Лев Новоженов

Выпуски программы / 15 ноября 2015

«Образы детства моего очень похожи на фильм «Мой друг Иван Лапшин». Даже эти типы людей, эта одежда. И шахматы. Обязательно шахматы».


Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые друзья, это еще одна передача из цикла «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая.

Фёкла Толстая: И Михаил Козырев. Я напоминаю, что в нашу программу «Отцы и дети» мы приглашаем людей, которые нам интересны.

Михаил Козырев: Людей с большой буквы.

Фёкла Толстая: Все люди с большой буквы, но те, кого мы приглашаем – это наши гости - мы считаем, что это люди, обладающие безоговорочным авторитетом, у которых интересная жизнь и судьба. Мы расспрашиваем наших гостей об их родителях, об их происхождении, об их становлении, ну и если остается время, перекидываем мостик на следующие поколения – в общем, из наших историй вырастает такая мозаика, которая складывается, в том числе и в историю нашей страны.

Михаил Козырев: В нашей студии сегодня знаменитый телеведущий. Нет, наверняка, ни одного человека, который слушает радио и не знает его имени – это Лев Юрьевич Новоженов. Добрый вечер, Лев Юрьевич.

Лев Новоженов: Добрый вечер.

Фёкла Толстая: Голос, конечно, это знаменитые интонации – мне кажется, для радио.

Михаил Козырев: Благодарный гость.

Фёкла Толстая: Да, потому что по вашим интонациям легко узнать.

Лев Новоженов: Спасибо.

Михаил Козырев: Мы хотели бы начать.

Фёкла Толстая: Я тут же хочу тебя перебить – этот голос, эти интонации – это ваш отец так же говорил, или мама, от кого вам досталась такая абсолютно особая манера речи?

Лев Новоженов: Я никогда об этом не задумывался, но наверное, как сказал ныне покойный мастер афоризмов: "Все хорошее было у ребенка от родителей, а все плохое – от отца с матерью". Наверное, я похож на отца.

Михаил Козырев: Если вы вспоминаете сейчас интонацию отца, находите в ней много общего со своей интонацией?

Лев Новоженов: У меня есть брат единокровный. Я на всякий случай оговорюсь, что единокровный – это общий отец, а единоутробный –это общая мать. Мой единокровный брат, любимый, мы внешне похожи, хотя у него мать русская, а у меня мать еврейка, отец у нас один. Тем не мене, мы похожи оба почему-то на отца.

Фёкла Толстая: Он похоже говорит?

Лев Новоженов: Когда я его слушаю, я узнаю в нем черты почему-то своего сына, из чего я делаю вывод, что мы все больше похожи на отца, чем на матерей. Не знаю, что это значит.

Фёкла Толстая: Ничего не значит - просто, что вы похожи на отца.

Михаил Козырев: Вспомните, пожалуйста, города вашего детства – вам же пришлось попутешествовать.

Лев Новоженов: Их много было.

Михаил Козырев: Чем какой из них врезался в память?

Лев Новоженов: Больше всего Москва, само собой, потому что родился я в Москве, но отца распределили. Да даже не распределили (это был 54 год), были такие времена – это были трудные времена для нашей страны: недавно умер Иосиф Виссарионович, в Москве устроиться на работу было практически невозможно. И люди, особенно определенной национальности, уезжали из Москвы, независимо от факта рождения. И отец уехал в Брянск, город Брянск, работая в газете, будете смеяться, «Брянский комсомолец». 

Фёкла Толстая: Почему смеяться?

Лев Новоженов: Потому что это был определенный знак судьбы, потому что впоследствии.

Фёкла Толстая: Вы в «Комсомольце» работали?

Лев Новоженов: Много лет спустя, мне пришлось работать 13 лет в газете «Московский комсомолец». И Брянск мне очень врезался – я уже был в сознательном возрасте, мне было 8 лет, и до сих пор во сне я иногда брожу по этому городу. А еще ирония судьбы заключается в том, что мы сейчас живем за городом, и мне приходится ездить домой по Киевскому шоссе. И я все время вижу знак – «До Брянска осталось 300» с чем-то км, и меня так и подмывает проехать свой поворот, и приехать в Брянск.

Фёкла Толстая: Какой был Брянск вашего детства – ведь Брянск очень пострадал во время войны?

Лев Новоженов: Да, следы войны были повсюду. И мы все время откапывали какие-то пулеметные ленты, штыки, какие-то пряжки со свастикой от немецких солдат. Он был очень зеленый – наверное, он и сейчас зеленый, я не знаю. Меня отговаривают туда ездить, говорят: "Это совсем другой город, ты его не узнаешь, ты разочаруешься. Пусть он будет таким, каким ты его запомнил". Мы жили в центре города, дали квартиру. Отцу дали квартиру, не сразу, но довольно быстро, в центре города, рядом с драматическим театром. Улица, естественно, называлась улица Ленина. Памятник Ленину, обком, горком, КГБ и доска почета. И стоило чуть-чуть отойти в сторону, и там начинались овраги, потрясающие овраги, русло пересохшей реки. От нее остался ручей один. И это было местом наших игр детских.

Михаил Козырев: Лучшее, что можно представить для игр – это овраги.

Лев Новоженов: Да. И все это было похоже, может быть, на детство Тома Сойера и Гекльберри Финна – мне так казалось, во всяком случае.

Фёкла Толстая: Это то, что вы читали в детстве?

Лев Новоженов: Да, у отца была большая библиотека, и это самое интересное, что было в моем детстве – книги. Отец все время был на работе.

Фёкла Толстая: А что такое быть журналистом? Вы - человек, который всю жизнь проработал журналистом в тех или иных средствах массовой информации. Насколько похоже это на то, как работал ваш отец? И мне кажется, сам образ журналиста, отношение людей к журналистам было другим.

Лев Новоженов: Образы детства моего очень похожи на фильм «Мой друг Иван Лапшин», даже эти типы людей, эта одежда, они все время курили. Шахматы – обязательно шахматы.

Фёкла Толстая: Вы играете в шахматы?

Лев Новоженов: Играл, да. Вообще, раньше ни одна редакция не обходилась без шахмат. На телевидении этого нет, на телевидении я не встречаю шахмат.

Михаил Козырев: Удивительно, что мой папа был скрипачом симфонического оркестра, и дома он, конечно, со мной играл в шахматы, а самой популярной игрой за кулисами на репетиции оркестров были нарды, они еще в нарды резались.

Лев Новоженов: Это Средняя Азия какая-нибудь?

Михаил Козырев: Это Урал, Екатеринбург, но шахматы все равно были неотъемлемым.

Лев Новоженов: Но все-таки восток, Урал, да.

Фёкла Толстая: Скажите – я пытаюсь представить свою журналистскую жизнь – в какой момент играют в редакции в шахматы? Когда есть на это время? Или ритм был другой?

Лев Новоженов: Во-первых, играют в блиц. Был очень популярен блиц, играли 5-минутки, быстро.

Михаил Козырев: Это когда часы – дыщ, дыщ!

Фёкла Толстая: А что, были с часами?

Лев Новоженов: Нет, это не Ролекс часы, а это шахматные часы, они гораздо дешевле.

Фёкла Толстая: Но это же надо купить, поставить.

Лев Новоженов: Ну это было признаком интеллектуальной элиты, хотя это слово тогда не употреблялось – элита. Но все-таки это была думающая интеллигенция, журналисты. Это было очень престижно. Сейчас их так много, что где-то профессия стала в престижности терять сильно. А тогда это означало довольно высокий социальный статус и как-то выделяли человека. А шахматы были признаком умного человека.

Михаил Козырев: Герои же были – Алехин, Ласкер, Капабланка, Тальпа.

Лев Новоженов: Ну советская шахматная, и русская шахматная школа – это была гордость! Такая же гордость, как космос, балет и прочее. Впереди планеты всей.

Михаил Козырев: Много удавалось времени с папой проводить или он все время был на работе?

Лев Новоженов: Мало. Но я помню запах редакции, когда мне приходилось появляться в редакции. Вот этот запах, эта суета праздничная.

Михаил Козырев: А запах – это чем пахло?

Лев Новоженов: Запах свежей типографской краски, газета – газета пахла типографской краской, типографской краской и табаком, потому что курили очень много. И, естественно, выпивали, конечно. Потом это продолжилось традиционно, уже когда я сам начал работать в газете (а начинал я курьером в «Вечерней Москве»), алкоголь, табак, шахматы – почитайте Довлатова, там у него все описано с фотографической точностью.

Фёкла Толстая: Все так?

Лев Новоженов: Абсолютно.

Михаил Козырев: Еще на ощупь свежая газета, прикосновение к свежей газете.

Фёкла Толстая: Черные пальцы будут!

Лев Новоженов: Конечно, и звуки – звуки, хруст газеты утренней, или вечерней, неважно. В Москве выходило две вечерние газеты. Это были «Известия», вечерний выпуск (они выходили два раза в день, почти как "Нью-Йорк Таймс"), и «Вечерняя Москва», за которой выстраивались очереди в киосках . Когда люди ехали с работы, в киоски поступала «Вечерняя Москва», и длинные-длинные очереди за газетой, это я хорошо помню. И до сих пор у меня ностальгия, потому что интернет, ноутбук – это не то, что взять газету за завтраком- газета, кофе.

Фёкла Толстая: Вы читаете сейчас газеты?

Лев Новоженов: Нет.

Фёкла Толстая: Не приходят вам по почте газеты, не подписаны?

Лев Новоженов: Не подписан, сейчас это не имеет смысла - увы, бумажная пресса уходит в небытие.

Михаил Козырев: Мне кажется, она не сдастся. У меня такое ощущение было, что все, конец газетам в принципе, и что Всемирная сеть их уничтожит – нет, каждый раз, когда я бываю за рубежом, эти постоянно кинутые под дверь гостиницы или подвешенные на ручку в полиэтиленовом пакете какие-то свежие выпуски газеты. И потом, в любом метро в мире - если ты едешь, люди читают газеты, оставляют их, как правило, на сиденьях, чтобы другой человек взял эту газету и тоже почитал. Не думаю, что они уйдут полностью.

Фёкла Толстая: А мне кажется, очень скоро в гостиницах – ты недаром сказал про гостиницы (и это завтрак спокойный, в хорошем ресторане гостиничном), - что будут там стоят автоматы, типа принтеров, ты подходишь и говоришь – «мне Нью-Йорк Таймс», и она – вжик! – вылезает. Это шик будет такой. Или «Московский комсомолец» - вжик!

Михаил Козырев: Роскошь такая.

Фёкла Толстая: Да. И ты ее складываешь, идешь, сидишь.

Лев Новоженов: Надо отдать должное Европе, Америке, они в хорошеем смысле консервативны – этот континентальный завтрак в Европе, эти туфли, оставленные у двери номера, газеты, и аптека на том же месте, где она была 100 лет назад – а у нас все время, мы все время живем в состоянии перемен.

Михаил Козырев: До основания, а затем.

Лев Новоженов: До основания, а затем. И пейзаж архитектурный меняется. И все интернет, все интернет, интернет. Бумажная пресса умирает и все прочее. А мне кажется, что ничто не должно умирать из хорошего, оно должно оставаться. Так же, как осталась фотография, несмотря на то, что появилось видео. И театр никуда не делся, кино его не смогло вытеснить. И Москва стала еще более театральным городом, чем раньше – единственное, что припарковаться нельзя.

Фёкла Толстая: Но это к истории московского театра не имеет отношения, это имеет отношение к московским властям.

Лев Новоженов: К истории московского театра не имеет отношения в том смысле, что знаменитые эти съезды экипажей к театру.

Михаил Козырев: Кареты, брички.

Лев Новоженов: Да, по-моему, в Евгении Онегине это описано – ямщики, извозчики ждут, когда закончится спектакль и выйдут хозяева, седоки, пассажиры. А теперь ну как хорошо, когда можно добраться до метро, и метро рядом с театром, но это не всегда так бывает, верно?

Михаил Козырев: Все брички у ресторанов.

Фёкла Толстая: Мы, конечно, должны с этой темы съезжать, потому что детство Льва Юрьевича нас интересует.

Михаил Козырев: Хотел поинтересоваться, как ландшафт вашего района, в котором вы жили в детстве в Москве, изменился с того времени? Что там осталось?

Лев Новоженов: Почти ничего – Большая Андроньевская улица, почти ничего там не осталось, какой-то фрагмент. И мне всегда печально, когда я туда попадаю, печально на это смотреть. Хотя Рогожская застава, и бывшая Ульяновская улица (она в моем детстве называлась Ульяновская, теперь она Николо-Ямская), ее как-то в меньшей степени затронули.

Фёкла Толстая: Это считается хороший район? В смысле сохранности Старой Москвы.

Лев Новоженов: Но мне, который помнил с проходными дворами, еще даже были остатки Таганской тюрьмы.

Фёкла Толстая: Где это было?

Лев Новоженов: На Таганской площади.

Фёкла Толстая: Прямо посредине площади?

Лев Новоженов: Вот где сейчас тоннель подземный, там и стояла. Поэтому эта песня, может, старая - «Тюрьма центральная – Таганка. Все ночи, полные огня». Эта песня для меня - целый образ, я помню эту тюрьму.

Фёкла Толстая: А это были остатки здания, или остатки функционирующей тюрьмы?

Лев Новоженов: Она уже не функционировала – остатки здания. Но старинное здание Таганской тюрьмы.

Михаил Козырев: Какое-то у вас даже сожаление по поводу того, что мы больше не можем увидеть старых тюрем.

Лев Новоженов: Понимаете, это была часть культуры своего рода, эта тюремная, лагерная, потому что тюрьма в России...

Михаил Козырев: Это больше, чем тюрьма.

Лев Новоженов: Да, это больше, чем тюрьма – ну Господи, это и Высоцкий. А потом, все сидели, почти не найдешь семьи, в которой не сидели : или сидели, или охраняли, или и то, и другое – сначала охраняли, потом сидели.

Фёкла Толстая: Вы как-то говорили, что в вашем дворе – не знаю, московском или брянском – никто не хотел стать космонавтом или водителем локомотива, а хотели все в тюрьму. Как вы это все воспринимали, потому что вряд ли у вас дома такие разговоры велись?

Лев Новоженов: Очень уважали этих людей.

Фёкла Толстая: Кто отсидел?

Лев Новоженов: Кто отсидел, кто вышел.  

Фёкла Толстая: А вы помните тех людей, которые отсидели?

Лев Новоженов: Зрительно помню, конечно.

Фёкла Толстая: Это были люди, которые вышли после смерти Сталина, просто репрессированные люди, или это были чисто уголовники?

Лев Новоженов: А это были и те, и другие.

Фёкла Толстая: Как они между собой? Все считали себя связанные этим прошлым?

Лев Новоженов: Когда я говорю сейчас о культуре – ведь и пели, пели – застолья обязательно пели, и в каждом доме были песенники.

Фёкла Толстая: Книжки?

Лев Новоженов: Книжки, да, сборники песен. И на застольях всегда пели, и во дворах пели – вообще все время пели. Но потом стали петь в подъездах. А что пели в застольях – пели «Бродяга Байкал переехал», например – по сути, это все были тюремные песни. А потом появился, но сначала на моей памяти появился Окуджава, он появился раньше, чем Высоцкий. Первая песня Окуджавы, которую я услышал, была «За что же Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не виноват» – это была одна из первых песен Окуджавы. Это было ошеломительное открытие, потому что таких песен еще мы не слышали и не пели.

Михаил Козырев: Интонации такой не было.

Лев Новоженов: Ну да, не считая чисто лагерных песен, которые исполнял Утесов и Бернес – ну Утесов, «Гоп со смыком».

Михаил Козырев: Удивительно, что человек мог пройти войну – то есть фронтовик, который, естественно, пользовался уважением – человек может вернуться с зоны и пользовался точно таким же уважением, как те, которые прошли войну.

Лев Новоженов: Конечно, бывало и то, и другое, потому что выпускали из лагерей и прямо на фронт – можете посмотреть фильм «На войне, как на войне», там поют песню «Гоп со смыком», там самоходки собрались на стоянку, и поют «Гоп со смыком». Одна из самых коронных песен Утесова знаете какая? - «С Одесского чичмана бежали два уркана».

Фёкла Толстая: Это что, по радио передавали? Не может быть! Что означит «одна из самых известных песен Утесова»? Может, на концертах ее исполняли с эстрады?

Лев Новоженов: Вы можете найти эту песню в исполнении Утесова, лучшее исполнение.

Фёкла Толстая: Нет, как это бытовало тогда, и откуда вообще это? Сохранилась какая-то запись?

Михаил Козырев: Устное творчество.

Лев Новоженов: Конечно, Высоцкий же распространялся на магнитофонах. При Утесове магнитофонов не было, но тем не менее каким-то образом, вирусным.

Михаил Козырев: Воздушно-капельным.

Лев Новоженов: Воздушно-капельным. Но существует легенда, что эту песню и музыку запретили исполнять официально.

Фёкла Толстая: Что неудивительно.

Лев Новоженов: И однажды на кремлевском банкете, где был Сталин и члены политбюро, сам Чкалов подошел к Иосифу Виссарионовичу и попросил его разрешить Утесову исполнить эту песню.

Фёкла Толстая: То есть это до войны еще происходило, если Чкалов?

Лев Новоженов: Да – это одесская такая песня, блатная. И он там ее спел – это легенда, которая, наверное, имеет под собой какие-то основания. Но атмосфера была жизни московской, и брянской отчасти – я думаю, что вообще в стране - она очень точно передана в фильме «Место встречи изменить нельзя». И пейзаж этого фильма абсолютно совпадает, он там и снимался, на Таганке.


Михаил Козырев: Лев Юрьевич, а вы как-то говорили о том, что, поскольку вы у родителей очень рано появились, то вашей реальностью детства, в основном, был двор.

Лев Новоженов: Да.

Михаил Козырев: Вспомните каких-то ваших друзей из двора? И вообще, какой был ваш двор?

Фёкла Толстая: Этих, которые мечтали о тюрьме.

Лев Новоженов: Один из друзей того, брянского детства, остался до сих пор, ему через месяц исполнится 70 лет. Он на год старше меня, мы с ним дружим с 1 класса. Мы с ним дружим примерно 60 лет, около 60 лет, но видимся редко. Но тем не менее, держим в памяти друг друга, и все эти наши даты общие. Он был, Брянск, партизанский город, и бывшие партизаны заняли там ключевые посты. И отец моего друга тоже был партизаном, и он выполнял специфические задания – он ездил по партизанским отрядам – ну что значит ездил, пробирался, и раздавал ордена. Это, с одной стороны, вроде ничего особенного.

Михаил Козырев: Орденоносный курьер.

Лев Новоженов: Но если тебя ловят с орденами немцы - понятно что с тобой будет. Естественно, ему приходилось участвовать в боевых операциях. Его споили: человек приезжает в партизанский отряд с орденами – ну праздник, нужно отметить – и он войну закончил алкоголиком. Но его друзья партизанские все-таки обеспечили его хорошей должностью: ему дали под его начало трест очистки, что тоже своего рода.

Фёкла Толстая: Трест очистки? Очистки воды?

Лев Новоженов: Ну города.

Михаил Козырев: Очистных сооружений.

Лев Новоженов: Это так называлось – трест очистки.

Фёкла Толстая: Ваш приятель, одноклассник был из партизан, и получил после войны должность руководителя треста очистки.

Лев Новоженов: Да, совершенно верно. Но он очень рано погиб, не успел порадоваться жизни – после войны его задавила одна из немногих брянских машин. Такая трагическая смерть. А жили мы на одной площадке, и я помню поминки по отцу моего друга, где я впервые в жизни выпил – выпил, мы пробрались с товарищем на кухню, взрослые гуляли, какие-то опивки мы слили в стакан, в рюмку, и выпили. Это было такое детское воспоминание. А потом, партизаны друг друга не оставляли, поддерживали после войны, ну и сирота, безотцовщина. И они моего друга определили в московское суворовское училище, которое он с успехом окончил на отлично. Потом закончил бронетанковую академию, как мой дед, один из моих дедов. Ппотом окончил академию ГРУ, а сейчас он уже на пенсии, но в чине генерал-лейтенанта. Поеду отмечать его 70-летие – один из друзей, поэтому мне далеко ходить не надо.

Михаил Козырев: Всю жизнь в государственном разведывательном управлении проработал?

Лев Новоженов: Нет, не всю жизнь - служил сначала в бронетанковых войсках, потом Военно-дипломатическая академия.

Михаил Козырев: Я возвращаюсь к тому с чего начали – это к вопросу про друзей, многие из которых мечтали оказаться в тюрьме. И ответ к тому, что не все так, слава богу, сложилось, как было модно и круто во дворе.

Лев Новоженов: Конечно. Но я так быстро все проговорил, потому что потом отец-то вернулся в Москву.

Фёкла Толстая: Ваш отец?

Лев Новоженов: Да. И я с ним. У него была уже новая жена, потому что мать ушла от моего отца, и некоторое время я жил с отцом, потом с мачехой, потом мы приехали в Москву. А друг-то мой учился в Суворовском училище в Филях, тогда это было очень-очень престижно для ребенка, и это был предмет зависти для детей, когда они видели суворовца, кадета – алые погоны, в этой замечательной форме. И дружба наша продолжалась, потому что его на выходные отпускали на увольнение. А мать-то его осталась в Брянске, и связь с семьей осталась.

Фёкла Толстая: Ваша семья.

Лев Новоженов: Наша семья. Я помню, как мы гуляли, ели мороженое, как я приезжал к нему в гости в Фили, как меня прятали под кроватью в казарме в Суворовском училище – много было воспоминаний такого рода. А вы спрашивали, сколько городов - городов было масса: я назвал Брянск, Москва. Поскольку родители молодые, они меня перекидывали то к одним бабушке с дедушкой, то к другим. Был и Пятигорск, и Харьков, и город в Восточной Пруссии – наша компуционная зона, один из дедов у меня был военный – это был Новозыбков в Брянской области, военный городок, так что.

Фёкла Толстая: А о Пруссии можно ли чуть подробнее рассказать – это что за территория? Это сейчас Калининградская область? Это в Польше или где-то в Германии?

Лев Новоженов: Это Кунин, это Восточная Пруссия. Да, это Калининградская область. Я не знаю как этот город сейчас называется, но это один из первых городов после границы Советского союза, довоенной границы. Да, это немецкий дом. Вообще много было трофейных вещей у моего деда, вплоть до машины, рояля.   

Михаил Козырев: Студебеккер?

Лев Новоженов: Нет, Опель-капитан.

Михаил Козырев: Я даже не знаю что за марка

Лев Новоженов: Была такая марка.

Фёкла Толстая: У вас было ощущение, что вы живете за границей, или благодаря тому, что вокруг все советские люди?

Лев Новоженов: Я был ребенок, я не мог этого ощутить. Но по вещам – например, по посуде, или по перочинному ножу дедушкиному, на котором стояло клеймо фирмы Золинген, например, или цейссовский бинокль. Понимаете, эти вещи, очень красивые, надежные, немецкое качество, трофейные вещи, которые многие из наших офицеров. Да и солдаты привозили аккордеонов, да и всякого. Много же вывезли из Германии всякого добра.

Михаил Козырев: А о Харькове сохранились какие-то воспоминания?

Лев Новоженов: Да, потому что там у меня двоюродный брат, потом появился другой двоюродный брат, помладше. Дедушка у меня был обувщик, если сказать по-простому – сапожник. Работал дома.

Михаил Козырев: Шил обувь.

Лев Новоженов: Шил обувь, да. К нему наведывались и фининспекторы, время от времени.

Фёкла Толстая: Это отец вашего отца?

Лев Новоженов: Отец матери. Время от времени посиживал в тюрьме.

Михаил Козырев: За нелегальную деятельность?

Лев Новоженов: ворованная кожа. Кожа не продавалась, ее можно было только унести с фабрики. Но тем не менее, на жизнь он зарабатывал. Любимая его пословица была – "каждый удар молота кует счастье рабочему классу".

Фёкла Толстая: Это он приговаривал?

Лев Новоженов: Да. У него были всякие свои шутки-прибаутки. И вот еще брянский запах газеты, запах типографской краски – воспоминания к нам приходят через запахи самые сильные. И вот запах кожи и клея, резинового клея.

Михаил Козырев: Вам он ботиночки какие-нибудь сварганил?

Лев Новоженов: Мне он потом сшил первые – еще не было в продаже мужских сапог, да и женских тоже, и вот первые сапоги мужские сшил мне не дедушка, а сшил дядя, которого мой дедушка научил обувному делу. А дядя играл на скрипке в харьковском театре оперетты.

Фёкла Толстая: И еще немножко шил.

Лев Новоженов: Да, еще немножко шил, все-таки дочь не должна была страдать от недостатка. Ммужчина должен обеспечить семью, а скрипка такой возможности в полной мере не давала. И вот он еще шил обувь, представьте себе.

Фёкла Толстая: То есть, это удивительное сочетание, потому что, мне кажется – Миша в этом лучше разбирается - но скрипач должен беречь пальцы, а здесь гвозди, молоток, иголка – это все. У меня папа немножко не то что шил обувь, но очень любил ремонтировать. Мне кажется, для людей другого поколения вообще было довольно естественное умение. Как сейчас помню, никто заштопать дырку не может, максимум пуговицу пришить – а тогда было – и лапки были у людей дома, у меня до сих пор сапожный замечательный молоток, (он мне так нравился в детстве), сохранился, с такой кругловатой широкой шляпкой.

Лев Новоженов: Ваш родственник дальний ведь тоже шил сапоги. Лев Николаевич шил сапоги, в музее в Хамовниках можно увидеть. Поставил на полку. И не гнушался, хотя мог бы и купить.

Фёкла Толстая: И покупал, кстати, хорошего качества. Мне кажется, это еще связано с тем, что надо всегда что-то уметь делать руками.

Михаил Козырев: Это ваше определение профессионала, то есть профессионал – это человек, который может заработать своим трудом? И ему платят за это деньги?

Лев Новоженов: Конечно. У меня был приятель, Грачик. Он был армянин, но армяне славились, да и сейчас славятся, своими обувщиками, обувью. Он мне говорил: "Давай я тебя научу модельному делу? Купишь машинку, там специальная такая машинка, и ты с голоду никогда не пропадешь".

Фёкла Толстая: Вы серьезно это рассматривали? Или это оставалось в категории шуток?

Лев Новоженов: Конечно, да. Там были всякие сложности, потому что нужно было выкроить для этого время и ему, и мне, но я был близок к этому.

Михаил Козырев: В полушаге.

Лев Новоженов: Жалею, что этого не случилось. Конечно, сейчас нет такой проблемы, обуви полно, и дешевой. Но конечно, если ты хочешь чего-то такого – богатые люди ездят до сих пор в Лондон шить обувь, они не покупают ее, всякие Абрамовичи и прочее.

Фёкла Толстая: Они не ездят, они там сидят.

Лев Новоженов: Или там сидят, но в принципе.

Михаил Козырев: Из-за обуви?

Фёкла Толстая: Слушайте, как интересно – я, готовясь к нашей программе, совершенно не могла представить, что у нас большой кусок эфира мы будем говорить об обуви.

Михаил Козырев: Еще там есть нюанс у ваших предков – еще почтальон был среди них, разносчик писем.

Лев Новоженов: Да, прадедушка. Ну мы все, большинство людей интересуется кто же были наши предки. Увы, наша история не способствовала, чтобы – все время революции, гражданские войны, следов не остается, не принято. Вообще люди были более молчаливые, чем сейчас, не особенно распространялись, потому что скажешь лишнее слово – могут быть последствия. И путем выпытывания –а кто же был дедушка, прадедушка и прочее – я знал, что был сельским почтальоном. Но это можно еще назвать словом «делопроизводитель», или стряпчий, потому что это был человек, который не просто носил письма между селами и деревнями, а он же носил еще документы государственные, он был при нагане, это был государственный человек.

Фёкла Толстая: При нагане – это что, после революции, при нагане, или наоборот, до революции?

Лев Новоженов: Почему, до революции – почтальоны вооруженные люди. Позже почта охранялась.

Михаил Козырев: Это все, чем занимаются сегодня компьютерные службы безопасности.

Лев Новоженов: В Соединенных Штатах посягательство на почту – это федеральное преступление. Или украсть почту, подделать – это все серьезно. Почта – это одна из важнейших государственных функций. Это мы к этому сейчас просто относимся - кнопки нажал, Фейсбук, и сообщение пошло. А тогда почта была важнейшей связью, то, что еще делало государство государством – дороги, почта. Люди писали письма тогда и письма приходили быстрее, чем сейчас, как ни странно.

Фёкла Толстая: Это да. Лев Юрьевич, раз уж мы заговорили о вашем деде, отце вашей мамы. Насколько я понимаю, именно он был ветераном Первой Мировой войны?

Лев Новоженов: Да, он попал в австрийский плен в августе 14 года, когда в Восточной Пруссии армия генерала Самсонова была окружена. Это был очень чувствительный удар по национальному самолюбию, вообще по армии. Это описано и у Солженицына в «Красном клеще», но дедушка рассказывал, что в плену было хорошо, потому что это был совершенно другой плен, который люди испытали во время следующей войны.

Фёкла Толстая: А дедушка это вам рассказывал, уже вы сами помните его рассказы?

Лев Новоженов: Конечно, это можно назвать "словом обмолвился", потому что люди были простые – они же были не журналисты, хотя умели, конечно, и слово вставить образное. Поэтому можно, скорее, назвать словом «обмолвился», между делом. Но мы это знали. Он сошелся с дочерью фермера, на которого он работал, как пленный.

Фёкла Толстая: В Австрии?

Лев Новоженов: Да. Но тут случилась революция, и он решил наведаться на родину, посмотреть, как и что. И встретил бабушку, и тут.

Фёкла Толстая: Забыл про дочь фермера.

Лев Новоженов: Любовь-морковь.

Михаил Козырев: Сделаем короткую паузу.

Фёкла Толстая: Я еще хочу сказать, что не так редко мы с нашими гостями обсуждаем Великую Отечественную. И этих воспоминаний о детстве людей, родившихся до войны или после войны, об их родителях, бабушках-дедушках, очень много. О том, чтобы кто-то говорил и вспоминал, что мой дед участвовал в Первой Мировой войне – это редчайшая история. То ли это было абсолютно стерто, забыто, то ли я не понимаю – просто не осталось этих людей? Это странно.

Михаил Козырев: А мне кажется, то, что Лев Юрьевич сказал до этого, было очень важно – была эпоха молчания, нельзя было об этом говорить во имя безопасности себя самого и своих детей. И поэтому эти воспоминания исчезли, они просто растворились.

Фёкла Толстая: Как вы думаете, Лев Юрьевич?

Лев Новоженов: Как журналист могу сказать, я всегда этим интересовался, историей, особенно через историю своей семьи, предков. О Первой Мировой войне до недавнего времени было не принято говорить вообще, по определенным причинам. Все-таки есть специфика нашей страны, у нас все время история начинается с чистого листа, предыдущая история то отрицается, то возвращается вновь, какие-то периоды нашей истории вновь уходит в тень. Победила советская власть, а Первая Мировая война –это все-таки царизм, империя. И какое уж там геройство – там же все запутано, Брестский мир и все такое. Одна из позорных страниц.

Фёкла Толстая: Послужившей формальной причиной разделения на белых и красных.

Лев Новоженов: Да. И сейчас это стало предметом дискуссий. Я жил на Аэропорте, мое отрочество прошло на Аэропорте, между Аэропортом и Соколом. И только случайно, сравнительно не так давно мы узнали, что этот сквер рядом с кинотеатром Ленинград в районе Песчаной – это кладбище героев Первой Мировой войны, рядом с церковью Всех святых.

Михаил Козырев: Да, рядом с Песчаной , там, где кинотеатр стоит.

Лев Новоженов: Прежде это был сквер и сквер.

Михаил Козырев: Собак выгуливали и детей.

Лев Новоженов: Кто же знал, что там лежит прах героев Первой Мировой войны. А сейчас я проезжал мимо Поклонной горы –я еду из-за города или по Минскому шоссе, по Кутузовскому, потом по Минскому, по Можайскому, по Минскому или по Киевскому - Поклонная гора. Я издалека увидел, я не замечал даже, когда он возник, к моему стыду, – памятник героям Первой Мировой войны. Само это словосочетание.

Фёкла Толстая: Он к столетию начала Первой Мировой был открыт в прошлом году, если я не ошибаюсь.

Лев Новоженов: Само это словосочетание было не употребляемо.

Фёкла Толстая: Мы сегодня принимаем замечательного гостя, Льва Юрьевича Новоженова – журналиста, человека, известного всем и по телевизионным программам многочисленным, вы все помните и «Сегоднячко», и «Времечко», и замечательные многочисленные интервью, которые Лев Юрьевич вел и всегда нас поражал, с одной стороны, невозмутимостью, а с другой стороны, остроумием, всегда подмечал какие-то вещи. Итак, сегодня мы путешествуем по биографии, и обсуждаем. И вспоминает Лев Юрьевич предков своих, снабжая свой рассказ чудесными наблюдениями.

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, про маму про вашу.

Лев Новоженов: Мама – ну мама.

Фёкла Толстая: Вы уже упомянули такой факт драматичный, что ваша мама ушла от отца.

Лев Новоженов: Да, бросила отца.

Михаил Козырев: Не просто отца – отца ребенка.

Лев Новоженов: Ну и меня, да. Я ее за это не осуждаю – это было в Брянске, она уехала отдыхать на курорт. Она уехала одна, но на самом деле потом оказалось, что не одна, это был сговор. Потом-то я это все узнал, и мы остались с отцом. Жили какое-то время. Мне очень нравилось, потому что отец меня водил в ресторан - сам он не готовил, хотя впоследствии стал автором кулинарного учебника для профессиональных кулинарных училищ. Это был его хобби – кулинарные книги.

Фёкла Толстая: Это потом, это как-то связано с тем, что он остался один?

Михаил Козырев: О полезных последствиях.

Лев Новоженов: В жизни все же связано. Просто мы не всегда улавливаем эти связи, видим. Они бывают достаточно таинственные, волшебные. Мать, не сочтите это за хвастовство, может, по мне этого не видно, но мать было очень красивой, все это признавали. Она была красавицей, со всеми вытекающими последствиями, и себя позиционировала как красавица, очень долго, пока уж не наступил совсем уж почтенный возраст, который смиряет и человека, и женщину так или иначе. Ну потом-то она меня забрала, это было уже после того, как родился мой брат от моей мачехи. А забрала она меня потому, что, естественно, я был обузой в этой новой семье.

Михаил Козырев: В новой семье вашего отца.

Лев Новоженов: Да. И мать моя, уже по рассказам я знаю, была вызвана на ковер к деду с бабкой, родителям моего отца, и было сказано: "Аня, забери своего ребенка". И я из огня да в полымя- от мачехи я попадаю к отчиму, новый период в моей жизни.

Фёкла Толстая: Простите, если мы так бесцеремонно лезем в ваши воспоминания детские, но я надеюсь, что ваша профессия журналистская, и годы, прошедшие с тех пор, позволят вам ответить, а если нет.. Как это воспринималось? Это даже сейчас такая история, что женщина уходит из семьи, не просто от мужа, а семьи, ну такая, а, наверное, в 50-е годы это было чем-то из ряда вон находящим.

Лев Новоженов: Я был маленьким, реконструирую, конечно.

Фёкла Толстая: Общественное мнение осуждало нашу маму?

Лев Новоженов: Нет, ну, конечно, вообще – ну вообще было предметом, особенно если человек партийный, коммунист.

Фёкла Толстая: Ваш отец?

Лев Новоженов: Отец был коммунист, потому что он работал в газете. Он был офицером, служил в армии, работал в газете, занимал более-менее не какой-то рядовой пост. Отец был ответственным секретарем газеты – это штат редакции, и естественно, он был членом партии. И дед был членом партии. Только мать не была членом партии, она была простой художницей, но это было предметом персонального дела на квартирном собрании. И даже мне, когда я уже в зрелом возрасте, где-то за 30, уезжал в свою первую заграницу в Болгарию, характеристику же нужно было подписывать, и в райкоме, и в редакции – по определенной формуле. И была такая формула: разведен, причина развода- партийной организации известно обязательно. Если ты разведен, хотя я не был никогда членом партии, но характеристика-то должна быть, чтобы ехать за границу, а это были уже новейшие времена, это была середина 80-х годов, уже советская власть подходила к концу.

Фёкла Толстая: И как ваш отец это пережил? С личной точки зрения я не буду спрашивать, а с должностной-партийной?

Лев Новоженов: Тем не менее, разводились, кому-то это позволялось. Разводились. Ну разводиться было не принято только у высших руководителей партии государства. Это сейчас они могут разводиться.

Фёкла Толстая: Слава богу.

Лев Новоженов: Да, слава богу

Фёкла Толстая: Они тоже люди.

Михаил Козырев: Не обобщай!

Лев Новоженов: Это все-таки делает их мягче и человечней: когда мы знаем, что у человека есть такие же слабости, как у всех других , но тем не менее, развелись. Нужно еще принять во внимание, что все-таки это было то, что можно назвать «советской богемой» - журналисты, художники, артисты.

Фёкла Толстая: Что с них взять.

Лев Новоженов: Это элита такого сорта, сомнительного, поэтому они разводились. И женились. И вот отчим, мать, а поскольку они тоже были молодая семья, хотя отчим был на 15 лет старше моей матери, но семья недавно созданная. Мать ушла от моего отца, он ушел от своей жены, жилья нет, и они его снимают, снимают жилье у хозяйки одной – это уже Яузский бульвар, московская идеография. Одна комната - вот они работали за столом, они художники, а я на раскладушке в углу. Они допоздна работают, а я засыпаю под свет их настольной лампы. А потом они покупают – все-таки художники зарабатывали неплохо, художники востребованы – покупают одну из первых послевоенных, потому что до войны тоже были кооперативы, один из первых кооперативов возле метро Аэропорт – ну знаете, район этот назывался Хлам, расшифровывалось – Художники, Литераторы, Артисты, Музыканты.

Фёкла Толстая: На Усиевича вы жили?

Лев Новоженов: Усиевича, дом 15, квартира 69. Третий подъезд. Там кто-то из Толстых тоже жил.

Фёкла Толстая: Моя сестра, Наташа Толстая, художница.

Лев Новоженов: Значит, мы жили в одном подъезде на третьем этаже, она, по-моему, выше.

Михаил Козырев: Чудесные подробности выясняются!

Фёкла Толстая: Ну да, у нее тоже родители художники – Олег Толстой, и мама ее.

Михаил Козырев: И какой был Хлам в те годы?

Лев Новоженов: Он был потрясающий! Район был зеленый – сейчас тоже очень сильно озеленился – зеленый-зеленый, это же был пригород, Аэропорт- Сокол, ближайший пригород Москвы, утопал в садах весь.

Фёкла Толстая: Туда ходил первый номер трамвая, он ходил от Петровки по улице – совсем недавно его сняли – по улице 8 марта. Он ходил до нынешней платформы Гражданской, ходил на дачи.

Лев Новоженов: Это с одной стороны, а с другой стороны, 23 трамвай, который ходил в Покровское-Стрешнево, и остановка называлась «Инвалидный завод». И рынок, который был рядом, назывался «инвалидным рынком», потому что это был единственный в стране завод, который обеспечивал протезами – вообще обеспечивал протезами, и прежде всего, инвалидов войны.

Михаил Козырев: А когда говорите рынок –это был именно рынок продукции этого завода, или это был рынок просто?

Лев Новоженов: Нет, просто он назывался, топонимика такая была, потому что протезный завод, рынок инвалидный, инвалидов было много, они ходили, спускались с трамвая. Вообще признаком послевоенных времен, послевоенного детства – огромное количество инвалидов, безногих, безруких. Их было очень много в электричках, в трамваях, поездах, и мой дядя, брат отца, тоже потерял ногу в 44 году, успев провоевать полгода. Мы говорили о моем детстве: просыпаюсь и вижу рядом ногу своего дяди, протез его, когда он приезжал гостить. Его тоже распределили в Калининград после окончания МГУ. Тогда люди же уезжали из Москвы, это сейчас все приезжают в Москву. Трудно найти человека, который, приехав в Москву, или тем более здесь родившись, уезжал бы куда-нибудь в Тулу, в Рязань или в Челябинск. А раньше это было практикой: ты заканчивал институт, хочешь –не хочешь. Строили сюжеты кинофильмов советских – конфликт, типичный конфликт.

Михаил Козырев: Не хотели ехать по распределению.

Фёкла Толстая: Нет, вопрос стоял – ты хочешь одного, а распределяли...

Лев Новоженов: Да – она хочет остаться в Москве, потому что в Москве столичная жизнь, а ее распределяют (какие-то интриги, она дочь академика, или что-то еще), но тогда безропотно уезжали, в Калининград, закончив юрфак, должность следователя – и он приезжает гостить. И эту ногу с этим белым носком, который одевался на культю, я очень хорош помню. И вот значит ,Инвалидный рынок, сады, еще деревянные дома, частный сектор . Долго-долго не могли рядом с нашим домом дом снести, потому что ордер у хозяина этого дома, одного из первых русских летчиков, был подписан Лениным и при всей дороговизне участков, и что он всем мешал, и нужно было строить и строить, все его обходили, вокруг обстраивали, а его – долго-долго, 10, может, 15 лет не трогали. И эта зелень, этот рынок, этот чудесный Аэропорт – и, конечно, атмосфера, потому что напротив - Дом эстрады, там люди репетируют, пиликанье какое-то раздается.

Фёкла Толстая: Это что за Дом эстрады?

Лев Новоженов: Напротив – там жила Клавдия Ивановна Шульженко, в этом дворе она жила.

Фёкла Толстая: А, вы имеете в виду дом, где живут артисты эстрады?

Лев Новоженов: Да, у нас был Дом художника, а там – Дом артистов эстрады, они там репетируют днем.

Фёкла Толстая: А потом Дом музыкального театра, а потом писатели, в одном.

Лев Новоженов: Да, а потом был Дом художников Тишина, потому что художники – дело тихое. А туда пройдешь – там дома писателей, поликлиника Литфонда.


Михаил Козырев: Лев Юрьевич, где вам было уютнее, в какой из семей , двух семей, в которых вы жили? То есть с мачехой или с отчимом?

Фёкла Толстая: Хороший вопрос – не с отцом или с матерью, а с мачехой или отчимом.

Лев Новоженов: Кого ты больше любишь – маму или папу? Да, дело в том, что это же дело прошлое, и я сейчас это все вспоминаю иронически, и где-то с благодарностью, потому что и та семья, и другая мне что-то дали. При жестком характере моего отчима, он был жесткий человек, - и много всякого рода обид подростковых и детских я от него потерпел, но я понимаю, что он очень много и хорошего для меня сделал, в принципе. И мне трудно сказать, где лучше. Остается сожаление, что у меня не было семьи полноценной, отца с матерью, и чтобы это продолжалось и не прерывалось. А с другой стороны, я это воспринимаю как своего рода приключение такое. Приключение.

Фёкла Толстая: Вы когда решили пойти по журналистскому пути, хотя эта дорога тоже непрямая была. Это тоже интересно, как ваш отец на это отреагировал?

Лев Новоженов: Отец очень скептически к этому относился. Он мне сказал : "Имей в виду, я тебя на работу устраивать не буду". Он мне сразу сказал это. Поэтому на работу меня устраивал отчим. Первая моя работа курьером - я курьером устроился по блату, потому что.

Фёкла Толстая: Но вы нацелились уже на газету, на журналистику?

Лев Новоженов: Я хотел. Дети хотят стать как отцы – дети врачей становятся врачами, дети военных – военными. Ну я, как сын журналиста, ничего не видел для себя, кроме того. Главный редактор «Вечерней Москвы», Семен Давыдович был партнером моего отчима по преферансу.

Михаил Козырев: Это серьезная связь, почти кровная.

Лев Новоженов: Да. Это был клуб полузакрытый, круг людей, круг партнеров, человек 15-20, внутрь которого не всякого пускали, только по рекомендациям.

Фёкла Толстая: Вот это слово элита тут подходит!

Лев Новоженов: Да-да – это своего рода масонская организация.

Михаил Козырев: Ложа.

Лев Новоженов: Преферансисты расписывали 2 раза в неделю, как закон, иногда 3 раза. Но люди были необыкновенно организованные, и даже в организации игры требовалась любовь к порядку, потому что происходило все это по кругу – сначала у одного дома, потом у другого. Жены очень тщательно готовились – угощение, алкоголь в умеренных количествах, алкоголь очень хороший – игра прерывалась, люди закусывали, выпивали, потом игра продолжалась.

Фёкла Толстая: Люди на деньги играли?

Лев Новоженов: На деньги, естественно, расписывали пульку. Но играли по маленькой, потому что все были в приятельских отношениях, чтобы не наносить ущерба серьезного материального, и в то же время чтобы был какой-то интерес.

Михаил Козырев: И когда играли у вас, вы это все наблюдали. Церемонию.

Лев Новоженов: Наблюдал краем глаза, потому что квартирка, которую купили, была маленькая. По нынешним понятиям вообще крохотная – 2-комнатная квартира, 28 кв.м жилой площади. Ну что сейчас для этого – это почти 1-комнатная квартира. А жили мы там втроем. Но в тесноте, да не в обиде - как-то все умещались. И книги умещались, и был рабочий стол (не забывайте, художники), и была гостиная, там же спальня для родителей, а у меня кушетка в углу.

Михаил Козырев: И вы наблюдали, как всё происходит?

Лев Новоженов: Можно было, конечно, наблюдать, но поскольку я сам не играл, был еще мал для этого – я устал, меня выставляли. Дело в том, что все времена жизнь происходила не в квартирах, она происходила на улицах во дворах, и это продолжалось. Поэтому эти дворы были – почему я не вспоминаю свое детство как тесноту необыкновенную, хотя на маленьких площадях жило много людей – потому что эти дворы были продолжением твоего дома. Эти дворы, если говорить об Аэропорте, это потрясающий Тимирязевский лес, он же бывший Петровский парк, давно там не был, - легкие Москвы. Потом, впоследствии, Останкино, улица Академика Комарова, а там Ботанический сад. Ботанический сад был моим кабинетом практически, я туда ходил, сочинял для радио рассказы, для передачи «С добрым утром» - тесноты не ощущалось. Это сейчас бешеные, мне кажется, как человеку, который пережил это прошлое, сто парадных метров квартира кажется просто дворцом, а у многих есть такие квартиры, они в этом не видят ничего особенного. Я не говорю про Рублевку, это отдельный разговор.

Михаил Козырев: Я хочу вернуться к тому, что вы упомянули, что вам помог блат тогда устроиться курьером за счет преферанса. Но я еще прочитал какую-то фантастическую совершенно историю, как вас взяли в «Литературную Россию» не без помощи одного выдающегося деятеля культуры и искусства.

Лев Новоженов: Совершенно верно.

Михаил Козырев: Это расскажите, пожалуйста.

Лев Новоженов: Это другая история – это история знаменитого в то время, и сейчас о нем ходят легенды, горкома художников и графиков. Московский горком художников-графиков, который много лет возглавлял тот же мой отчим.

Фёкла Толстая: А вы не могли бы его имя назвать, потому что так много о нем говорите.

Лев Новоженов: Курочкин его имя, Курочкин Евгений Георгиевич .Царство ему небесное, его уже нет. Он тоже был персона довольно популярная. Так вот, этот горком графиков, который спасал художников, которые не были членами Союза художников, от выселения за 101 километр, как тунеядцев. Тут надо вспомнить, что была статья за тунеядство, я не знаю, вы помните, знаете? Нельзя было не работать, короче говоря.

Фёкла Толстая: Ну как же, достаточно вспомнить знаменитый суд над Бродским. Я хотела сказать, что по поводу художников.

Фёкла Толстая: Я историю хочу услышать обязательно, не забудьте историю!

Лев Новоженов: Нет-нет.

Фёкла Толстая: Просто маленькое-маленькое отступление. Я хочу сказать, что мои близкие друзья и родственники, можно сказать, у них дача на 101 км, знаменитый поселок художников Пески – знаете, наверное, который возник исключительно потому, что очень многие родственники сидели, и потом не имели права жить ближе, чем 100 км. И тогда основали художники такой поселок, дачный поселок.

Лев Новоженов: Было минус 5, минус 10 – ограничение права на жительства в определенных городах больших. Ну там, как это говорилось – это же вошло в пословицу – дали ему 10, и плюс 5 по рогам – было поражение в гражданских правах. В общем, нельзя было - если ты не работал, тебя высылали как тунеядца или судили. Но членство в творческом союзе давало тебе право не состоять на службе. Но были художники, очень трудно было поступить в Союз художников, или в Союз писателей. Это сейчас просто: за тобой ходят и говорят, не хотите вступить в Союз писателей или Союз художников? Это вообще, твой социальный статус вырастал несоизмеримо – творческие дома, материальная помощь и право нигде не служить. Еще право на дополнительную жилую площадь, потому что ты творческий человек, а творческому человеку нужен простор, воздух. Но были послабления какие-то, и создание этого горкома художников давало право, состоя в нем, в этом горкоме, тоже давало право не работать. Но туда было попроще вступить, но тем не менее тоже не так просто. Потом этот горком разрастался, и получил довольно большой авторитет, и многие из знаменитых потом художников, участников всяких подпольных выставок, в нем состояли. И этот горком разбух до того, что стал строить свои кооперативные дома. А проблема жилья - москвичей портил квартирный вопрос, и тогда продолжал портить. И вот возможность вступить в кооператив - художники зарабатывали, и могли себе это позволить, не все, но некоторые. И вот кооператив на Грузинской, в котором впоследствии жил Высоцкий, и где он и отдал Богу душу – он строился под патронатом горкома художников. И многие туда хотели попасть, а отчим мой был председатель горкома художников. И Михалков Сергей Владимирович, сын знаменитых режиссеров и целой плеяды артистов.

Фёкла Толстая: Отец знаменитых режиссеров.

Лев Новоженов: Да, прошу прощения, отец знаменитых режиссеров.

Фёкла Толстая: Ну если художника, тогда можно сказать – и зять знаменитого художника.

Лев Новоженов: Да, и зять знаменитого художника, и вообще, аристократ, советский аристократ, автор гимна – можно много о нем говорить – ходил туда пристроить свою любовницу (ну сейчас можно уже об этом говорить, дело прошлое, хотя что тут, ну свою метрессу, не будем слово «любовница», грубо).

Фёкла Толстая: Будем не по-русски, а по-французски говорить.  

Михаил Козырев: Вдруг зазвучало имя Михаила Владимировича Михалкова.

Лев Новоженов: Здесь нужно чуть-чуть назад вернуться, потому что после моей жизненной удачи потрясающей, когда я курьером попал в Вечернюю Москву, мне хотелось не просто бегать, как Ванька Жуков за водкой-селедкой и разносить контрольные полосы в типографию, а работать журналистом, печататься, и такое прочее. А дело еще, будучи курьером, я писал заметки какие-то, это позволялось. А хотелось уже в газете работать, уже получать зарплату, как корреспондент – моими первыми газетами были многотиражки: многотиражка «Московский водник», я там был оформлен как водитель электрокара судоремонтного завода – это называлось «подснежники». И первая серьезная уже газета «Литературная Россия», тогда довольно популярная, все-таки писательская газета, орган Союза писателей РСФСР. А туда я стал тыркаться, как сейчас бы сказали, тоже с помощью своей матери, а у нее подруга Александра Михайловна Пестунова, искусствовед, зав отделом искусствоведения «Литературной России», она меня рекомендовала (тогда с улицы было очень трудно попасть куда-либо ,впрочем, как и сейчас). Фекла, да? Как сейчас устроиться на телевидение? – Приехать в Останкино, постучаться в дверь и сказать " хочу работать на телевидении"? Возможно ли это?

Фёкла Толстая: Сейчас чуть-чуть легче, потому что можно какой-то написать свой текст. И по Фейсбуку кто-то увидит – просто связей в принципе между людьми стало больше – а ты читал, как талантливый парень из другого города написал?

Лев Новоженов: Не, ну тогда это было – нужно, чтобы кто-то тебя рекомендовал.

Фёкла Толстая: Вот это нашим слушателям любого возраста понятно – как по блату устроиться, это ясно.

Лев Новоженов: Александра Михайловна Пестунова – Царствие ей небесное, талантливая женщина очень, рекомендовала меня зав отдела информации Маргарите Николаевне Ломуновой. Не знаю, жива ли она, не уверен, все-таки возраст. И как тогда делалось – ну мальчик, хорошо, мальчик, мальчику 21 год, 22 – ну напиши, поезжай туда-то, поезжай, напиши про музей – есть там музей, «Литературная Россия», область интересов – искусство, литература. Ну одну заметку написал; вот там вечер в ЦДРИ, напиши информашечку, отчет – ну два раза, три, четыре – а хочется же в штат. А она мне говорит: "Лев, знаете, вы мне нравитесь, неплохо пишете – хотя, конечно, нужно вам свежее, тыр-пыр. Я бы вас с удовольствием взяла, но наш главный редактор" (а редактором был Поздняев такой, Константин Поздняев, если я имя не путаю, по-моему, Константин Поздняев – главный редактор, специалист по поэту Недогону, Алексей Недогон, автор поэмы «Флаг над сельсоветом», известный в литературных кругах человек, влиятельный, главный редактор «Литературной России»), она мнется: "Вот он не любит евреев". У него такой пунктик – не любит он евреев. При всем том, что евреи в газете работали, и ответственный секретарь - еврей, и зам главного редактора Григорий Куклис - еврей, но, тем не менее, главный редактор не любит евреев. Это обычный советский парадокс, с которым приходилось то и дело сталкиваться. Вот не принимают там евреев за физфак, но они там обязательно учатся. Они там есть в каком-то количестве. То же самое происходило в Соединенных Штатах Америки – там были двойные, после войны была процентная норма в университетах. И Оппенгеймер, один из отцов атомной бомбы, был евреем, и учился в университете на факультете, где чуть ли не он был единственным евреем. В Советском союзе.

Фёкла Толстая: А стандарт и норма именно для евреев была в Америке?

Лев Новоженов: Да, представьте себе – было ограничение, но, как правило, в элитные.

Михаил Козырев: Насколько неуютно чувствовал себя Оппенгеймер, если в результате родилась атомная бомба!

Лев Новоженов: Потом опять же, можно вспомнить имена Маккарти и охоту на ведьм и на коммунистов и на интеллектуалов, что практически это были синонимы; интеллектуал-коммунист-еврей – это было почти, и либерал – в общем, пятая колонна. Они же эту бомбу отдали русским практически бескорыстно. И у меня Фейсбук, напомнил, что я писал год назад – смешной у них прием, они выставляют, и я смотрю текст – еврей-коммунист, во-первых, изобрели атомную бомбу – построили, или симпатизирующие коммунизму, потом отдали ее русским, передали, а сейчас наваривают, зарабатывают на сериале про то, как коммунисты – сериал «Манхэттен», не знаете? Про то, как коммунисты. Но мы отвлеклись – и вот.

Фёкла Толстая: Константин Поздняев не хочет вас брать в штат.

Лев Новоженов: И вы, говорит, Лева, если у вас есть возможность, конечно, у ваших родителей, не у вас, какие у вас возможности – каким-то образом повлиять на решение главного редактора Поздняева, чтобы он вас все-таки взял, то тогда я вас возьму, а так – вы извините, ничего сделать не могу.

Фёкла Толстая: При этом надо напомнить нашим слушателям, что Лев Юрьевич сказал некоторое время назад, что отец говорил – я тебя на работу устраивать не буду.

Лев Новоженов: А это же отчим был уже.

Фёкла Толстая: А, здесь вступил отчим в дело.

Лев Новоженов: Он - председатель горкома графиков московского, который строит кооператив.

Фёкла Толстая: Вот слово «горком» никак, кроме горком партии, не ассоциируется, поэтому это надо отличать, что это просто комитет графиков-художников.

Лев Новоженов: Это профсоюзная организация практически. А Михалков хочет пристроить туда свою креатуру женского пола. И тут возникает такая связь, которой можно воспользоваться. И председатель кооператива, тоже художник.

Фёкла Толстая: Баш на баш такой.

Лев Новоженов: Да. Художник, Коневский у него фамилия, просто он напрямую позвонил Сергею Владимировичу Михалкову, герой соцтруда и прочее. Потом мне это передавали, этот звонок, как он происходил: Сергей Владимирович – я не пародист, я не люблю, когда рассказывают анекдот с акцентом грузинским, но я слегка намекну – чуть элегантно заикаясь. По-дворянски, я бы сказал, Сергей Владимирович звонит, а тогда манера такая была, всех на «ты» называли, партийная форма обращения. "Костя" , а все уже в таком возрасте.

Михаил Козырев: Это Михалков звонит Поздняеву?

Лев Новоженов: Да. – "Костя, ты что там, евреев, что ли, не берешь на работу?" Он говорит: "Да вы что, Сергей Владимирович!" А наоборот нельзя было, чтобы Поздняев сказал «Сережа» Сергею Владимировичу, я такого представить не могу. – "Что вы, Сергей Владимирович, у меня этот еврей, этот". – "Ну возьми еще одного жиденка, лодка не перекренится, много не будет". И в результате этого звонка я стал работать в серьезной писательской газете под названием «Литературная Россия».

Михаил Козырев: Судьбоносно!

Лев Новоженов: 6 лет, очень я благодарен этому периоду, у меня всегда была мечта, я хотел узнать, а как же пишут, как писать книги, рассказы, повести. Как они пишутся? И я подумал, что я попал как раз в такое место, где я как раз все узнал. Подсмотрю, подслушаю, потому что кругом писатели же, которые – газета писательская - они ходят по коридорам. И я к ним езжу, я беру интервью у Виктора Борисовича Шкловского, вообще я практически через одно рукопожатие общаюсь с Маяковскими или с поэтами Серебряного века. И там и началась моя – это было здание, Цветной бульвар, старое здание в конструктивистском духе, где располагалась и «Литературная Россия», и «Литературная газета» - а «Литературная газета - это о-го-го, это была лучшая газета Советского союза, ее ждала вся передовая интеллигенция, и по средам залезая в ящик – это был праздник. Моя жена, которая моложе меня на 9 лет, она тоже вспоминает, как они ждали эту газету, и как они ждали среду. И я там работаю, 6 лет. А потом, уже начав печататься на 16 полосе, клуб «12 стульев», я возомнил. Я решил, что я очень писатель – там 3 или 4 разка было напечатано - и я решил, что я уже писатель. Нафига мне работать? Писатель должен сидеть, в принципе, и сочинять – сочинять, сочинять, для вечности, для потомства.

Михаил Козырев: Творить.

Лев Новоженов: Да. И я ушел. Я одновременно ушел из газеты и от жены, потому что писатель обязательно должен уходить к новой жене.

Михаил Козырев: Музе.

Лев Новоженов: Да, потому что кто может еще вдохновить писателя, как не женщина? А постольку поскольку начинается новый этап в жизни, то и женщина должна быть новая, новая жена. И я ушел, и через небольшое время ушел из квартиры, от жены, с работы, и через какое-то время у меня появилась новая жена.

Фёкла Толстая: И новая работа.

Лев Новоженов: Она постепенно появилась, потому что писательским трудом я не в состоянии прокормить (еще же нужно было алименты платить, алименты платились 25% с заработка). А заработок это было что – гонорары. А жена – а гонорары были маленькие - жена говорила: "это слезы просто то, что ты мне деньги даешь".

Фёкла Толстая: Справедливо говорила жена.

Лев Новоженов: Да, и мне установили – была такая форма юридическая, «твердая сумма алиментов» - то есть независимо от заработка ты должен платить – тогда это было 30 рублей в месяц. Что равнялось четверти заработка в 120 рублей (это была средняя заработная плата по Советскому союзу.) А у меня никак не получалось 120, просто никак, а 30 рублей вынь да положь.

Михаил Козырев: Драматичный период жизни мы сейчас обсуждаем.

Фёкла Толстая: Как вам кажется, когда легче было расти и становиться человеком: когда мы росли, очень-очень массовое поколение послевоенных, людей, родившихся в 46 году, или сейчас, вашим детям, вашей дочери, уже в постсоветское время?

Лев Новоженов: Мне трудно отвечать на этот вопрос, потому что мне трудно взглянуть на это глазами человека, который растет сейчас. Моя дочь почему-то жалуется, говорит: "Я, мое детство было таким бесцветным, я ничего не могу вспомнить такое особенное". Я говорю: "Как? Твое детство было бесцветным? Ты что! В Англию посылали, туда-сюда, круизы, за границу – твое детство было бесцветным?" Ну ей, конечно, виднее, но мне не на что жаловаться - я прожил, и продолжаю проживать интересную жизнь, у меня все разнообразно, полное всяких приключений, взлетов, падений, трагедий, любвей, дружб. Просто спасибо и на этом. Я в следующем году, если доживу, исполнится 70 лет, а у нас какой средний возраст жизни? По-моему, 67.

Фёкла Толстая: Да, к сожалению.

Лев Новоженов: Так что и спасибо за все! Конечно, хотелось бы, чтобы денег было больше, но сколько есть – и за это спасибо. Конечно, в меня кто-то может бросить камень: "Лев Юрьевич, вам просто повезло!" И я не буду отрицать этого. Конечно, мне везло во многих отношения, я вообще фартовый. Я поигрывал в карты, и, к сожалению, я никогда не уходил с выигрыше, потому что мне было неинтересно взять и уйти с выигрышем, мне было интересно играть дальше. Так что я не могу определенно ответить на этот вопрос. У меня есть внучка, у меня есть две машины, внучка, дочка, сын в Америке.

Фёкла Толстая: Мне нравится, что две машины ловко затерялись в ряд людей.

Лев Новоженов: У меня есть жена – строгая, жесткая, но хорошая, потому что она мой собеседник и лучший помощник во всех начинаниях. А так, чтобы все было идеально – и умная, и готовила, и сексуальная – даже если есть что-то одно, то скажите и за это спасибо, потому что бывает так, что ни то, ни другое, ни третье зачастую. Поэтому мне все нравится, и это тоже причина упрека:" Лев Юрьевич, как вам все может нравиться, ведь столько вокруг несправедливости, и то, и это, посмотрите" И действительно, я еду на такси, а у меня водитель, сюда такси меня привезло- спасибо радиостанции «Серебряный дождь» - водитель все время жаловался. Он говорил: "Зачем здесь копают?" А я вот был сейчас на Волоколамке, там тоже все – а я еду, и мне все нравится. Ну копают, ну бывает – я тоже не люблю пробки. Позавчера моя жена попала в аварию на Можайской. Говорит – я тут ДТП, авария небольшая. – Как небольшая? – Да один пенс – пенсионер – въехал мне в зад, на страшной скорости. Я говорю – на какой машине он ехал? – На Ниве – на страшной скорости он ехал! Я говорю – на Ниве, на страшной скорости.

Фёкла Толстая: Лев Юрьевич, что про вашу внучку – что, вам кажется, от чего ее нужно оберегать, а что ей в этой жизни, при нынешнем гигантском выборе всего (воспитания, образа жизни), что ей как-то предоставлять, на что ее внимание обращать?

Лев Новоженов: У нас единственная проблема самая главная - я думаю, не у нас одних- это война, постоянная борьба это с мультфильмами, это страшная напасть.

Михаил Козырев: Есть такое, могу подтвердить.

Лев Новоженов: Это постоянный отъем iPhone, компьютеров – но это же невозможно все время отнимать? - А вот у Оли Галя, а у нее iPhone6. Я говорю – это их дело, родители, никого не хочу обижать, но ненормальные родители, ну подарили iPhone.

Фёкла Толстая: Сколько лет человеку?

Лев Новоженов: 10 лет, да и у 6-летних уже есть, кто может себе позволить. Несется на велосипеде с iPhone – ну они могут хоть 20 штук себе iPhone купить, мы этого себе позволить не можем. Но не только потому, что не можем позволить. А принципиально категорически против, чтобы у ребенка был iPhone. Дешевенький телефон в школе, чтобы можно было связаться – и это проблема. Но она все равно умудряется, она пользуется, где-то вничью она пользуется – разрешают 15 минут, ну благодаря моей жене. Конечно, проще – можно подарить ребенку iPhone, и вообще можно уходить из дома, и быть спокойным, что застанешь дитя на том же самом месте с iPhone, где ты ее оставил. Но нужно читать, нужно заниматься языком, нужно заниматься спортом. Это тяжелый труд, и спасибо, что большую часть этого труда несет моя жена, потому что у нее хватает воли на это. А во всем остальном это просто радость, и еще новая радость, положенная человеку в возрасте – еще раз пережить детство в лице своих внуков, и просто это когда звучит детский голос. Мы собираем на субботу-воскресенье и все летние каникулы, этот колокольчик в доме звенит, вдохновляет, радует, и свидетельствует о том, что жизнь прожита тобой не зря, что вот есть еще другая жизнь, которую ты дал.

Михаил Козырев: Спасибо вам огромное за то, что пришли.


  Видеоверсию эфира можно посмотреть на TVРадио 




В эфире: Музыка
00:00 - 04:00