуэт. Как они это исполняли. Любимый композитор – Рахманинов. Понятно, всякие бахи, бетховены, шуберты и прочее. И я стараюсь не пропускать какие-то значимые концерты классической музыки.

Михаил Козырев: Не доставалось во дворе? Мальчик из интеллигентной семьи, все музыканты, еврей, вокруг дворы, полные людей самых странных кодексов чести. Не били?

Генри Резник: Меня, например, просто не вербовали. Повторяю, двое моих…

Михаил Козырев: …ушли по скользкой дорожке.

Генри Резник: Да. Они, действительно, пошли по преступной линии. Я не знаю, как дальше сложилась их судьба, но то, что один в восьмом классе, один в десятом классе, еще когда в школе учились, они… Видимо, какое-то чутье было у вот этих вот: кого они могут воспитать, а кого не могут. А у меня в 11 лет обнаружилась вот эта прыгучесть, и дальше я просто случайно пришел, там был старший Боря Харькин, чемпион по бегу, он меня привел в зал, где он тренировался. Потом говорит: «А что ты пришел? Ты разденься, прыгни». Я помню, что с опилками была такая яма: я разбежался и прыгнул. В длину. И я видел такие глаза у тренера, он сказал: «Борис, ты же привел!..». И пошло.

Михаил Козырев: А первичным был волейбол? Баскетбол?

Генри Резник: Как раз легкая атлетика, прыжки. Потом уже волейбол, баскетбол. Я высоко прыгал. Я и по прыжкам в высоту фактически мастер спорта, я брал 2 метра.

Михаил Козырев: То есть даже сейчас, когда Вы смотрите Brooklyn Nets со Slam Dunk, Вы ухмыляетесь и думаете: «Я мог бы так же»?

Генри Резник: Ну, я играл по мастерам где-то до 30, а потом уже, где-то до 50, я играл в командах. Ну, бывшие, мы все были бывшие. Я помню, я заканчивал в команде, называлась она «Рассвет», правильно было бы назвать «Закат», конечно. Во главе – вам ничего не говорят эти фамилии – скажем, покойный Воскобойников Дима, это был игрок двадцатилетия. Кстати, здесь, в «Динамо», приходили сюда, и на Красной Пресне. Скидывали по рублю, шли, покупали водочку.
5K188199.JPG
Фекла Толстая: После тренировки?

Генри Резник: Конечно, не до. Вот так заканчивали. Пять мастеров спорта играют. Партии три мы могли сыграть со всеми, с любыми.

Фекла Толстая: Что в Вашей работе, как адвоката, Вам дал спорт? Кроме воли, стремления к победе – то, что все говорят, спорт вырабатывает.

Генри Резник: Так Вы же сказали. В спорте у меня выработался комплекс победителя. От него не денешься никуда. Это укрепляет.

Фекла Толстая: То есть Вам нужно каждый суд выиграть, как каждый матч?

Генри Резник: Стремление к победе, конечно. У нас как-то не принято было говорить «Проиграл/выиграл дело». Адвокатура говорила так: здесь речь идет о служении, о материях каких-то высоких. Лукавства тут нет. Потому что ясно, что мы честные профессионалы, мы работаем в рамках закона. Но, тем не менее: конечно, есть состязание, есть упоение в бою. Считайте так, что это тоже имеет какую-то спортивную составляющую. Мне, уж простите, 78, и я честно могу вам сказать, так как я уже заработал на безбедную жизнь: большие деньги портят человека. Средний достаток у меня, скажем, есть. Что держит меня? Что держит Генриха Падву (а Генрих старше меня на 7 лет)? Да, держит любовь к профессии.

Фекла Толстая: Вопрос мой очень простой. Вы, будучи молодым человеком, школьником, потом подростком, студентом – понятно, какие интересы у человека, который вступает в жизнь, они связаны, прежде всего, с ним самим. Но замечали ли Вы все-таки и насколько то, что происходило вокруг? Помните ли Вы это позднесталинское время? Насколько это время было мрачным или это уже просто наши стереотипы? Что происходило в семье? Что было опасно, что нет? И когда наступило какое-то послабление «оттепели»? Увидели ли Вы все это?

Генри Резник: Ваша программа называется «Отцы и дети». Я «шестидесятник», я дитя XX съезда. Мы росли в системе, закрытой. Иосиф Виссарионович был гениальный кибернетик, он понимал: то, что заложишь в систему определенную (живую или неживую), то, в конце концов, и будет выдано. Как писал любимый мой Коржавин: «С чего начиналось, чем грезило детство, Какие мы сны получили в наследство, Летели тачанки, и кони храпели, И гордые песни казнимые пели, Хоть было обидно стоять, умирая, У самого входа, в преддверии рая». Конечно, я рос советским ребенком. Нашу семью репрессии обошли. Единственное, мой дядя, он в то время был очень крупный специалист по лесу, и тогда, когда людей уже в 38, немножко было послабление, его посадили. И он посидел там где-то полгода, а потом то ли Тевосян, то ли Завенягин, знаменитые были, добились того, чтобы он был начальник управления крупного. И вот представьте себе, он приехал из лагеря и увез с собой жену начальника лагеря. Он был маленький, какой-то худенький, сморчок абсолютный. И я потом понял: оказывается, вы, женщины, загадочные существа. За что вы любите? Но главное, я понял, что, конечно, вы не любите идиотов. Так вот, что я хотел сказать. Я рос, как вы понимаете, в семье. Отец был правоверный коммунист. Он сделал карьеру. Вообще бедность была на большей территории нашей страны. Но бедность, которая была в еврейских местечках, дальше невозможно было просто придумать. И он был из бедняцкой семьи. Ну, а что сделал режим? Он уничтожил к чертовой матери всю элиту прежнюю. И понятно, что особенно из бедноты или кто побогаче, но социально близкие… И отец – он плакал, когда умер этот душегуб. Мама… Там немножко другое было. Но мама в музыке была. Человек искусства. Это абсолютно не интересовало. И я своей прыгучестью, 14-15 лет, конечно, безусловно, семья, книжки. Но книжки какие? Классика. Мы же видим сейчас, какие возможности есть у государства с помощью пропаганды воздействовать на население. А тогда других источников информации не было. И когда XX съезд, как у Галича: «Кум докушал огурец и докончил c мукою: «Оказался наш отец не отцом, а сукою». Человека, который был, как Бог…

Михаил Козырев: Как Ваш отец это воспринял?

Генри Резник: 1956-й?

Михаил Козырев: Да.

Генри Резник: Ужасно. Знаете, как становление меня прошло? Оно уже началось, когда я в Ташкенте, не создав волейбольную команду мечты, dream team, меня пригласили в Алма-Ату. А там я уже команду, у истоков стоял, которая стала чемпионом Советского Союза. Мне же довелось пообщаться с Дубровским, мне довелось там пообщаться с теми людьми, которые сидели и вышли. Тут уже знаете, как интересно: вот ложь того, что тебя окружает система. Я всегда как-то ощущал. И никогда не отгородиться от общественной работы, от всяких вот разных коллективных образований. И поэтому тогда, когда, уже это 1960-61, потому что 1956-й, это Эренбург, его воспоминания. Вышел Платонов, вышли Бабеля «Рассказы». Как вообще? Миллионы невиновных людей. Они были репрессированы, многие расстреляны и прочее. Как говорится, дальше – больше. Способность к какому-то аналитическому мышлению, которая у меня была, она меня где-то, наверное, к 1963-1964 годам сделала антисоветчиком. Я прекрасно понимал, что я живу в несвободной стране. А когда я уже приехал в аспирантуру, здесь, в Москве, мне несказанно повезло. Я одно время общался с Коржавиным, я общался с Борисом Балтером. «До свидания, мальчики!», если помните, такая вещь была. Совершенно потрясающий был человек. Он вступил в партию в 1941 году, мотивировал он это так: немцы, они не брали в плен, а просто расстреливали три категории – евреев, разведчиков и коммунистов; я был командиром взвода разведчиков и евреем и решил, чтобы уже не было никаких сомнений… И дальше уже, конечно, безусловно, Солженицын. А, Солженицын, конечно, раньше, «Один день из жизни Ивана Денисовича», конечно, 1963 год.

Михаил Козырев: Я хочу выяснить такую подробность. Вы еще жили вместе одной семьей, но Ваш отец уже развелся с Вашей мамой. Вы об этом не знали, продолжая существовать с ними в одной реальности. Потом уже, в 16 лет..

Генри Резник: Да, когда я начал осознавать.

Михаил Козырев: Как это было?

Генри Резник: Представьте себе, мы не имели отдельной квартиры.

Фекла Толстая: При том, что папа был ректор?

Генри Резник: Да, а потом он был завотделом обкома. У нас было в пятикомнатной квартиры две комнаты больших, с нами жила бабушка до 1953 года. Кстати, у нее случился инсульт как раз тогда, когда Сталин. И мама в одной комнате с бабушкой, отец в другой комнате со мной. Никаких скандалов, никаких выяснений отношений. Отец оставался, это было для меня, чтобы меня не травмировать. Потом я понял, и как только я закончил школу и умотал в Москву, они уже оформили развод официально.

Михаил Козырев: Как потом сложились Ваши отношения с отцом?

Генри Резник: Прекрасные были отношения. Я его щадил. Один раз я с ним заговорил о существе режима, и я понял, что ему больно. Ему просто больно. Он был очень честный человек, такой «суперчестный», какой-то редкой щепетильности, и знали об этом, что он человек необычайной порядочности. Он скончался в 1969 году. А когда я с ним стал говорить в 1968 году, а я приезжал в Саратов все время, я понял, что власть –фашисты, бандиты. 1968 окончательно сформировал. Надежды на то, что, как сейчас принято говорить, либерализуется режим, конечно, рухнули. Потому что “оттепель”, то, что связано было с Хрущевым, таким противоречивым, таким неоднозначным, таким черно-белым… А мама: как в музыке она была, так в музыке и осталась. А уже потом, вот, буквально два года назад, ушел из жизни, я считаю, самый выдающийся член нашего рода, потомственный академик – Рафаил Шоломович Ганелин. Выдающийся историк, необыкновенной совершенно эрудиции человек. Формирует тебя что? Книжки, которые ты читаешь; люди, с которыми ты общаешься; и, наверное, наблюдения без шор на глазах и без иллюзий.

Михаил Козырев: Есть ли вообще у человечества рецепт, как можно воспитать ребенка в условиях такого, я назову тоталитарного, общества? В определенном смысле спасение – это просто не говорить ни о чем.

Генри Резник: А это ужасно было во всех интеллигентских семьях, которые, действительно, осознавали суть этого режима. Но ощущение было такое, страшное ощущение до прихода, конечно, Горбачева, что вот это все будет продолжаться вечно: что ты не сможешь поехать за рубеж, ты не сможешь посмотреть, как живет другой мир. Многие, конечно, спивались. А детей было тяжело воспитывать, потому что им нужно было пионерами… Ну, пионером-то ладно, пионером я был, комсомольцем я не был уже, тогда это никаким протестом не было, принимали же коллективно, это же коллективизм. А как весенние и осенние группы - я на соревнованиях. И все «прокатывало». Поэтому это огромная была проблема. И, я хочу вам сказать, я получил такое от своего сына, который, как вы знаете, священник, такой бунт был. Он очень остро чувствовал вот эту ложь в доме. Знаете, микроб тоже рассматривает нас с той стороны микроскопа. И вот он видел настроение отца, людей, которые приходили. А в то же время я - старший научный сотрудник Института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности, я советник юстиции. Я такой все-таки благополучный и прочее. И, как сами понимаете, с максимализмом юношеским все это, соответственно, на меня вылилось. Но я рад, что в семье вырос свободный человек и, в конечном счете, он полюбил Христа, 25 лет уже священнослужитель. Я сел за стол, когда он мне сказал: «Папа, я уверовал». Я должен был уезжать в Америку, родители жены Юлечки получили статус беженцев, 1990 год. Я сел, поставил бутылку водки и стал сам с собой рассуждать: «Ну, ты же либерал, ты же демократ, вот ты себе и докажи, что ты способен принять выбор близкого человека, который тебе отнюдь не близок». И я себе сказал, что буду его во всем поддерживать. И потом, когда я посмотрел, как он служит у Амвросия, вот недавно он ушел из жизни, буквально несколько месяцев назад, это Ивановский, Кинешемский старец. А тогда он сказал: «Вашего сына коснулась десница Божия». Хочу сказать, что Андрей окончательно, уже твердо направил меня на то, что надо уважать других людей, надо уважать их убеждения, надо уметь их слышать. Это, конечно, профессия адвоката.
5K188248.JPG
Фекла Толстая: Вот, я только хотела сказать, что Вы же это профессионально должны уметь. Но Ваш сын Вас больше в этом убедил.

Генри Резник: Ну, одно дело, профессия. Это профессия, дело твое. А мы же не реализуемся только в профессии, у нас же масса социальных ролей других. Как это: «Легко любить все человечество, попробуй полюбить своего соседа по лестничной клетке».

Фекла Толстая: Я хочу задать Вам вопрос, который мы всегда задаем нашим гостям в конце программы. Как Вам кажется, когда было труднее или легче расти, взрослеть и становиться порядочным человеком, понимать, что хорошо, что плохо? Когда Вы росли, после войны, или сейчас, когда растут Ваши внуки, в XXI веке?

Генри Резник: Сейчас человеку сложнее определиться, потому что есть масса выборов. А когда закрытая система, когда твердо знаешь, что живешь в самом счастливом обществе, а вокруг какие-то монстры, акулы, которые негров линчуют…

Фекла Толстая: Так за что же тогда Вы боролись, за эту свободу выбора, если человеку труднее теперь в этом жить, взрослеть и становиться человеком?

Генри Резник: Вы ставите очень серьезные вопросы. Знаете, наиболее устойчивое – примитивное сооружение, поэтому могу вам сказать, что в обществе, например, где рабы не ощущают себя рабами, они счастливы. Так что как раз свобода – страшное бремя. Не случайно одна из самых популярных книг двадцатого столетия Эриха Фромма «Бегство от свободы». Но мы сформированы. В рамках какой культуры ты формируешься? И вот если ты сформирован на началах свободы и достоинства человека, ты уже не можешь жить, как раб, ты не можешь жить, как крепостное государство. Что такое был советский режим? Не надо было даже людей убивать, репрессировать. Единственный работодатель в стране – это государство. Конечно, в той системе, когда ты не осознаешь, что ты живешь недостойно, все прекрасно, все чудесно, ты самый счастливый.
  • Аида Адамова.
    Аида Адамова.
    Здравствуйте господин Резник. Прочла с волнением ваше интервью. Я тоже росла в эти годы в Саратове. Помню, что все страшно дрались после войны и дети и взрослые. Наши отцы знали друг друга, я уверена. Папа Адамов Иван Евдокимович работал в Горкоме партии первым замом 1 секретаря Горкомы по хоз. части, а дядя Николай Эмильевич Цедлер преподавал ро классу виолончели в Консерватории. Вы для меня, как родной брат.
    09.12.2016 23:26


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
20:00 - 22:00