До нового года осталось: По МСК

Ираклий Квирикадзе

Выпуски программы «Отцы и дети» / 04 апреля 2016

"Четыре утра, мы выходим, многие уже устали, было выпито много… Поэтому небольшой группкой спускаемся вниз, провожаем Марчелло Мастроянни в гостиницу. С нами идёт Сергей Параджанов, хозяйствует, двигается, рассказывает: вот здесь это, здесь это, здесь это... И вдруг показал низенький балкон, очень низкий такой балкон, к которому чуть ли не голову надо опускать. Он говорит: «Марчелло, ты знаешь, здесь живёт женщина, Шушанна её звать, она всю жизнь ждёт тебя".

IMG_4410.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного дождя! Мы продолжаем наш цикл, многолетний, без преувеличения, цикл передач «Отцы и дети». Это прямой эфир, у микрофона Фёкла Толстая...

Фёкла Толстая: ...и Михаил Козырев. Мне кажется, действительно не первый год мы уже выходим, но слово «многолетний» у тебя возникло ввиду эпичности самой темы, которую мы поднимаем – отцы и дети – и говорим с гостями, которых приглашаем в студию – об их детстве, об их родителях, об их взрослении, об их корнях. О том, как они стали тем, кем они стали; а потом перекидываем мостик в следующее поколение и пишем историю нашей страны, нашей культуры, из таких отдельных линий.

Михаил Козырев: И так выстраивается такая масштабная картина нашей жизни... И мы сегодня с удовольствием представляем вам гостя программы, режиссёра, сценариста, писателя, человека, подарившего нам такие фильмы как «Кувшин», «Пловец», «Путешествие товарища Сталина в Африку», «Распутин» – одна из последних работ; cценарии «Лунного папы», «Робинзонада, или мой английский дедушка»… В общем, перечисление займёт много времени. Представляю вам Ираклия Михайловича Квирикадзе. Добрый вечер!

Ираклий Квирикадзе: Добрый вечер!

Михаил Козырев: Вы бы могли сказать сейчас «камарджоба!»

Ираклий Квирикадзе: Камарджоба! Батоно!

Михаил Козырев: Первый вопрос у меня связан вот с чем: я как-то в интервью прочитал описание вашего интернационального двора. Что там были – как в Ноевом ковчеге, «каждой твари по паре», всех национальностей. И любые конфликты межнациональные как-то сводились к футбольному полю. Расскажите, пожалуйста, о вашем дворе.

Ираклий Квирикадзе: Да, вы мне напомнили мою юность. Это Тбилиси, это район Ваке – изрядно престижный, но я не жил в шикарном особняке, жил в доме, где был большой двор, где балконы выходили во внутренний двор и на балконах – длинные открытые веранды, южный характер такой.

Михаил Козырев: И бельё обязательно!

Фёкла Толстая: Разговоры через двор…

Ираклий Квирикадзе: Я даже помню время, когда во всём доме, на всех этажах, был один–единственный телефон, и выходила вечно дежурящая у телефона бабушка и кричала в такой рупор: «Ахобадзе!! Вас к телефону!!» И где-то, тремя этажами ниже, мчались люди Ахобадзе к единственному телефону в этом доме.

Фёкла Толстая: Это просто был частный телефон, и она любезно всех звала?

Ираклий Квирикадзе: Ну, так получилось, что семья этой старухи были более или менее состоятельные люди: он был директор какого-то завода и ему поставили телефон. Это видимо, где-то конец сороковых годов. Мне много лет – мне семьдесят лет, но я при этом ещё и молодой папа: трёхлетний сын у меня.

Михаил Козырев: С этим можно поздравить.

Ираклий Квирикадзе: Поэтому вот эта тема, которую вы затронули – отцы и дети – она очень во мне странно собралась.

Фёкла Толстая: Она очень широка в вас.

Ираклий Квирикадзе: Так вот, об этом самом дворе. Конечно, он очень запоминающийся. Если у меня есть какие-то сюжеты, если я что-то собираю в своей памяти, то очень многое из происходящего – оттуда идущее, с этого самого двора, с этого дома. Тбилиси всегда был очень интернациональный город, разные были люди. В нашем дворе жили армяне в большом количестве, жили грузины, само собой разумеется, русские, украинцы, греки и евреи. И вот это понятие разницы, это понятие, которое у нас сейчас в осадке, в дурном осадке: называешь национальность и почему-то напрягаешься, например, когда про кого-то говорят. Этого абсолютно не было, мы даже и не знали, что это такое. Веселье, радость, праздники, огромный стол... Также я ещё и помню даже то время, когда с фронта приезжали победители, иногда это были очень грустные люди, без руки, без ноги... В общем, измученные – и весь двор их принимал. Как правило, это была ночь, приезжали с вокзала почему-то на фаэтонах...

Фёкла Толстая: Фаэтон – это что такое? Просто для меня это слово из девятнадцатого века.

Ираклий Квирикадзе: Фаэтон – это повозка такая.. В 45–ом году фаэтон, или же повозка, или ещё «линейка» называлась, в зависимости от того, как её оснащает хозяин. Он мог что-то там сымпровизировать и сделать очень богато: с фольгой, с розовыми цветочками, с ободком; а могло быть очень просто – сидишь в этой телеге, тебя везёт чахлая лошадь, довезёт, ты оплатишь. Приезжали вот эти самые люди с фронта почему-то среди ночи. Что за поезда приезжали ночью, я не знаю, но ночь я помню потому, что весь дом просыпался, все счастливы были, что приехал Луарсаб, что приехал Георгий, что приехал кто-то – и та ночь вся состояла из кутежа. То есть, все люди дома участвовали в том, что кто мог принести для этого длинного стола, о котором вечером даже и не предполагали, что он будет! Приехал неожиданно кто-то: отец, я не знаю, дядя, ещё кто-то. Луарсаб вернулся – «Эй, просыпайся, Луарсаб приехал!!» Дом был пятиэтажный, не хрущёвский, а широкий, балконный, радостный... Была очень странная лестница – узкая невероятно с этажа на этаж. Поэтому были парадоксы, когда – не дай бог, я сейчас о покойниках заговорю – надо было его спустить, так невозможно же было развернуть. Почему такой был странный пролёт? Широкие были балконы, а с этажа на этаж спуститься – лестница. Живой человек чуть ли не в профиль должен был пройти.

Михаил Козырев: Просто строители, наверное, предполагали, что все жители дома будут жить вечно!

Ираклий Квирикадзе: Вот очень хорошее замечание. Наверное, это так и есть, девиз этого назначения этого странного лестничного пролета. Я сейчас рассказываю вещи, я даже пять минут назад и не думал о них, это вы мне задали этот вопрос…

Фёкла Толстая: Это так же как у вас во дворе – никто не собирался устроить ночью кутёж, но приехал Луарсаб, и начинается...

Ираклий Квирикадзе: Так, я договорю о покойниках, потому что о радости от приезда Луарсаба мы ещё продолжим! Так вот, чтобы оказаться этажом ниже, первая квартира к лестничному пролёту открывала двери, покойника пропускали в квартиру, он проходил туда. Представьте: человек пьёт кофе, к нему стучат и говорят – можно? И проносят гроб мимо него, а выходят с другой стороны, из кухонной двери – и поэтому вот этот разворот выигрывается. Понятен я в своём рассказе?

Фёкла Толстая: Это понятно и это очень кинематографично, потому что тут же надо поставить камеру в эту квартиру, где никто не знает – хотя не может быть квартиры, в которой не знали...

Ираклий Квирикадзе: Нет, ну все знали! Всё равно эти парадоксы, что стучатся или заранее оговаривают, и покойника надо пропускать через твою квартиру, это и грустно, и смешно, и что-то такое феллиниобразное. Так вот, по поводу вернувшегося Луарсаба: примерно всё то же самое, только в радость! Каждый выносил маленький столик, столик со столиком получался длиннющий стол, и всё выкладывалось: баклажаны, жареная курица, что-то ещё, сациви, какие-то остатки лобио, ещё что-то, ещё что-то, и приезд Луарсаба праздновали всем домом. Вот это в моей памяти. Парадоксы невероятные совершенно, смешные истории – все было общее. Драмы невероятные...

Фёкла Толстая: Расскажите какую-нибудь мелодраму из вашего двора: кто в кого был влюблён?

Ираклий Квирикадзе: Я сам был влюблён!

Фёкла Толстая: Ооо, это ещё лучше! Интересно!

Ираклий Квирикадзе: Я был влюблён в одну свою соседку, она была чуть старше меня. Каким-то образом несколько раз даже целовала меня, хотя я был маленький одиннадцатилетний мальчик. А потом она вдруг вышла замуж... Это было ужасно для меня. И меня на свадьбе, на её свадьбе, человека, который был тайно влюблён в неё, поставили виночерпием. То есть была бочка большущая, литров на 120, в неё был закинут шланг, и вино из этой бочки разливалось по бутылям. Бутыли потом выносили на большой праздничный стол, где была невеста, моя любовь, где был какой-то олух-жених, которого я ненавидел, гости... Так вот, этим шлангом управлял я. И вино часто не текло – надо было прикоснуться к краешку шланга, сделать такое движение воздухом, чтоб вытянуть, но первый или второй винный глоток я проглатывал – и я стал мгновенно пьяным. Это было моё первое опьянение в жизни!

Фёкла Толстая: Какое драматичное…

Ираклий Квирикадзе: Я был дико пьян! И я уже ничего не различал. Я, вот так вот высасывая, думаю, что литра полтора такого кахетинского вина я точно выпил,

Михаил Козырев: не закусывая при этом…

Фёкла Толстая: И очень переживая!

Ираклий Квирикадзе: Это всё происходило на кухне у моей возлюбленной, и я хорошо помню, как она зашла на кухню, потрепала меня по щеке и так ужасно-ужасно улыбнулась... Я схватил её фату эту – и выкинул с балкона. И она дала мне пощёчину. Плакать я не плакал – я поднялся домой в поисках пистолета моего дедушки, Давида Алексеевича, у него после войны пистолет остался именной. Слава богу, я его не нашёл. Я был страшно пьян, это, может, был бы, я не знаю, последний день в моей жизни.

Фёкла Толстая: Или в жизни этой женщины, которая так играла с вами...

Ираклий Квирикадзе: Поэтому веселье, радость, беда, маленькие кошмары дома – они хорошо помнятся. Два часа времени я занял бы только разговорами об этом нашем дворе.

Фёкла Толстая: Можно я задам ещё вопрос про двор? Потому что, конечно, мы хотим не только о дворе узнать. Вот самый ваш любимый персонаж – я не имею в виду сейчас ваших родных – и человек, который вызывал самое невероятное раздражение – у вас или у всех – такой, самый неприятный тип. Или тот, над которым все смеялись?

Ираклий Квирикадзе: Там много было неприятных типов, как всегда в многолюдном дворе. Ну вот, можно об одной супружеской паре я расскажу? Я уже предчувствую рассказ, он довольно-таки забавный. Моя мама на балконе – такое было огороженное место – держала кур. И от случая к случаю, любя этих кур, лаская их, если мы завтракали, иногда она выпускала их вот на стол наш обеденный... Эти куры ходили между каких-то тарелок, что-то клевали, но потом наступал момент, и мама безжалостно им отрубала головы. Так было положено. Наступало время для сациви, мама брала одну из кур и спускалась вниз во двор, там за какими-то кустами было «лобное» место, где можно было рубить головы. Мама как-то, совершив это преступление, поднималась по лестнице вверх, а спускалась пара – вот та самая, которую я очень не любил. Чванливый такой был тип – не знаю, бухгалтер он или нет, традиционный персонаж такой, в калошах который ходил в солнечный день, чёрт его знает – и с ним его жена, которая была местная модница. Она носила вуаль, пальто с лисой, соседей не очень любила, всегда конфликты были какие-то... Плюс ещё то, что она два раза в год ложилась в сумасшедший дом. Она страдала легкой шизофренией, и так сложилось, что муж её на неделю укладывал, чтоб её полечили, она пришла в себя – профилактика была. И вот произошёл случай: мама поднимается по лестничной площадке вверх, а семейство спускается вниз. Мама – в таком рваном халате, полутаджикском–полукитайском, таком затёртом полосатом цветном халате, в шлёпанцах, в руках у неё курица, нож окровавленный. А эта – в лисе и вуали – вдруг хватает мою маму, когда они друг друга обходят и говорит: «Шалва (предположим: это звали её мужа)! Я не поеду, если Софико (так звали мою маму) не поедет с нами!» Ну, муж каким-то образом отталкивает, но она вцепилась в маму, долго они стоят, борются, она говорит, нет, я никуда не поеду, нет, я никуда не поеду. А там такси ждёт, и этот неприятный тип просит маму: слушай, довезём до сумасшедшего дома, там я её оформлю, и назад. Маме ничего не остаётся делать, как сесть с ними в машину – с курицей, с ножом, в халате, шлёпанцах. Доезжают до сумасшедшего дома, этот человек хочет маму оставить, та продолжает: «Софико, если ты не пойдёшь...» Мама всё понимает, она уже вошла в эту игру. Значит, фойе сумасшедшего дома, они оказались там вместе, сели на скамью, муж пошёл оформлять документы... И вдруг санитары появились. И сидят в фойе две женщины: одна в вуали, с мушкой, в шляпке, с лисой; вторая – в халате, шлёпанцах, с курицей и с ножом.... Кого хватать? Конечно, хватают маму!

Фёкла Толстая: Ужас какой!
IMG_4504.jpg
Ираклий Квирикадзе: Мама поднимает голову и говорит «Нет-нет, это не я, это она! Я вышла просто так, знаете, я вот для сациви зарезала курицу, вот у меня нож», – окровавленный нож показывает. Чем больше она оправдывается, тем больше эти два медбрата скручивают маме руку и тащат по коридору. Она кричит: «Да нет, нет, я только курицу», а они о рецептах спрашивают: «А что Вы собирались готовить? Дааа?"

Михаил Козырев: Да, они начинают с ней говорить как с тяжело больным человеком!

Ираклий Квирикадзе: Чем больше она оправдывалась, чем больше она нажимала на эту курицу, что я отрезала голову, чтобы для моего Мишико – в смысле для папы – приготовить сациви... В общем, в итоге её уложили в смирительной рубашке. Несколько раз, когда её тащили, мама оглядывалась на эту даму, говоря «Эй, ты!», а та только лишь улыбалась загадочно сквозь вуаль.... В общем, вернулся этот муж, завершив какие-то бухгалтерские дела. Ну, дальше всё понятно – уложили ту самую. А мама, с матом, с криком, с руганью... Вот, это такая была жизнь.

Михаил Козырев: Он хотя бы оплатил ей такси обратно до дома??

Ираклий Квирикадзе: Ну, если я не ошибаюсь, по-моему, они оба вернулись, вместе.

Михаил Козырев: У нас Ираклий Михайлович Квирикадзе сейчас в студии.

Фёкла Толстая: Это потрясающе – как из вопроса, когда у меня было ощущение, что не было готовой истории у Ираклия Михайловича – когда я спросила про эти персонажи – вот какие из этой кладовой появляются истории!

Ираклий Квирикадзе: Ну, вы задали неожиданный вопрос, я чуть закрыл глаза – и увидел эту картинку, картинку двух чванливых людей – потому что в нашем доме таких было мало.

Михаил Козырев: Какое прекрасное слово ещё, «чванливый». Ещё вопрос. Я прочитал из описания вашего дома, что на одной из полочек у вас стояли слоники, которые имеют особенную отдельную историю. Вот про этих слоников я хотел бы узнать – что якобы по легенде, вашей бабушке этих слоников....

Ираклий Квирикадзе: Всё правда, но это долгий рассказ. Я уж не знаю, уложимся ли мы...

Фёкла Толстая: Мы лучше перенесём на следующую половину часа ответ.

Ираклий Квирикадзе: Вы задаёте мне неожиданные вопросы, а мне же ещё надо собраться...

Фёкла Толстая: У нас будет как раз минутка, а я хотела сказать, что вот сейчас, готовясь к программе, я увидела, что вышла книжка Ираклия Михайловича Квирикадзе «Мальчик, идущий за дикой уткой», и оказывается, что она буквально в эти дни выходит, и там, среди прочих, вот эти истории из вашего детства.

Ираклий Квирикадзе: Да, там очень много, и я должен сказать, что, если не ошибаюсь, она сегодня вышла в продажу.

Михаил Козырев: Всем рекомендуем. Вы понимаете, какого калибра там истории, потому как о них сейчас идёт разговор.

Фёкла Толстая: Ираклий Квирикадзе, мы вернёмся через несколько минут, это программа «Отцы и дети». Не отключайтесь.

Михаил Козырев: Доброго вам вечера и доброй дороги, если вы сейчас где-то стоите в пробке. Всё понятно: время такое у нас на часах, 19:37, и я надеюсь, что мы как-то делаем ваше путешествие увлекательным и нескучным, это программа «Отцы и дети».

Фёкла Толстая: Честно говоря, это не мы! А это прекрасный Ираклий Михайлович Квирикадзе, сценарист, режиссёр, писатель. Мы вот только что говорили, что сегодня, как случайно оказалось, вышла новая книжка Ираклия Михайловича «Мальчик, идущий за дикой уткой». Но мы остановились на очень конкретном вопросе – на семи слониках. Или сколько слоников было?

Михаил Козырев: Слоников должно было быть семь, и это даже должно было иметь какое-то символическое значение?

Ираклий Квирикадзе: Да, это опять-таки та пора, очень далёкая от сегодняшнего дня. Эти семь слоников стояли во многих квартирах, во многих домах, на пианино, на полке, на верхней части дивана... Они были очень любимы, они все были мраморные, маленькие-маленькие. От большого, примерно сантиметров 5–7, до крошечного. Семь слоников – это символ счастья, так считалось. Я очень хорошо помню этих слоников. А вы мне задали вопрос с некой маленькой тайной – что это были за слоники и как они оказались в руках у моей бабушки, Екатерины Григорьевны. В нашем абсолютно грузинском доме была одна русская – это бабушка Катя, Бухарова её фамилия была, из Иваново-Вознесенска. Был какой-то голодный год, бабушка приехала в Баку. В Баку тогда, в начале прошлого века, была нефть, было много денег, и Баку собирал со всей огромной империи людей, которые могли что-то сотворить, что-то сделать – карьеру, деньги. И вот мой дедушка бросился в такую авантюру, и действительно разбогател. Давид Алексеевич Миндадзе, мамин папа, стал богатым человеком. Он не нефтью занимался, как ни странно, а рыбой занимался. Но это, что отсылалось в Петербург, в императорский дом, в императорский дворец Николая II. У деда визитка была, она странно звучала грамматично – я не «драматично» сказал? Я извиняюсь за свой голос, иногда себя не слышу, потому что дико простужен. Так вот, там было написано «Личный поставщик Его императорского двора красной рыбы».

Фёкла Толстая: Как будто, получается, «двор красной рыбы»...

Ираклий Квирикадзе: Да, где-то эта визитка у меня есть! Давид Алексеевич Миндадзе – вот он был тот самый, кто отсылал в императорский двор икру. Кто такая красная рыба – это севрюга, осетрина...

Фёкла Толстая: Ну, севрюга – нет, а вот лосось...

Ираклий Квирикадзе: Кстати, необязательно красного цвета рыба. Красная – имелось в виду хорошего качества, благородная.

Фёкла Толстая: Тогда и севрюгу берём!

Ираклий Квирикадзе: Поэтому все, что я назвал, сюда тоже входило – и осетрина, хоть она и белая, но это красная рыба.

Фёкла Толстая: Это мы вашего деда упомянули в связи с бабушкой...

Ираклий Квирикадзе: А сейчас будет понятно! Да, это вот я медленно, по тропам добираюсь до семи слоников. Я постараюсь быть кратким, или чуть быстрее говорить?

Фёкла Толстая: Нет, не надо – надо так, как вам удобно!

Ираклий Квирикадзе: Значит, был дом большой в центре Баку, дедушка Давид Алексеевич был очень хлебосольный человек и у него был такой принцип. Если я до этого рассказывал о нашем бедном дворе, то вот тот, бакинский дом был очень богатым. Но принцип гостеприимства был примерно тот же: в субботу и воскресенье в зале огромный стол накрывался, красной рыбы – осетрины, севрюги, этого самого лосося и всего чего угодно. Там хинкали, хаш, ещё что-то, ещё что-то... Собирались такие грузины в Баку – и неважно кто был там: какой-нибудь предприниматель или какой-нибудь бедный студент... Родственников вокруг деда было много и их друзья и родственники, по 50 по 60 человек – бабушка рассказывала – сидело за столом. И песни были, потому что дед прекрасно пел. И для него выбор гостя в зависимости от того, не какой у тебя карман, а какой голос – это было может быть даже важнее! Поэтому иногда, когда для семиголосия традиционного грузинского кого-то не хватало, дедушка посылал тот самый фаэтон, «линейку» и так далее, чтобы его привезти, потому что не хватает, там, третьего голоса или ещё какого-то голоса... В общем, это была своя жизнь такая: суббота и воскресенье знаменитого дома Давида Миндадзе в Баку. И ходил дедушки племянника товарищ, такой рыженький мальчик, очень воспитанный, Лаврик его звали. И этот Лаврик, бабушка его запомнила тем, что у него была какая-то странная манера: вот он кушает, сидит за столом, молчаливый был. Съест что-то и тут же бежит мыть тарелку. Бабушка всё время говорила ему: «Лаврик, ну зачем, у нас столько людей, которые помоют – обслуга и так далее»... «Нет-нет-нет, Екатерина Григорьевна, я такой, знаете, чистюля, я очень нервничаю, я всё время мою, мою-чищу, мою...» Ну ладно. Прошли годы, – тут надо монтажный стык сделать.

Фёкла Толстая: Если про двор красной рыбы, то это до 17-го года.

Ираклий Квирикадзе: Да, это было до революции, почти что впритык. А вот сейчас мы - в тридцатых годах и Лаврик стал Лаврентием Павловичем...

Михаил Козырев: Берия.

Ираклий Квирикадзе: Лаврентий Павлович Берия. Наша семья, претерпев много всевозможных трансформаций, уехала из Баку в Тбилиси. Дедушка продолжал заниматься рыбными делами, но уже это был рыбколхоз так называемый. В своё время его приглашали уехать в Стамбул, так как убегали многие. Ну, сейчас не будем уходить далеко в эти игрища. Так или иначе, он сказал «Да ну, какая разница, император, коммунисты – всё равно рыба всем нужна», и он какие-то организовывал колхозы рыбные... И был дядя мой, Лёня его звали, Леонид, который вместе со своими друзьями организовал какую-то антисоветскую что-то там... Ну смешно – ну мальчики во что-то играли. Их арестовали, словили, закрыли, какое-то дело завели, банда, что-то антисоветское. Я не знаю точных подробностей, но я знаю, что бабушка собралась пойти к Лаврику, то бишь, к Лаврентию Павловичу, министру внутренних дел Грузии, в то краткое время, пока его Иосиф Виссарионович не позвал к себе. Он там замечательно вёл все нужные дела. Бабушка сказала, что она пойдёт к Лаврентию Павловичу, попросит за Лёню. Но – странная была эпоха, это было очень просто: какой-то дом, министерство внутренних дел, наверное, не знаю... И к нему в кабинет можно было очень легко попасть: были дни приёмные, и кто угодно мог к нему попасть на приём. В том числе, моя никому не известная бабушка, стояла с 8 утра – не в очереди, а в приёмной. Министры, какие-то просьбы, какие-то чиновники – и сидит моя бабушка. Ровно 8 часов, открывается дверь, и входит Лаврентий Павлович, очень непохожий на того Лаврика. Тот Лаврик был худенький мальчик, юноша, а тут такая судьба – за 10 или 15 лет такой перевёртыш получился. Заходит Лаврентий Павлович, делает панораму по лицам, идёт, бабушка инстинктивно встаёт, подходит к нему и говорит: «Лаврентий Павлович?». Он, не оборачиваясь, так чуть скосил глаза и сказал: «Екатерина Григорьевна, у вас дома было так вкусно, так вкусно.... Я никогда не забуду вкус хашламы. Но что мне делать? Я всё знаю про Леонида, ничем не могу помочь». Бабушка опешила. Он подошёл к дверям, обернулся и из плаща, такого большого, широкого плаща – ещё в шляпе он был, бабушка рассказывала – вынул коробочку. И так, вполоборота протянул руку и сказал: «Екатерина Григорьевна, вот это отдайте вашему мужу, прекрасному человеку, Давиду Алексеевичу Миндадзе». Зашёл в кабинет и закрыл дверь. Бабушка опешила, осталась с этой коробочкой. Открыла её, и там семь слоников. Что это значило?

Фёкла Толстая: А с Лёней-то что было?

Ираклий Квирикадзе: С Лёней? Лёню сослали.

Фёкла Толстая: Но он выжил?

Ираклий Квирикадзе: Он до войны был в лагерях. А из лагерей и тюрем брали людей на фронт – он поехал на фронт и там очень быстро скончался. А слоники у нас остались в доме.

Михаил Козырев: Вот такая притча от нашего гостя, Ираклия Квирикадзе. Мы сейчас вынуждены прерваться на пару минут. Очень не хотелось бы, но расписание обязывает. Кроме того, у нас ещё будет много времени поговорить. Оставайтесь, пожалуйста, на Серебряном Дожде.

Михаил Козырев: Мы разговариваем с Ираклием Квирикадзе, наша беседа не прерывается во время того, как вы нас не слышите – это программа «Отцы и дети», я напоминаю.

Фёкла Толстая: Ираклий Михайлович Квирикадзе, сценарист, режиссёр, писатель у нас в гостях, и вот мы не можем оторваться от этого прекрасного тбилисского двора. И – мы уж не будем это от наших слушателей скрывать – вы только что сказали, что Параджанов, знаменитый армянский режиссёр, который вырос в Тбилиси, был вашим соседом. Вы с какого времени его вообще знаете?

Ираклий Квирикадзе: Сергей Иосифович старше меня лет на пятнадцать – есть, конечно, разница во времени. Я его помню очень-очень давно, я бы не смог точно установить дату. Он был не соседом нашего двора, но недалеко от нас был его дом. Когда я окончил ВГИК, вернулся в Тбилиси, он каким-то образом увидел мою первую картину «Кувшин», о том, как человек застрял в винном кувшине – это я напоминаю на всякий случай.

Михаил Козырев: Замечательная, замечательная картина.

Ираклий Квирикадзе: Раньше эту картину очень много показывали по центральному телевидению, но потом времена другие. И все эти грузинские короткометражки, к которым я имею отношение...

Михаил Козырев: Они не вписались в телевизионный формат, да?

Ираклий Квирикадзе: Да, потому что выдающийся Миша Кобахидзе – потрясающий режиссёр со своей «Свадьбой», с «Музыкантами», с «Зонтиком», - всё, испарилось.

Михаил Козырев: Кахи Кавсадзе, выдающийся актёр...

Ираклий Квирикадзе: Совершенно верно, потом Саша Рихвиашвили – это всё мои любимые люди, они живут в Тбилиси, они замечательно талантливы, но практически они все куда-то, в какой-то эфир испарились. В том числе, вот и я снимал фильм «Кувшин», когда-то он был почти знаменит...

Фёкла Толстая: Параджанов увидел этот фильм?

Ираклий Квирикадзе: Параджанов увидел этот фильм, мы с ним познакомились, сдружились. А быть в доме Параджанова, быть в этом действительно феерическом – я вот что-то рассказываю, получается, что вокруг нас тоже происходил какой-то хоровод событий... Но вот то, что происходило у Параджанова, это ни с чем не сравнимо. Это шоумен! И мне иногда кажется, что он в жизни был в сто крат талантливее, чем в своих великих фильмах. Что он творил! Каждый вечер стекались люди, друзья его. Сам он практически никуда не ходил, потому что его дом, его маленький балкон в маленьком доме, полторы комнаты – это было «сезам, откройся», только там не бриллианты были. Хотя, вообще-то, бриллианты: бриллианты поведения, бриллианты веселья, бриллианты развлечения. То, как он из ничего творил какие-то совершенно выдающиеся коллажи; я его помню всякого. Я его помню, например, делающего себе инсулин и тут же поедающего торт, огромный! То, что приносят, кладут на стол – вот весь этот круг – он съедал в одно мгновение! Ходить к нему было очень интересно, слушать его было потрясающе просто, собирались совершенно невероятные люди. Я не знаю, что даже сказать. Такое обилие событий, такой хоровод событий! Я видел Тарковского там, я видел у него письма, которые Феллини ему присылал, он гордился ими; посылал тому же Феллини ответ, читал всем нам; невероятно смешные истории были; письма писал Брежневу!

Фёкла Толстая: Мне нравится, что это в одном ряду стоит – письма Феллини писал и письма Брежневу!

Ираклий Квирикадзе: Но это всё имело такую окраску! Вот читать письма Брежневу – можно было падать с хохотом просто – вот не стоять на ногах.

Фёкла Толстая: Это ещё ждет своего часа, видимо: переписка Параджанова с Брежневым ещё ждёт издания.
IMG_4514.jpg
Ираклий Квирикадзе: Он такой свободный, как, наверное, нигде в мире не было свободных людей. Кстати, мне пришла в голову вот какая история: Марчелло Мастроянни приехал в Тбилиси, приехал на 2 дня. Он снимался у Никиты Михалкова в «Очи чёрные» и… Мы не успеваем...

Фёкла Толстая: Нет, мы просто делаем паузу, мы просто останавливаем вот это кино, подвешиваем. Это замечательно: Марчелло Мастроянни приехал в Тбилиси.... Михаил Козырев:...а подробности – сразу после выпуска новостей!

Фёкла Толстая: Ираклий Квирикадзе у нас в гостях, и мы сейчас, очень скоро, после новостей, вернёмся к нашему разговору.

Михаил Козырев: Оставайтесь, пожалуйста, на волне серебряного дождя.

Михаил Козырев: Мы сейчас находимся не в московской студии, а в Тбилиси, в доме Сергея Параджанова, о котором нам рассказывает наш сегодняшний гость – режиссёр, писатель, сценарист Ираклий Квирикадзе. Это программа «Отцы и дети».

Фёкла Толстая: Краткое содержание: отматываю просто немного назад, и вот, последняя была фраза прекрасна: «Приезжает Марчелло Мастроянни в Тбилиси"...

Ираклий Квирикадзе: Всё правильно: Марчелло Мастроянни приезжает в Тбилиси, он снимался у Никиты Михалкова в «Очи чёрные». Съёмки проходили в Италии, в России – в том числе в Петербурге – и на два дня, на субботу-воскресенье из Петербурга Марчелло вместе со своим продюсером и переводчицей приехали в Тбилиси. Очень им хотелось посмотреть этот знаменитый город на юге. Очень он себя хорошо там чувствовал, и получилось так, что мы где-то оказались вместе. До этого мы виделись у Никиты на съёмках в Италии, тоже был случай. Он говорит: «Ираклий, я очень хочу повидать Сергея Параджанова». А Серёжа только вышел из какого-то очередного заключения. Марчелло говорит, что он один из тех, кто подписал от европейской интеллигенции письмо об освобождении Параджанова, и конечно, ему хочется, раз он оказался в Тбилиси, хоть бы на час его повидать. Ну, я говорю, о чём речь. «Можешь», – говорит, «это организовать?» – «Да нет никаких проблем, значит, завтра мы пойдём к Параджанову». Теперь, наступило завтра, а я утром (что никогда не делал) решил предупредить Сергея, зная, что все равно вечером он, как правило, дома. И зная, что всегда там импровизация – он никогда там ничего не жарил, не парил, не варил, ни шашлыков не делал. Просто как-то так организовывалось, что стол был какой-то очень необычный, всё время было много гостей, было вкусно. И что там – идти к Сергею Иосифовичу, говорить, что вот, знаете, вечером... Но я всё равно – ну чёрт его знает, он же не прикованный сидит у себя на полу – и, потом, Мастроянни... в общем, важность этого заставила меня подняться на знаменитую улицу Коте Месхи, где был дом Параджанова, в узеньких таких под фуникулёром улочках старых. Поднялся я на третий этаж. Утро. Открываю дверь и вижу Параджанова встающего: в белых кальсонах, лохматый, с мрачным выражением лица. Я говорю: «Серёжа, привет. Марчелло Мастроянни сегодня вечером хочет тебя повидать». Он делает паузу и спрашивает: «Кто такой Марчелло Мастроянни?» Ну, это нелепо, да? Параджанов не может не знать, кто такой Марчелло Мастроянни! Но он сделал такие глаза мутные. «Ну, Марчелло Мастроянни, Серёжа», – говорю я. «Я не знаю, кто такой Марчелло Мастроянни!» Я говорю: «Серёжа, ну...» Я не знаю уже как себя вести, потому что...

Фёкла Толстая: С Феллини переписывался?

Ираклий Квирикадзе: Я его спрашиваю: ««8 1/2» смотрел?» – «Смотрел». – «Марчелло Мастроянни знаешь?» – «Не знаю». Ну, бред какой-то! И главное, он – есть такое грузинское выражение «сел на осла» – то есть, сел на осла и не сходит с осла, уверяет меня, что он не знает, кто такой Марчелло Мастроянни. И это длится долго! Тупость нашего диалога невероятная! Ну, я ж не буду ему объяснять, кто такой Марчелло Мастроянни, но мне приходится объяснять, кто такой Марчелло Мастроянни! И он в полном отказе – такая, тюремная фраза…

Фёкла Толстая: Ну, если он только освободился из заключения, то можем и эту стилистику применить.

Ираклий Квирикадзе: Так или иначе, устав ему объяснять, кто такой Марчелло Мастроянни, я хлопнул дверью, сказав «Мы с ним придём». Сам спускаюсь вниз, уже в другом настроении, иду в гостиницу, Марчелло спрашивает «Ну как?», я отвечаю: «Ну да, конечно». Наступает вечер, а у меня страх какой-то! Чёрт его знает, на какого осла он сядет вечером и куда он его погонит! Может, у него какой-то протест или он чем-то не любит эту персону... Поэтому, идём, маленькая такая группа: переводчик, прелестная женщина-продюсер, сам Марчелло. Потрясающие эти узенькие улочки, весело все Мы двигаемся, недалеко от гостиницы пешком и входим. Я смотрю: на третьем этаже темно. Ну, думаю, ё-моё... Значит, мы поднимаемся по этим лестницам скрипучим, подхожу, а у меня прямо сердцебиение начинает, мандраж начинается.....

Фёкла Толстая: Сейчас перед всем европейским кино вы сядете в лужу!

Ираклий Квирикадзе: Стучусь – никто не отвечает. Ещё стучусь, никто не отвечает. «Серёжа!» Вижу, что дверь поддаётся – открываю, темно. «Сергей!» – кричу вглубь квартиры – ну, квартира-то малюсенькая. И вдруг – зажигается свет, и мы оказываемся среди примерно пятидесяти тбилисских замечательных людей: режиссёры, ещё кто-то, артисты, театр Руставели... Все, прижавшись к стене! Вот так Сергей сыграл вот эту мизансцену: мы зашли в пустой, тёмный дом, оглядываемся, я, разинув рот, думаю, что же делать, как объяснять, что хозяина нету... А тут – сюрприз! Стол прекрасно накрыт, как всегда, живописно невероятно. Ну, конечно, был совершенно невероятный визуальный гений, невероятное творилось... И началось то… Если я видел примерно в моей жизни сорок-пятьдесят шоу в его доме – это было одно из самых лучших. Он такое там вытворял, Параджанов! Такой там хохот стоял, такие придумки... Кстати, Марчелло очень быстро подхватил эту волну. Я очень хорошо помню, как стоящий на столе Параджанов, заложив руку за воображаемую жилетку, с вытянутой рукой, произносил монолог Ленина на броневике…

Михаил Козырев: «Товарищи, революция, о которой так долго говорили большевики….» Квирикадзе: Всё абсолютно верно! Но Марчелло вскочил, принял такую же позу и стал по-итальянски произносить примерно тот же текст. Два Ленина!

Фёкла Толстая: Этот рассказ надо назвать «Как Марчелло Мастроянни играл Ленина»!

Михаил Козырев: Хочу ещё раз вернуться к вашей бабушке, Екатерине Григорьевне Бухаровой.

Ираклий Квирикадзе: Знаете, главного-то я не сказал – это то, что происходило в доме у Параджанова. Четыре утра, мы выходим, многие уже устали, было выпито много… Поэтому небольшой группкой спускаемся вниз, провожаем Марчелло Мастроянни в гостиницу. С нами идёт Сергей Параджанов, хозяйствует, двигается, рассказывает: вот здесь это, здесь это, здесь это... И вдруг показал низенький балкон, очень низкий такой балкон, к которому чуть ли не голову надо опускать. Он говорит: «Марчелло, ты знаешь, здесь живёт женщина, Шушанна её звать, она всю жизнь ждёт тебя. Она девственница, ты её должен быть первым мужчиной, потому что она так заказала.

Фёкла Толстая: Как мы могли пропустить такую историю?!

Ираклий Квирикадзе: Марчелло, которому это быстро синхронно перевели, даже чуть растерялся: «То есть, как это?» «Ну так! Она девственница, она замечательная – Шушанна её звать! Просто ей 76 лет!» «Девственница, 76 лет?!» Недолго прошло это топтание на месте: появилась лестница. Знаешь, вот такая, с которой в южных городах фрукты собирают – она приставлена к стене. Кто-то передал Сергею, Сергей эту лестницу – к балкону, и на балкон вскарабкивается. Пять шагов впереди – по ступеням шагает Параджанов, за ним Марчелло, за Марчелло иду я, и с нами ещё наш один хороший общий друг…

Фёкла Толстая: Заметьте, без переводчицы уже! Переводчица не нужна в этот момент!

Ираклий Квирикадзе: И мы спрыгиваем на балкон, открываем дверь балконную вовнутрь. Значит, коротенький коридор, первая дверь направо, Сергей её открывает, и мы видим такую картину: огромная, как Сарагина (та самая, из «8 1/2» у Феллини женщина), вот с таким бюстом, действительно, наверное, за 70 лет, но с таким римским профилем. Лежит, храпит Шушанна. Испуганный стоит Марчелло... Сергей, значит, наклоняется к Шушанне и говорит ей – она еще спит: «Марчелло Мастроянни хочешь?» Она открывает глаза, видит Параджанова, тот продолжает вопрос: «Марчелло Мастроянни хочешь?» Она смотрит на него: «Ну, Сергей, ну что ты, посмотри, четыре часа, какой Марчелло Мастроянни, я спать хочу!» – «Я тебе привёл Марчелло Мастроянни, ЖИВОГО, ХОЧЕШЬ? Ты же сама говоришь – я всю жизнь жду Марчелло и ради него держу свою девственность!» Она открыла глаза, чуть отвела в сторону от Сергея и увидела Марчелло Мастроянни – и завопила! Завопила: «ААААААААА!!!!», как какой-то ужас, понимаешь, потому что ей показалось, что это сон. Потом Сергей – Сергей, вообще, всеми распоряжался: он уважал, конечно, но какого-то отношения к другим людям с пиететом у него не было – он схватил за шкирку Марчелло и бросил его в её огромные груди! Он застрял, бедный, между этими двумя айсбергами, – и принял игру». «Шушанна», – говорит он по-итальянски. «Шушанна, я пришёл!» Она, эта женщина-гигант, эта Сарагина, схватила его (в борьбе это называется «двойной Нельсон»), схватила его и душит, целуя и прижимая к своим грудям или, там, меж грудью. Значит, эта сцена: «Шушанна, я пришёл!» – почему-то говорит Марчелло; она верит, что Марчелло к ней пришёл. Что теперь делает Параджанов: Параджанов выскакивает на балкон и говорит: «Свершилось!!!» А уже толпа собралась. «Свершилось!! Свершилось, свершилось, Шушанна потеряла девственность, сейчас я вынесу простыню, всем показывать буду!!» И вот это, под аплодисменты, под сумасшедшее тбилисское утро... Соседи, Шушанна, Марчелло Мастроянни – уже волна такая идёт.

Ираклий Квирикадзе: В общем, дальше уже было не так интересно, потому что фокус состоялся, довольный Параджанов спустился по лестнице, спустился Марчелло, спустились мы – и идём дальше. Но опять-таки, финал был очень типичный, и – как бы вы не заподозрили меня в том, что это некие сценарные истории, заготовки! Во-первых, я не знал, что буду об этом рассказывать – я даже тему не знал, вы просто попали в десятку.

Михаил Козырев: Нужно в качестве постскриптума сказать: эту историю много лет спустя Марчелло Мастроянни рассказал Адриано Челентано. По поводу этого Адриано сочинил «Шушанна, Шушанна, мон амор"…

Фёкла Толстая: Браво, Миша, браво! Вы хотели что-то досказать: сказали, чтобы мы не думали, что это сценарная заготовка.

Ираклий Квирикадзе: Потому что я уже что-то такое говорил, а получается то же самое – потому что Марчелло не отпустили с этого двора и с этого переулка: тут же собрались люди, тут же появилась бутыль вина, правда, уже без цыплят и поросят. Мы сидели. «Невеста должна выйти» это называлось – сидели и пили пиво после того сумасшествия. Такой весёлый Тифлис был.

Фёкла Толстая: Ираклий Квирикадзе у нас в гостях и я просто даже не знаю, о чём говорить и что даже спрашивать после Сарагины....

Михаил Козырев: Давайте все-таки мы сейчас сменим настроение, – а может быть, и не сменим. Вот про бабушку я прочитал изумительное воспоминание. Что бабушка рассказывала вам, что на горе рядом с вашим домом живёт Бог. Я хотел бы услышать: вскарабкались ли вы на эту гору?

Ираклий Квирикадзе: Ну, что... Да, бабушка меня подводила к окну, и, наверное, это было некое такое воспитание, что ли: вот, Бог на тебя смотрит, есть же такое понятие: мы говорим друг другу, особенно детям. Она показывала мне вершину, когда мы не жили в Тбилиси, а жили – есть такой провинциальный городок Хашури. Моя семья много блуждала, такая Одиссея: был Тбилиси, был Баку, а вот такое было межвременье, мы жили в глухом провинциальном городке, он назывался Железнодорожный узел – я там, кстати, и в школе учился. И вот, когда я был маленький, бабушка меня убеждала, что на этой горе есть бог. Он наш местный, этой горы бог. Она меня уверяла, что у каждой местности есть свои боги: бог есть у бразильцев, на их горе где-то есть... А вот тут вот наш Бог, который знает всех по именам, по фамилиям, и к нему можно подняться. Бабушка какой-то вопрос глупый задавала: «А кто важнее: Бог или Сталин?"

Фёкла Толстая: Это очень хороший вопрос – для понимания жизни, которая была тогда.

Ираклий Квирикадзе: Да, тогда ещё был жив Иосиф Виссарионович, он в моей жизни имеет огромное значение, и тогда он, конечно, смотрелся как, как заместитель Бога, скажем. Значит, то, как мы взбирались с моей бабушкой, это отдельная история, но она очень долгая и я боюсь, что я не доставлю удовольствия слушателям и очень затяну рассказ...

Фёкла Толстая: Нет, я уверена, что рассказ будет потрясающий, но всё-таки, если мы хотели тоже сменить тему... Я хотела спросить про вашего маленького сына, потому что вы упомянули о нём в самом начале нашей встречи. И говорили, что проводите с ним очень много времени, и практически всё то время, которое вы не уделяете работе со студентами... Что вы ему рассказываете? Как вы общаетесь с ним?

Ираклий Квирикадзе: Мы замечательно общаемся, ему три с половиной года, его тоже звать Ираклием, так получилось. Почему его звать Ираклием – это тоже есть своя история.

Фёкла Толстая: Расскажите!

Ираклий Квирикадзе: Да, вы думаете?

Фёкла Толстая: Конечно!

Ираклий Квирикадзе: Оооо, кошмар... Ещё один Ираклий Квирикадзе. Я эту книгу, которая уже вышла сегодня, сам ещё не видел. Я сам в нетерпении зайти в магазин «Москва» или магазин «Республика» – недалеко от моего дома, я его очень люблю, этот магазин – и посмотреть, потрогать эту книгу. Она ещё до меня не дошла.

Фёкла Толстая: Книжка «Мальчик, идущий за дикой уткой".

Ираклий Квирикадзе: Этот мальчик – это и есть мой сын. То есть, это не ему посвящено, хотя я всё время к нему обращаюсь. Это диалог мой и моего сына. Он является мальчиком, идущим за дикой уткой. Опять-таки, почему такое название, тоже вот в конце книги это объяснено. Имя его было очень странно придумано: казалось бы, ну что, если меня звать Ираклий...

Фёкла Толстая: Попейте воды немножко. Слушайте, ну мы так счастливы, что вы нам так замечательно рассказываете! Надо сказать, что мы-то виноваты перед слушателями, которые, конечно, смс ваши приходят, и перед Мишей открыт экран...

Михаил Козырев:...там в основном восторги, восторги...

Фёкла Толстая: …но мы не даём вашим вопросам проникнуть в нашу беседу! Но согласитесь, что и мы мало вопросов задаём. Если вы готовы, то расскажите же нам, почему его зовут Ираклий?

Ираклий Квирикадзе: Во-первых, то, как он родился: он родился в Лондоне, в 2013-ом году, 1 января, в первую минуту нового года. Как случилось, что он так подобрал время, непонятно. Правда, не кремлёвские куранты, а «Биг Бен» давал свои двенадцать ударов, и в это время он появился на свет. Даётся три месяца в Англии, чтобы придумать имя. А потом – какие-то санкции… Да, и на это тоже санкции.. То есть, у ребёнка должно быть имя, родители имеют право три месяца обсуждать. Эти три месяца прошли под какую-то полное сумасшествие и шизофрению сплошную нашу. Почему шизофрению, я тоже постараюсь объяснить: я предлагал какие-то грузинские имена, через пять минут предлагались другие имена, потом вмешалась Тамара, моя жена. Она в Лондоне училась, есть такая школа, очень хорошая, дизайнерская, St. Martin's School.

Михаил Козырев: Она даже запечатлена в песнях многих английских музыкантов.

Ираклий Квирикадзе: Вообще, все звёзды этого дизайнерского мира оттуда, там, и Дольче, и Габбана...

Михаил Козырев: А это разве не один человек? Я шучу...

Фёкла Толстая: Да просто он два раза там учился. Мы, на самом деле, сейчас, наверное, перерыв сделаем на несколько минут, чтоб ваше горло отдохнуло. И ещё полчаса, будем надеяться, что услышим ваши рассказы.

Михаил Козырев: Тёплый чай сейчас вам сделаем.

Фёкла Толстая: Я хочу напомнить, что Ираклий Квирикадзе у нас в гостях – сценарист, режиссёр, писатель. Человек, которого вы знаете по самым разным фильмам...

Михаил Козырев: Вот мои любимые самые – это фильм «Пловец», и я ещё обожаю первое впечатление, которое я получил от «Кувшина», 35-минутного кино про то, как человек случайно попадает в кувшин, и в течение 35 минут и он, и его друзья пытаются его оттуда вызволить. В общем, наберите, пожалуйста, он наверняка есть в сети.

Фёкла Толстая: Мы встретимся опять с Ираклием Квирикадзе буквально через несколько минут.

Михаил Козырев: У вас есть ещё полчаса для того, чтобы насладиться рассказами нашего гостя. У нас сегодня Ираклий Квирикадзе, сценарист, режиссёр, писатель, и мы остановились на истории: как собственно, ваш сын получил то же самое имя – Ираклий? Поскольку он родился в Лондоне, а по английскому законодательству, если за три месяца не придумаешь имя новорождённому в Лондоне, то он автоматически становится либо Тони, либо Уильям, либо Елизавета, если девочка... Вот, потому что это Англия, традиции. Так значит, три месяца была какая-то совершенная кутерьма вокруг него?

Ираклий Квирикадзе: Это было так неожиданно, не только для меня, но и, наверное, для Тамары, потому что мы нормальные люди, и, казалось бы – ну что там принять решение, как-то назвать хорошим, всем нравящимся именем? И утвердить. Нет, пошли такие бои, дуэли: чья возьмёт. А я в это время писал сценарий – о Петре Первом и о Екатерине, жене Петра, которую, как, наверное, вы знаете, звали Марта Скавронская. У неё такая история Золушки: она была солдатской девушкой для развлечений, потом пошла-пошла-пошла, вверх, вверх... В неё влюбился капитан, у капитана была она отнята неким генералом, потом маршал Шереметев получил её, у Шереметева её отобрал Меньшиков, долго прятал от Петра. Но все-таки Петр её увидел, взял себе, влюбился в неё. И она была мало что низкого происхождения, Петру предлагали невест из императорских и европейских дворов, но вот он в неё влюбился – влюбился и сделал её императрицей. Замечательная история...

Фёкла Толстая: А мой пра-пра-пра-не помню сколько прадед был распорядителем на коронации Екатерины в 25-ом году в Кремле – вставила свои три копейки, это я как бы подтверждаю историю!

Михаил Козырев: От имени рода Толстых заверяю!

Ираклий Квирикадзе: Печать поставлена! Я очень увлёкся этой историей, сейчас поймёте, какое она имеет отношение к имени.

Фёкла Толстая: Вот мы как раз гадаем, причём здесь Марта Скавронская...

Ираклий Квирикадзе: Бесконечно сижу, пишу, Тамара мне печатает – потому что я, хоть и старый графоман, но от руки пишу (сегодня, наверное, это как динозавр) – во всяком случае, она читает то, что я пишу. И она влюбилась – в какого бы вы думали персонажа того времени?

Михаил Козырев: Страшно представить…

Ираклий Квирикадзе: В Карла XXII-го! Этого заядлого врага, значит, шведского короля. Я Карла Двенадцатого знал по тому, что знают, наверное, все. Когда я увлёкся и увидел, какой он был феноменальный персонаж...Он был молод, он был одержим, он жил только войной, его ничего не интересовало: ни женщины, ни развлечения. Война-война-война, он всё время был на коне, он не слезал с коня, под ним падали кони! Он, в общем, совершенно фанатический был персонаж...

Фёкла Толстая: И ваш сын чуть не стал Карлом?!

Ираклий Квирикадзе: Так вот, вдруг на Тамару нашло какое-то... я не знаю. Она говорит: «Давай назовём его Карлом». Я говорю: «Что за имя – Карл Квирикадзе?» Она говорит: «Ну давай назовём так, нельзя с цифрой – Карл Двенадцатый Квирикадзе?» – Я ей: «Ты что, взбесилась, что ли? Что за Карл Двенадцатый...» Я не знаю, Лондон ли повлиял, то ли что – в общем, ну понятно, за всем за этим был юмор, но одержимый юмор. Карл Двенадцатый – ну почему, говорит, нельзя, почему нельзя мальчику дать имя с цифрой? Ну хорошо, говорю я, но Карл Двенадцатый плохо кончил, его очень рано пристрелили. А я уже не знал, чем бы отпихнуться от Карла! Тогда, говорит, Карл Тринадцатый!

Фёкла Толстая: Родившийся в тринадцатом году!

Ираклий Квирикадзе: Родился в тринадцатом году, с биографией, наверное, счастливой, – Карл Тринадцатый! Я просыпался иногда в кошмаре ночью, думал: «У меня сын Карл Тринадцатый» Бред какой-то! В общем, три месяца мы вот так вот... думаю, я сам не менее сумасшедшие предлагал проекты... В этот день назначенный, когда кончается дедлайн, идём понурые, где-то в центре Лондона с автобуса сошли, направляемся в какой-то офис, там маленькая очередь, продолжаем шушукаться об именах, о Карле она уже забыла, в этот момент уже что-то другое, была какая-то идея-фикс. И вот так, споря, заходим в кабинет: там сидит большая, толстая чёрная женщина....

Фёкла Толстая: Это лейтмотив нашей встречи: в разных странах большие женщины...!

Ираклий Квирикадзе: Она подняла на нас голову, опустила опять в бумаги, протягивает нам бумагу, говорит: пишите. Мы пишем. Она почему-то потом взяла её у нас, стала сама заполнять, и в графе «Имя сына» спрашивает. Небольшая, крошечная пауза, и Тамара говорит: «Ираклий». Как, говорит? Ираклий. Вот таким образом мой сын стал Ираклием: Ираклий Ираклиевич Квирикадзе. Вот это не всплывало за эти три месяца ни разу, она сказала в последнюю секунду. И я оценил это. В этом что-то было, вернее, я понял тот месседж, который она вложила в это. Папе 77 лет, у ней останется еще один Ираклий – это о грустном.

Фёкла Толстая: А чем отличаются ваши ощущения: у вас же есть старший сын, да?

Ираклий Квирикадзе: Да, и дочь есть старшая.

Фёкла Толстая: Вот между детьми очень большая разница. Вот в чём разница вашего отношения к маленьким детям тогда и сейчас?

Ираклий Квирикадзе: Вы знаете, какая-то невероятная ответственность, какая-то невероятная радость, такое ощущение, что в любой день всё равно радуга над головой. Почти невероятно иметь в мои годы трёхлетнего сына – слава богу, не Карла Тринадцатого, а просто Ираклия. То, как он просыпается, как он вскарабкивается на тебя, то, как он выворачивает уши тебе, как он плюхается на тебя. Целый день он занимает моё время. Я стал таким человеком, как бы берложьим, что ли. Вот мне хорошо с ним, с маленьким таким медвежонком, он доставляет счастье, он доставляет радость, он даёт, как ни странно, какую-то перспективу, что ещё долго–долго жить мне.

Михаил Козырев: А вы же дедушка еще?

Ираклий Квирикадзе: Я дедушка, у меня взрослые внуки. У меня есть внук, эфиоп...

Михаил Козырев: Эфиоп?

Ираклий Квирикадзе: Мой сын, живя в Лос-Анджелесе – когда-то было время, пять или шесть лет мы там вместе провели все. Это была другая немножко жизнь. Его звать Михаил, Михаил Квирикадзе, очень замечательный оператор, кинооператор. Тогда он учился в Лос-Анджелесе в киношколе, полюбил очень красивую девушку, эфиопку, конкурс красоты прошедшую, они очень полюбили друг друга, сотворили дитя, с которым я потрясающе себя тоже чувствовал на Венис Бич, пустых пляжах. Потому что родители спали, а я в семь часов вставал, сажал чёрного мальчика себе на шею, мы бегали по пустынным туманным пляжам. Венис Бич – особое место: по воскресеньям там уйма народу, а в будние дни – там… Вот я вижу, Миша мне кивает головой....

Михаил Козырев: Да, пустынные пляжи, чайки, пеликаны...

Ираклий Квирикадзе: Да, чайки, вот! Так, на пеликанах ты сейчас заставишь меня ещё одну краткую историю рассказать!

Фёкла Толстая: Давайте, давайте, ещё хотим!

Ираклий Квирикадзе: Такое ощущение, что мы срепетировали нашу сегодняшнюю встречу!

Фёкла Толстая: Нет, у нас просто очень хороший рассказчик!

Ираклий Квирикадзе: Долго репетировали, держали листы: так, ты сейчас скажешь о пеликанах, я рассказываю... Видит Бог: за секунду до этого я ничего не помнил о пеликанах! Семь утра, на плечах у меня маленький мой чёрный внук...

Фёкла Толстая: Как его зовут?

Ираклий Квирикадзе: Его зовут Николос, Никуша, Ник. Сейчас ему 18-ый год, двухметрового роста парень, фантастической такой сложенности, красоты, пластики, такая пантера, совершенно потрясающий парень. А тогда он совсем маленький: он засыпал у меня на виске и я его слюну чувствовал, как она стекает по щеке – это было счастье... Так вот, мы идём по пляжу, я в шортах, босиком – это типично – идёшь по песку по этому. Утром на Венис Бич всё время туманы, это потом они рассеиваются, из туманов выглядывают пеликаны – вот эти вот огромные такие птицы, у которых клювы как сванские кинжалы. Абсолютно безобидные, но то ли со стальными, то ли с костяными большими носами. И они на нас смотрят – мы такие странные персонажи, потому что никого нет, пустынно! Один день, два дня – они так гогочут, я показываю, если внук не спит, на этих птиц, и какая-то дружба у нас – один раз, два раза, семь раз, двадцать два раза... А потом произошла страшная история: вот так мы идём, вокруг никого, широченные пляжи лосанджелесские, ты знаешь.

Михаил Козырев: Пятидесятиметровые!

Ираклий Квирикадзе: Гигантские, даже под сто метров, идёшь по песку. И вдруг раздался хруст: вот хрустнуло, и я тут же понял, что это яйцо. И хрустнуло пеликанье яйцо: оно было, я не знаю, то ли этим песком засыпано, я наступил, не посмотрев. И когда этот хруст раздался, его услышал не только я – услышали пеликаны! И вот из этого тумана вырвались, если не ошибаюсь, штук сорок, наверное, пятьдесят пеликанов – и эти их безобидные носы смешные – ну точно костяные – вдруг превратились в те самые кинжалы! Они за нами погнались: я бегу, они за мной! А у меня на плечах – внук, и я только об одном думаю: почему у меня нет туфель, потому что тогда бы я мог отбиваться от них, а так они меня в голые ноги! И – мы сбежали и потом мы долго туда не ходили. И когда мы туда пришли, мы думали: узнают или нет... Не узнали.
IMG_4430.jpg
Михаил Козырев: Ещё 5 минут у нас есть, чтобы пообщаться с сегодняшним нашим гостем, Ираклием Квирикадзе. У нас есть вопрос, Ираклий Михайлович, который мы задаём в конце передачи всем гостям.

Фёкла Толстая: На самом деле этот вопрос очень простой – а может быть, и очень сложный: как вам кажется, когда труднее или легче было расти? Когда вы росли в Тбилиси послевоенном, или, например, сейчас, когда растёт ваш трёхлетний сын? Зависит ли этот от времени? И от места тоже?

Ираклий Квирикадзе: Я думаю, это зависит от времени и это зависит от места. Время и эпоха – это тоже одно понимание; вот тогда была другая эпоха, я её частично вам рассказал, какими-то такими, достаточно подробными эпизодами. И это было то время, когда я был юн: оно кардинально отличается от сегодняшнего времени. Да, я сейчас папа, конечно, я чрезвычайно общаюсь со своим маленьким сыном, очень желаю ему всего, что невозможно, а может быть, даже и не невозможно.... Но, если отвечать на ваш вопрос, то, конечно, я ностальгизирую – правильно я сказал?

Михаил Козырев: Ностальгирую?

Ираклий Квирикадзе: Да, ностальгирую, это вот моя грузинская школа, виноват... Ностальгирую по тому времени, когда было весело, когда мы сбегали с уроков, когда мы, так сказать, радовались, веселились, плыли по Куре... И другие родители, мне кажется, тогда были, и другие дома были, другие дворы были, о которых я частично тоже вам рассказал. Другая атмосфера была, другие цели были, другие понятия, другие прикосновения. И не потому, что я сейчас очень старый, и, опять-таки, что я делаю – ностальгирую.

Фёкла Толстая: Тоскуете о том времени?

Ираклий Квирикадзе: Не только. Вот на ваш вопрос я бы ответил, что тогда и воспитание, и внимание... Да, сейчас огромное количество систем – я даже сам покупал какие-то книги какого-то автора на букву «М», которого сейчас все...

Михаил Козырев: Монтессори?

Ираклий Квирикадзе: Я помучился, почитал пару дней, пару страниц и решил, что это совсем – может, я о ком-то сейчас плохо говорю – но мне это было неинтересно. И я не думаю, что мой Карл Тринадцатый увлёкся бы этим воспитанием. Мы стихийно его воспитываем: вот, может быть, немножко по-японски. Мы никаких ему шлагбаумов, никаких преград стараемся не ставить... Правда, иногда он так доводит нас до белого каления, что так и хочется наорать, поставить его в угол. Но всё равно он хозяин – и обаятельный, и лёгкий, и авантюрный, и обманывает нас. Но мы так хорошо и легко обманываемся!

Фёкла Толстая: Рады обманываться! Я вот меньше всего ожидала, что в конце нашего разговора, в той огромной географии, которую мы сегодня затронули, ещё и Япония появится! Это удивительно.

Ираклий Квирикадзе: Нет, я просто слышал, что японцы до какого-то возраста – может, до пяти лет – ни в чём не отказывают детям. Это я имел в виду.

Фёкла Толстая: Спасибо большое! Мы благодарим Ираклия Михайловича Квирикадзе замечательного...

Михаил Козырев: Передаём наши любовь и обожание Карлу Тринадцатому! Просто спасибо за то счастье, которое мы сейчас два часа испытывали, это программа «Отцы и дети».

Фёкла Толстая: На следующей неделе в понедельник слушайте нас на волне Серебряного Дождя. Спасибо!

  Фото: Александр Сергунин
  • Олег
    Олег
    Текст сообщения...Огромное спасибо за беседу! Удовольствие безграничное! Успехов Вам и здоровья!
    19.04.2016 12:32
  • Иветта
    Иветта
    вспомнила все и Тбилисский университет,и горы,и походы и все это связано с Ираклием. Он для нас тогда был веселый фантазер-Ирка. Спасибо,что напомнил.
    21.05.2016 12:39


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире:
-