Никита Высоцкий о великом поэтическом даре Владимира Высоцкого и музее памяти

Выпуски программы «Отцы и дети» / 28 ноября 2016

«Ты приходишь в музей с вопросом. И вот на любой вопрос музей должен дать ответ. Но вопрос должен быть сформулирован человеком. Когда человек идет «Слушай! Музей! А про что? А давай!», он ничего там не получит. В музее сейчас пытаются адаптировать разные технологии выставочные, дело хорошее, музей должен быть современным. Но если у человека нет вопроса, он, придя куда угодно, получив любой аттракцион, сделавшись частью какой-то игры, я убежден, что он выйдет ни с чем». 

IMG_5064.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели радиостанции «Серебряный Дождь», в эфире очередная передача из цикла «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая:…и Михаил Козырев. Вы, наверное, уже не первый раз слушаете нашу программу, мы приглашаем людей нам интересных, расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении, потом перекидываем мостик на следующие поколения. И с удовольствием представляю Вам сегодняшнего нашего гостя – Никита Владимирович Высоцкий.

Михаил Козырев: Директор государственного музея имени Владимира Семеновича Высоцкого.

Фекла Толстая: Культурного центра и музея.

Никита Высоцкий: Центра-музея.

Михаил Козырев: Добрый вечер, Никита Владимирович!

Фекла Толстая: Особая история, согласись! Потому что, мне кажется, что у каждого человека, который в нашей культуре существует, у него есть свой собственный Высоцкий и свое собственное отношение с Вашим отцом. И потом, трудно, наверное, задавать Вам вопросы, потому что Вам их задают про отца каждый день в огромном количестве.

Никита Высоцкий: Я привык.

Фекла Толстая: Мы хотели начать с детства Вашего отца и спросить, насколько Вы хорошо себе представляете это детство и знаете ли Вы о нем из его каких-то рассказов и впечатлений или потом уже, как директор музея, изучая…

Никита Высоцкий: Я знаю, скорее, уже действительно потом. Вообще он очень неохотно – это мне говорила и мама моя, и многие его знакомые – рассказывал о своем детстве. Не потому, что оно было несчастливое, но вот, может быть, из-за того, что там были определенные драматические достаточно ситуации в его семье: его родители развелись, и он жил как бы на два дома, мама вышла замуж, у него совсем не сложились отношения с ее мужем, и отец женился, но там как раз было все хорошо, у него были очень хорошие отношения с мачехой, с Евгений Степановной Лихалатовой. И вообще это была война, это была эвакуация, это было послевоенная его жизнь, около трех лет, в Германии в городе Эберсвальде в оккупационных войсках вместе с отцом. То есть вот так, чтобы он взахлеб рассказывал какие-то истории анекдотические или, наоборот, поучительные нам с Аркадием – такого не было. И все, что я знаю, я знаю, скорее, от его близких, от его друзей и от тех, кто рос вместе с ним.

Михаил Козырев: Я абсолютно согласен с тем, что часто формулируют совершенно разные люди о том, какой уникальной достоверности был талант у Владимира Семеновича, и как он умел передавать психологию какого-то своего очередного персонажа в песнях, при этом не испытав это на собственной шкуре. Так люди поражаются, что никогда он не сидел ни в каких лагерях, но абсолютно точно зековские образы, не воевал, не летал в истребителях. Откуда у него такое было глубокое понимание психологии людей на войне?

Никита Высоцкий: Думаю, что от природы, от Господа Бога. Это его дар, это удивительно. Наверное, он не единственный, кто обладает даром настолько вживаться в других людей: это свойственно актерам хорошим, я думаю, что можно и найти авторов, которые делают то же самое. Вообще хороший писатель не всегда отстранен от персонажей.

Михаил Козырев: Но кто о войне ему мог рассказывать?

Никита Высоцкий: Конечно, это близкие его отца, это огромное количество людей, которые прошли войну и которых не надо было искать с микрофоном или с тетрадкой, записывать за ними. Потому что они были везде, потому что инвалиды искалеченные пели в поездах, на вокзалах, попрошайничали на улицах, выпивали за столиками во дворах или на праздники надевали ордена, и их оказывалось очень много. И все эти люди могли рассказать, и главное – они-то рассказывали то, что они видели и чувствовали. Наверное, его дар в том, что он впитывал это, у него были открытые уши, глаза и душа, и он это впускал в себя.

Михаил Козырев: То есть получается такое знакомство с войной через одно рукопожатие непосредственно с теми людьми, которые были очевидцами.

Никита Высоцкий: Да, с очевидцами, с участниками. Ну, в каком-то смысле он сам тоже. Я повторяю, он родился в 1938 году, то есть он помнил войну по-детски, он не мог это анализировать, но он помнил, он видел, как плакали люди, когда кто-то погибал, он видел, как боялись в Москве, когда Москва вот-вот должна была быть сдана, шло дело к этому. Они успели уехать в такую закрывшуюся калитку с матерью в эвакуацию, за Урал. Я говорю, объяснить это невозможно, потому что миллион его сверстников были рядом и имели такие же возможности видеть и слышать, но ему было дано это еще через себя пропустить и потом воплотить. Это касается не только войны, это касается самых разных профессий, людей, самых разных Вань-Мань у телевизора, прекрасных артистов (его посвящение великому Енгибарову, скажем). И он входил в суть чужой совершенно профессии, чужой жизни, чужой души. Думаю, что это талант, это от Бога и это необъяснимо. Рационально, во всяком случае.
IMG_5079.jpg
Михаил Козырев: Вспомните, пожалуйста, Вашу бабушку со стороны Владимира Семеновича Высоцкого. Меня сильно впечатлило то, что она писала Вам открытки за него.

Никита Высоцкий: Она была человеком, так скажем, старорежимным, она 1912 года рождения, дочь крестьян, которые от голодухи ушли с Тульской области в Москву, детей было пятеро, она была не самая младшая, еще был младший брат, который погиб в первые часы войны, его тоже звали Владимир, Володя. И было еще трое старших – две сестры и брат. Они очень непросто жили, родители умерли достаточно молодыми людьми. Я не говорю, что вся история Высоцких – это такое несчастье, но, в общем, жили тяжело, и она вот из-за того, что, с одной стороны, что-то в ней было такое патриархальное, крестьянское, а, c другой стороны, семья не сложилась, она очень ценила родство. Для нее были важны люди: даже внучатый племянник – это был родственник, причем близкий. Она старалась всегда сов семи поддерживать отношения. А отец был человеком достаточно занятым, день Рождения у меня 8 августа, летом, когда все в отпусках, а дети в пионерских лагерях или на дачах, и она просто вместо него шла на почту и посылала. Если помните, тогда можно было взять открытку, там сколько-то открыток есть на почте с разными картинками - она мне посылала с цветочками – и набрать телеграмму именно на такой открытке, тебе такую же приносили туда, где ты был. И она набирала: «Никита, будь большим, слушайся старших, хорошо учись. Твой папа». Это было очень трогательно. Несмотря даже на свой возраст, я понимал, что это не столько мой папа, сколько моя бабушка, которую я тоже очень любил и, в общем, радовался ее поздравлениям тоже. Другое дело, могло быть так, что была телеграмма как бы от папы, а потом с большими сумками каких-нибудь подарков, продуктов появлялась она. То есть она, вероятно, успевала сделать сначала телеграмму, а потом приехать меня поздравить.

Фекла Толстая: А что дарил папа?

Никита Высоцкий: Он очень хорошо умел одаривать, и не только нас с братом. Огромное количество людей вспоминают с удовольствием, с каким-то теплом, потому что он делал как-то это действительно искренне, ему хотелось, чтобы человеку было хорошо: он не дарил дежурных подарков. Валерий Сергеевич Золотухин, его товарищ и мне тоже очень близкий человек, до конца дней своих для него одной из самых ценных вещей была куртка кожаная, привезенная ему отцом в середине 1970-ых годов из Франции. Помимо всего прочего, это была дорогая вещь, и он ее носил и был счастлив. Он многим что-то мог с себя снять, отдать. И потом Казанский Костя рассказывал, как они ходили по магазинам, и он сметал с полок целенаправленно – это для такого-то, это для таких-то, а это для детей. Единственное, я довольно крупны был, такого роста, как сейчас, с 12 лет, и он в меня не попадал, а в Аркадия попадал с размерами. У Аркадия часто было два комплекта, а я быстро рос, у меня ноги торчали из джинсов, которые он привозил. Дарил прекрасные игрушки.

Михаил Козырев: Джинсы по тем временам – это же круть.

Никита Высоцкий: Все, что он привозил оттуда, было заметно сразу. Он потрясающе умел делать, искал, находил то, что было популярно среди детей: индейцы, ковбои, здесь их невозможно было достать, были, в основном, оловянные солдатики, которые мне тоже нравились, но он привозил мне, зная, что я это очень люблю, книжки и всякие фильмы. У меня, наверное, были в Москве лучшие. Он ходил, выбирал, у него на это всегда находилось время. В нем было такое странное сочетание такой взрослости, силы, у него и песни такие брутальные, и сам он такой мужчина, мужик, и такой абсолютной детскости. Я был с ним в «Детском мире» и видел, как он ходит, все это рассматривает. Он нам с братом дал по червонцу на разграбление «Детского мира». Это очень большие деньги были по тем временам. И у него и глаза светились, ему все это нравилось. Наверное, это можно объяснить тем, что жили достаточно бедно, и вещи друг от друга передавались, и донашивали многократно, и игрушки. Бабушка рассказывала такую историю, что они когда вернулись из эвакуации в квартиру на 1-ой Мещанской, это же реальный адрес – «Дом на 1-ой Мещанской», это дом, где он вырос, рядом с Рижским вокзалом, сейчас этого дома нет, прямо напротив церкви, которая стоит там. И они вернулись, а соседи некоторые оставались в Москве и сожгли все, что можно было сжечь, потому что надо было греться как-то. И для него была главная потеря: у него была лошадь такая на колесиках, и он ехал, ребенок, и помнил как-то вот, хотя совсем был маленький, и говорил про нее. Приехал – а ее нет. Сожгли вместе с книжками. Я думаю, что еще и поэтому у него получалось. Не знаю, мне хочется думать, что поэтому, а не потому, что было много денег. Но в конце жизни у него была возможность просто дарить подарки.

Фекла Толстая: Получалось дарить подарки и попадать.

Никита Высоцкий: Да, чтобы это было и дорого, и нужно. Мы с точки зрения игрушек, книжек и одежды не терялись.

Михаил Козырев: Про велосипед я хотел услышать.

Никита Высоцкий: Про велосипед реальная история, но она не моя. Я много тренировался, спортом занимался, иду уставший с тренировки, смотрю, сидит мой старший брат Аркадий, а у него велосипед, он сидит то ли тряпкой его протирает, велосипед «Украина». И почему-то у него еще шапка такая грузинская из войлока. Я думаю: «Чудо какое-то, может, я перетренировался или что». А у нас был один велосипед на двоих, мы по очереди катались, ну и другим давал ребятам, и он проехал, Аркадий увидел велосипед, и они тут же сели в машину, он дал ему эту шапку, наверное, и тут же купил велосипед, и мы были просто… Ну, таких велосипедов, во всяком случае, у нас во дворе, не было ни у кого. Велосипед «Украина»,как сейчас помню. По-моему, 55 рублей о стоил.

Михаил Козырев: Хороший способ для повышения самооценки.

Никита Высоцкий: В этом не было купечества, в этом было что-то другое. Радость от чужой радости.

Фекла Толстая: Как поменялось Ваше отношение к отцу за те 20 лет, что Вы работаете в музее? Появилось ли у Вас больше вопросов про него? Или, наоборот, сложился образ, и он отличается от того, когда Вы просто были его сыном?

Никита Высоцкий: Самое сложное в том, что со мной происходит именно в этой должности, это то, что тот образ, который был, и он есть – иногда, проснувшись ночью, я его вспоминаю таким, каким я его видел – он начинает смещаться, меняться под воздействием чужих рассказов или моих собственных операций памяти. Да, конечно, я знаю о нем гораздо больше, и, конечно, мое отношение к нему неизменно хорошее, но оно другое: мне кажется, я лучше его понимаю, тем более, сейчас я уже почти на 10 лет старше, чем он был, когда умер. Но самое в этой работе – что ты работаешь директором центра-музея Высоцкого будучи его сыном, и ты теряешь вот это собственное его тогдашнее непосредственное восприятие, что, в общем, жалко. Конечно, детские воспоминания самые сильные и, кстати, для человека творческого – а я себя считаю человеком творческим и не только, я разными вещами занимаюсь – очень важны эти детские ощущения. Важно ощущение, как тебя взял на руки отец или как тебя за руку ведет мать. Это очень важно. И это уходит, потому что замыливается: когда ты трешь и трешь, и трешь, получается дырка, к сожалению. Но нет, ничто не уходит, не проходит: то, что было, иной раз проснешься, вспомнишь и видишь. У меня последний раз было очень острое ощущение: вдова дальнего родственника отца моего, Павла Леонидова, он эмигрировал и умер в Америке, она прислала мне записку, которую хранила с 1971 года, которую мой отец и ее муж написали ей, когда она родила сына. Рукой отца написано, как он ее поздравляет, какие-то теплые, хорошие слова, и это как-то так по-настоящему: человек хранил многие-многие годы, ушел, а она хранила. И ни одной складки нет на бумажке – судя по всему, человек аккуратный. И вот она отдает это тебе, а очень много мне отдали текстов, его рукой написанных, сдали на государственное хранение, это не наше теперь. И вот вдруг, а рукописи имеют какое-то магическое свойство – что-то шух! – и какая-то пелена с глаз. Она подарила это мне, я отдам в музей на хранение, пока вот держусь, не отдаю. Иногда эта же работа, эта же жизнь помогает какие-то шоры убрать из глаз.
IMG_5068.jpg
Михаил Козырев: Никита Владимирович, я хочу задать Вам серьезный вопрос, по поводу которого сам переживал последние годы. Когда я влюбился в песни Высоцкого, а это случилось с дисков «Мелодия», дома у нас даже несколько было бобин, я очень хорошо помню 1980 год, день, когда его не стало. Я любил, в первую очередь, песни, поскольку я не видел его на сцене никогда, потом уже увидел какие-то записи. И первая ассоциация, которая возникала с фамилией Высоцкий – это песни. Что произошло сейчас? Я разговаривал с некоторыми представителями молодого поколения: первая ассоциация, которая возникает, это, может быть, еще песни или «Место встречи изменить нельзя, но вторая, моментально, наркотики. И это произошло точно после выхода фильма «Высоцкий, спасибо, что живой». Я был обескуражен этим, потому что это такая буквально первая возникающая у них ассоциация. В моем возрасте вообще такой темы даже е было. Когда-то мама сказала: «Да, я слышала, что он болен сильно, алкоголем болен». Как Вы относитесь к этому? Есть ли у Вас такое ощущение, что эта ассоциация прилипла? И стоило ли делать этот фильм ради такого результата?

Никита Высоцкий: Во-первых, я не считаю, что это единственный результат. Я думаю, что специальных замеров никто не делал. Точнее, делали, и они как раз говорят несколько о другом, о другой функции очень важной, которую этот фильм выполнил в социуме, потому что он миллионы молодых людей, которые, в общем, прошли мимо и его голоса, и его записей, и мимо настоятельных рекомендаций старшего поколения «Возьми, почитай, послушай», он повернул миллионы этих людей к Высоцкому. И вот это точно правда. Вторая ассоциация – наркотики… Я коротко вам расскажу на эту тему такой анекдот из моего детства. У меня был приятель, очень хороший парень, и он часто ходил ко мне в гости. Нам было лет по десять. Он подходит ко мне и говорит: «Пойдем в другую комнату». У нас была своя комната, а у родителей своя. Я говорю: «А что такое?». «Там баба голая», - говорит он. Я не могу понять, про что он говорит. Он меня ведет, а там стояла книжка Боттичелли, у мамы на полке, «Выходящая Венера», действительно обнаженная. Понимаете? Высоцкий не наркоман, а Венера – не голая баба. Если у кого-то от этого фильма остался именно такой след, я слышал такие слова, это проблема этих людей, а не проблема Высоцкого и не проблема автором фильма. Я вас уверяю, фильм про другое: это история цены, которую он заплатил за свой дар, история его мужественного отношения к себе и, в общем, это история победителя. Это история создания стихотворения, он, правда, из той поездки, за год до смерти, вышел с тем текстом, который звучит в конце.
Фекла Толстая: У меня вопрос к Вам как к директору. Как Вам кажется, меняется ли от времени образ Высоцкого, понимание Высоцкого? Что Вы хотите, чтобы люди выносили из музея? Вот пришли, осознали – и что?

Никита Высоцкий: Я считаю, что музей нужен не для просвещения, он нужен для уже просвещенных.

Фекла Толстая: То есть не знакомиться с Высоцким, а приходить его понимать?

Никита Высоцкий: Да, приходить, когда ты уже что-то слышал, ты уже читал, может быть, посмотрел фильм и тебя какие-то смутные чувства одолели. Ты приходишь в музей с вопросом. И вот на любой вопрос музей должен дать ответ. Но вопрос должен быть сформулирован человеком. Когда человек идет «Слушай! Музей! А про что? А давай!», он ничего там не получит. В музее сейчас пытаются адаптировать разные технологии выставочные, дело хорошее, музей должен быть современным. Но если у человека нет вопроса, он, придя куда угодно, получив любой аттракцион, сделавшись частью какой-то игры, я убежден, что он выйдет ни с чем. Другое дело. Но это отдельный разговор о том, как надо работать с детьми, допустим. Да, детей надо заинтересовать, да, что-то надо им дать такое манкое, чтобы он захотел это нарисовать, уйдя из музея.

Фекла Толстая: А что Вы детям о Владимире Семеновиче рассказываете?

Никита Высоцкий: Существуют детские экскурсии, и они сложные. Вот у меня совершенно невероятно владеет этим моя мама, Людмила Владимировна. Она работала долгое время в музее, сейчас она не работает, достаточно далеко ездить ей сложно. Но она делала это невероятно. Во-первых, у нее ни одна экскурсия не повторялась. Во-вторых, она их собирала не как строгая учительница и не как аниматор, а какой-то своей почти детской уверенностью, что то, что она скажет – это очень нужно. Знаете, есть такие заводилы дети, которые говорят: «Сейчас будем играть!», и в какую-нибудь ерунду, но ему верят дети. Тут очень важна фигура экскурсовода, но все экскурсоводы этому учатся, все через это проходят. И, конечно, детям надо дать ощущение того времени, ощущение времени военного, детства Высоцкого, найти какие-то параллели в его жизни или в каких-то его строках с их реальной жизнью. Для этого надо их чувствовать. Не существует методики для все, но, думаю, любая работа с детьми – это собственная искренность, потому что они фальшь считывают. Они просто начинают в тебя плеваться из трубочки. И второе: это соединение, суметь прокоммуницировать человека маленького, но такого же человека, с тем, что ты любишь. Наверное, это банальность, так все говорят. Но не у всех получается.

Михаил Козырев: Я, читая в различных воспоминаниях о Владимире Семеновиче, всегда был потрясен той скоростью, с которой протекала его жизнь. И в связи с этим я хотел бы, чтобы Вы вспомнили, по-моему, Вы каким-то образом пожаловались или посетовали, что он мало времени с Вами проводит, и он сказал: «Приезжай ко мне с утра, проведем день вместе».

Никита Высоцкий: Это было года за 1,5-2, как он умер. Я у него сидел, был хороший вечер. И у него такая была - «Звони», «Заходи» вместо «До свидания, сынок». И я вдруг надулся, говорю: «До тебя не дозвонишься», что было правдой, он много дней мог не быть дома, уехать куда-то, не подходить к телефону, отключал его, когда работал. И он сказал, чтобы я приехал к нему, причем как-то очень рано. И говорит: «Приходи, посмотри, как я живу». Причем он это сказал не доброжелательно вроде «Вот, сынок, я поведу, я покажу тебе». Довольно резко сказал. А у меня еще экзамены какие-то были, я, в общем, совершенно не собирался на следующий день приходить. Но пришлось. И я пришел такой сонный, он уже опаздывал, сунул мне какой-то бутерброд, я его доедал уже в «Мерседесе», мы поехали. И, действительно, я увидел, из чего состоит его жизнь. Он не хвастался, но, наверное, его задело, ему не понравилось мое высказывание. Мы были в куче мест. В какой-то момент он оставил меня на премьере «Принцесса Турандот», я посмотрел премьеру, он куда-то умчался, потом в какой-то банк менять деньги, получать какие-то разрешения, потом у него был концерт. У него были съемки, не было воды горячей, мы кипятили воду, он там приплясывал, кому-то успевал звонить, я ему сливал воду. И быстро-быстро, много-много. Странное вот это ощущение, что мне в нем нравилось, что нравилось многим: у него все получалось. У него разрешилась ситуация с валютой, он все сделал, что нужно, по этим бумажкам, он опоздал на съемку, но все было хорошо. И было очень смешно, позвонила ассистент, а я взял трубку. Он говорит: «Если позвонят, скажи, что я поехал на съемку». И она кричит: «Владимир Семенович! Мы здесь! Уже все, ну как же? Где же?». Я говорю: «Папа поехал…». «Какой папа? А, Владимир Семенович, вот он-вот он». Он вошел в павильон просто. Он снимался в «Маленьких трагедиях». И у него все получалось хорошо. Он успевал мне поставить, я вот тогда послушал «Старманию», почему-то любил эту рок-оперу, пока он что-то делал по дому. И потом уже я от него просто отвалился, потому что надо было учиться. Нет, я сказал, что понял, мне больше не надо. И уехал.

Фекла Толстая: Было ли что-то, тогда Вы осознавали или сейчас, глядя с сегодняшнего дня назад, Вы это видите – что он от вас, сыновей своих, хотел? У него была какая-то программа воспитания?

Никита Высоцкий: Я это всегда говорю, но люди как-то неправильно понимают: он не был создан для семьи. И этот союз, который был с Мариной, - это не семья. Поэтому он так долго и просуществовал. Это какое-то партнерство. Они любили друг друга, но они жили порознь, у каждого была своя какая-то биография и творческая, и человеческая. У каждого была своя страна, кроме всего прочего, хотя они часто съезжались. Он не семейный человек. Я думаю, что тогда было принято, и вряд ли он был исключением… Если сейчас спросить у родителей, чего они хотят от своих детей, они ответят: «Пусть он будет успешным». Это сейчас главная ценность. А раньше кого ни спроси - и это было, наверное, правильно, я не говорю, что это было лучше или хуже – говорили «Пусть будет, кем захочет. Кем угодно, но пусть будет хорошим человеком». Я думаю, для него это было важно.

Фекла Толстая: А как, он считал, этого достичь?

Никита Высоцкий: Он иногда вмешивался, иногда очень неуклюже: набегу, он мог не разобраться в ситуации. Иногда он был, на мой взгляд, абсолютно прав по отношению ко мне и к брату моему. Его принцип был – сам. Есть проблема – решай. Когда я заболел, никто не мог понять, что со мной происходит. И он вдруг позаботился: он поднял всю Москву на уши, в течение двух дней я ездил по всем институтам медицинским с кучей светил, он везде меня таскал, его знакомые меня возили. И нашли, в чем проблема. Меня положили, сделали сравнительно небольшую операцию, небезопасная была ситуация. То есть, когда было надо, он бы не уронил рояль, он бы нас не упустил. А так – сам отвечай за себя.
IMG_5099.jpg
Михаил Козырев: Я помню, что Вы описывали очень сильное впечатление, когда впервые попали в театр на его спектакль и увидели его на сцене. Любой артист, как я понимаю, выходит на сцену, чтобы отдавать. Но есть среди артистов категория, которая наполняется энергией от зала. И вот чем ее больше, тем больше крылья вырастают за спиной. Владимир Семенович был какого типа: ему важно было отдать, выдать все, что накопилось, или он подпитывался энергией от песенных своих выступлениях и в театре от спектаклей?

Никита Высоцкий: Опять же – вопрос к нему. Он говорил, что после «Гамлета» до середины ночи не может заснуть. То есть он вроде бы отдал, а у него продолжается какое-то движение внутреннее. Он, конечно, получал от зрителей: и от публики, и от стола, который там сидел и слушал его. Было несколько случаев, когда он пел, а я был один в комнате. То есть вроде как для одного, еще и для маленького. Он получал аплодисменты, восторг, признание. Люди бросались и благодарили, говорили какие-то хорошие слова и энергетически, наверное, его подпитывали. Но, в общем, его способ жить и способ работать на сцене в том числе – он затратный, причем жутко затратный. И то, как он писал. Это было всегда с максимальным напряжением, он не изображал это напряжение, он не накачивал себя: он, наоборот, его сдерживал, чтобы оно не мешало ему играть, чтобы не пропало ни одно слово. Он иначе не мог.

Фекла Толстая: Как Вам кажется, когда легче или труднее становиться хорошим человеком, взрослеть: когда Ваш отец взрослел, в послевоенные годы, или сейчас?

Никита Высоцкий: Я думаю, сравнить невозможно, и никто никогда не измерит, но по-настоящему момент взросления сложен и для каждого человека – другое дело, что многие остаются все равно инфантильными – он сложен и, как мне кажется, неповторим. Поэтому нельзя сказать, что раньше было сложнее. Раньше было по-другому. Хотя хочется сказать, что, наверное, вот этим, с гаджетами, должно быть легче. Им не легче. Но только взрослеть.

Михаил Козырев: То есть не важно, какое время на дворе?

Никита Высоцкий: Я думаю, что все примерно так отвечают, - важно. Важно. И то, что время разное. Да, соотношение добра и зла, наверное, всегда одинаковое, но вот этот вот момент, когда тебя отпускают, а родители нас рано или поздно отпускают, когда мы перестаем быть детьми, мы повзрослели или нет. Это очень тяжело, это всегда стресс. У меня два старших сына и младшая дочь, которой еще предстоит взрослеть. Но это непредсказуемо, родителям страшно, и это неповторимо. Это еще одно рождение, рождение чуда. Сложный вопрос, предупредили бы, я что-нибудь придумал бы короткое. Я считаю, что нам, взрослым людям, которые уже повзрослели, легче, чем тем, кому это еще предстоит.

Михаил Козырев: Спасибо большое. Это программа «Отцы и дети», Никита Владимирович Высоцкий был сегодня у нас в гостях.
  • Маруся
    Маруся
    https://www.youtube.com/watch?v=chXvl0ZmZX8
    02.12.2016 23:57
  • Виктор
    Виктор
    Заработок от 3OOO рублей в день Все узнаете тут https://goo.gl/QPsr6V
    04.12.2016 21:36


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
07:00 - 13:00
Расписание эфира на сегодня