Рустам Ибрагимбеков

Выпуски программы «Отцы и дети» / 25 апреля 2016

"Сегодня – культ денег. Маленькие дети уже сосредоточены на том, как заработать деньги – и будучи ребёнком, и потом. Конфуций сказал: «Выбери себе дело по душе, и ты ни дня не будешь работать, потому что вы будете заниматься любимым делом». Вот и я говорю: «Сперва найдите, чем вы хотите заниматься. Вот нам с братом, дядей Максудом, повезло: мы занимаемся тем, что нам нравится, а нам за это платят деньги – это замечательно. Тратить жизнь просто на зарабатывание денег? У вас – единственная жизнь, это грех.

2S229028.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, драгоценные слушатели Серебряного дождя, в эфире наш цикл «Отцы и дети». Меня зовут Михаил Козырев, сегодня я буду один, без Фёклы; но, если вы уже слышали про то, как мы ведём этот цикл, и чего пытаемся добиться, то вам и так всё понятно. Если же вдруг случайно включили в первый раз, то: мы приглашаем потрясающих гостей в эфир и в основном беседуем с ними об их детстве, об их родителях, о том, как они, собственно, стали теми, кем стали; и потом, конечно, расспрашиваем ещё и об их собственной семье, детях, внуках. Я с удовольствием сегодня представляю вам своего гостя, человека, фильмы по сценариям которого видели мы все: это потрясающая галерея, начинающаяся с фильма «Белое солнце пустыни», это фильмы режиссёра Никиты Михалкова «Урга-территория любви» и «Утомлённые солнцем», это фильм Сергея Бодрова «Восток-Запад», фильм Романа Балаяна «Храни меня мой талисман»... Все эти сценарии принадлежат перу одного и того же человека – писателя, сценариста, драматурга Рустама Ибрагимовича Ибрагимбекова. Добрый вечер, Рустам Ибрагимович!

Рустам Ибрагимбеков: Добрый вечер.

Михаил Козырев: Спасибо за то, что приняли приглашение и пришли. Давайте расставим точки над «i» в вашем имени, потому что звучит оно следующим образом: Рустам Мамед-Ибрагим-оглы Ибрагимбеков. Вот как к вам правильно обращаться?

Рустам Ибрагимбеков: Правильно обращаться «Рустам Ибрагимович». Вы мне напомнили этим вопросом одну занятную историю. Я кончал Бакинский индустриальный институт, и у нас преддипломная практика была во Львове. Мы на машине одного моего сокурсника, на «Москвиче», выехали и поехали во Львов через всю европейскую часть России. По дороге машина поломалась в Белгороде, мы вынуждены были остановиться, надо было на ночь устроиться в гостиницу – и вот, мы пришли в местную гостиницу. В советское время – вы вряд ли помните – с гостиницами всегда были проблемы: не только в Москве, но и в любом городе. Нам сказали, что мест нет, и почему-то именно мне было поручено вести переговоры. Наконец я её убедил, и она сказала: «Ну, хорошо, я вас отправлю, у нас на путях стоит поезд, который мы используем как гостиницу, там вас примут». Стала меня записывать, и, когда я сказал своё имя, сказала: «Рустам, Мамед... Что, у тебя три батька, шо ли?» Я говорю: «Нет, один. Это просто такое двойное-тройное имя; вот знаете, такой был писатель – Эрик-Мария Ремарк? Вот у него тоже было двойное имя». Она как-то вяло отреагировала на Ремарка, потом позвонила куда-то и сказала: «Слушай, сейчас я тебе... Приехали тут четыре грузина: Хананзон, Поляков, Бройт и Ибрагимбеков – устрой их, пожалуйста». Это – свидетельство того, что в те благословенные времена никто не придавал значения национальностям, и все мы проходили – два еврея, русский и я, азербайджанец – как грузины.

Михаил Козырев: Как ещё раз набор фамилий был?

Рустам Ибрагимбеков: Бройт, Хананзон, Поляков и Ибрагимбеков.

Михаил Козырев: Прекрасная история! Так двойное имя было у вашего отца – Мамед-Ибрагим?

Рустам Ибрагимбеков: Мамед-Ибрагим, да. А «оглы» – это приставка «сын».

Михаил Козырев: А я думал, что это как бы окончание отчества.

Рустам Ибрагимбеков: Это значит «Мамед-Ибрагимов сын», но у меня в паспорте Мамед-Ибрагимович. В азербайджанском паспорте – «оглы», а раньше же был единый паспорт, там было написано «Мамед-Ибрагимович».

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, что значит «настоящий бакинец»? Я как-то прочёл у вас в интервью размышления о том, насколько изменился Баку с поры вашего детства, молодости, так вот, что такое «настоящий бакинец»? И можете ли вы, не зная, откуда родом человек, с первых же слов узнать в нём своего земляка?

Рустам Ибрагимбеков: Я уже начал отвечать на этот вопрос, потому что эти четыре студента из индустриального института и представляли Баку того времени: Хананзон, Бройт, Поляков и Ибрагимбеков. Это был поразительный по своему национальному коктейлю город, причём это была, по крайней мере, 150-летняя работа истории. Туда приезжали в связи с открытием нефтяных месторождений люди с разных сторон и России, и заграницы. Кто-то уезжал, кто-то оставался – то есть, это была очень тщательная работа, которая привела к тому, что образовалось поразительное по близости мышления, восприятия мира, сообщество бакинское, в котором азербайджанцы моего поколения составляли примерно половину, а другую половину составляли люди разных национальностей. И вот этот коктейль и придавал Баку удивительное, колоритное очарование, потому что мы одновременно впитывали то, что давала сама земля – традиции народа и так далее; и вместе с тем мы были открыты для всего мира. Отсюда и понятие «бакинства», «бакинизма» – мы друг друга узнаём. Это довольно грубоватая шутка, что воры и гомосексуалисты узнают друг друга сразу. Так вот, бакинцы тоже узнают друг друга сразу после нескольких минут разговора, потому что это, во-первых, определённый говор, независимо от национальности, определённые интонации, как бы чисто ни говорил человек по-русски.

Михаил Козырев: Мелодика речи? Как её охарактеризовать?

Рустам Ибрагимбеков: Ну вот я не знаю, следите за тем, как говорю я, и вы рано или поздно уловите что-то, несмотря на то, что я полжизни уже провёл в Москве. Так что, «бакинство» – это не столько географическое понятие, сколько географически-мировоззренческое. И поэтому Баку сейчас очень изменился – я не могу сказать, что он стал хуже – это просто другой город, в котором до сих пор живёт, допустим, 40 тысяч армян, большое количество русских, людей других национальностей... Но азербайджанцы, коренное население, составляют, я думаю, процентов 70-75. Это всё равно не мононациональный город, но, тем не менее, большое количество, эти 25% – а уехало гораздо больше! Вместо них приехали жители Азербайджана, потом, большое количество беженцев, в связи с армяно-азербайджанским конфликтом. Это люди, которые только-только приспосабливаются к жизни в большом городе, это происходит, собственно, и в Москве, и во многих других городах – это современная тенденция, что много приезжих. Нужно время, ещё некоторое количество десятков лет, чтобы они стали новыми бакинцами.

Михаил Козырев: Вот Рубина, по-моему, Дина Рубина описывает...

Рустам Ибрагимбеков: Дина Рубина описывает Ташкент, который, по её сочинениям, предстаёт городом, чем-то похожим на Баку, но, тем не менее, это всё-таки не Баку. Ташкент – более восточный город, а Баку – город более европейский: это связано с тем, что он действительно находится в европейской части бывшей Российской империи. И, с другой стороны, люди, которые приезжали в Баку на протяжении столетий, они больше приезжали из европейской части.

Михаил Козырев: Вы обозначили, что нефть была ключом, магнитом, который притягивал людей?

Рустам Ибрагимбеков: Нефть в первую очередь, затем революция, потому что большое количество людей – профессура очень высокого уровня из Петербурга и Москвы – двинула на юг, надеясь как-то отсидеться, и осели в Баку. Война – во время войны приехало большое количество людей, которые бежали от немецкой оккупации. Эти три этапа и сформировали Баку моего времени, Баку 60-х годов. Мне кажется, это лучшее время Баку, потому что мы достигли в этой национальной мозаике наибольшей гармонии. 60 на 40 – это то, что мне кажется правильным для большого города.

Михаил Козырев: Идеальное соотношение?

Рустам Ибрагимбеков: Да.

Михаил Козырев: Отец ваш был профессором искусствоведения?

Рустам Ибрагимбеков: Нет, это ошибка.

Михаил Козырев: Неправильно...

Рустам Ибрагимбеков: Дело в том, что я ленюсь, я ничего не исправляю, а пишут обо мне бог знает что – я ни разу не вмешался и с интересом наблюдаю за этим. Отец мой был географом, одним из старейших географов Азербайджана. Вообще, конечно, хотя не очень этично так себя характеризовать, но семья была достаточно интеллигентная: папа получил образование в Москве, дядя мой, его брат, был выдающийся психолог мирового уровня, мама была студенткой моего отца. Вот, например, что отличает то, что Баку – это азербайджанский город? Несмотря на то, что она вела себя с ним, когда это было необходимо, весьма решительно и категорично, она с ним говорила на «вы», всю жизнь. Причём, когда они переходили на азербайджанский, этого не было. И папу это страшно раздражало, потому что она его ругала и называла на «вы». Он говорил: «Ну, хотя бы не называй меня на «вы», если ты меня обвиняешь во всех грехах!»

Михаил Козырев: Это было как: «Вы опять оставили чашку на столе?»

Михаил Козырев: Нет, это было более серьёзно: «Вы опять выпили больше, чем нужно» – потому что папа любил застолья, и у нас часто бывали гости, и он сам любил ходить. Родня была большая, а помимо этого, у него был такой, очень устойчивый круг друзей-собутыльников. Это перешло ко мне: я продолжаю дружить с людьми, с которыми вырос на одной улице, с которыми учился. Сейчас нас осталось человек 7-8, это люди широкого возрастного диапазона: значительная часть из них старше меня, и время от времени мы слетаемся с ними в разных городах мира, в Нью-Йорки, в Тель-Авиве... Последнее время только не в Баку – до этого раньше часто в Баку, в Москве. И проводим замечательно время. Я всё время думаю, что же нас объединяет: потому что никаких деловых отношений – мало того, все знают недостатки друг друга! Предположим, когда мы сидим в Нью-Йорке у одного моего замечательного друга, которому уже 85 лет – он профессор американский, а когда-то бакинский – и кто-то встаёт, идёт за маслом, а он бросается за ним, и тогда человек, прилетевший из Тель-Авива (но азербайджанец), он мне говорит: «Он хочет двинуть нам старое масло!» Он беспокоится, что тот возьмёт свежее масло! А когда они возвращаются, и мы продолжаем, есть, он говорит про этого человека, Тофика Мирзоева из Тель-Авива: «Смотри-смотри, он опять руками лезет в общую тарелку!» То есть, все знают недостатки друг друга и при этом связаны, съезжаются, пролетают полмира, чтобы провести неделю, десять дней вместе. Причём это действительно очень мощное застолье, потому что они продолжают все, включая меня, достаточно хорошо и крепко пить, не пьянея, что очень важно, и мы улетаем в какое-то алкогольное пространство, которое раскрепощает мозги абсолютно. И много воспоминаний, а самое главное – мы с полуслова понимаем друг друга, в принципе, не надо ничего объяснять, это очень важно. Когда этот вот мой приятель приехал в Америку, с ним приехал его сын, который сейчас замечательный, преуспевающий стоматолог – лечит всю ООН. Когда я у него спросил: «Ну как тебе здесь?» Он ответил: «Ну, всё хорошо, но вот юмор другой – они не понимают моих анекдотов». Есть вот такие вещи, понимаете.

Михаил Козырев: Мы с моим другом Алексом Дубасом, который тоже ведёт программу здесь, на Серебряном Дожде, делали спектакль с разными историями и пришли к выводу, что причина этого непонимания в том, что мы выросли на других мультфильмах. Ну, то есть, мультфильмы же очень сильную закладывают систему координат в детстве. Мы выросли на «Ёжике в тумане», на «Ну, погоди!», а они – на «Морячке Папае», например, или на «Книге Джунглей». То есть, совершенно на другой, «диснеевской» анимации. Это такой вот получается водораздел, и самым чувствительным оказывается, конечно, юмор.

Рустам Ибрагимбеков: Потом, у нас часто юмор имеет социальные источники, которые им совершенно непонятны. Я помню, к нам приехали ребята... сейчас… у меня время от времени вдруг выпадают какие-то имена... Юмористы, знаменитые, выдающиеся – один из них умер, другой ещё жив.

Михаил Козырев: Наши, отечественные?

Рустам Ибрагимбеков: Да, наши.

Михаил Козырев: Карцев и Ильченко?...

Рустам Ибрагимбеков: Да! Карцев и Ильченко.

Михаил Козырев: Ну, потому что у них был дуэт – Тарапунька и Штепсель.

Рустам Ибрагимбеков: Я пригласил их к себе домой после концерта, и пришёл мой дядя, они очень остроумно шутили, я был в восторге. А потом я у него спросил: «Ну, как тебе?» Он сказал: «Ты понимаешь, в чем дело: это не Джером и Джером, это – юмор социальный, а люблю юмор, который смешон сам по себе, не опирающийся на некий социальный опыт». Поэтому очень часто нашим юмористам довольно сложно за рубежом: они ориентированы на русскую аудиторию.

Михаил Козырев: Да, как-то Михаил Михайлович Жванецкий сказал…

Рустам Ибрагимбеков: Кстати, в тот вечер был и Жванецкий...

Михаил Козырев: Он рассказывал нам, как он поехал на гастроли: его концерт, его вечер, заключался в том, что он в течение полутора часов безуспешно старался рассмешить переводчика. Потому что если его не рассмешить, то всё равно не дойдёт до зала смысл! Я думаю, что, наверное, это удивительный дар, и восхитительные минуты вы описываете: когда люди вот так разбросаны судьбой, и такие чистые, не заинтересованные ни в чём, кроме человеческого общения!

Рустам Ибрагимбеков: А состав какой: американец Эмиль Лев, и Евдаев Нурик, из Тель-Авива прилетел Тофик Мирзоев, из Баку два человека: я и Рафик Гусейнов, из Санта-Барбары Евгений Попов, русский – то есть, опять-таки, видите, абсолютный интернационал.

Михаил Козырев: Мини-Баку!

Рустам Ибрагимбеков: А вы знаете, для того, чтобы изучить состав воды в море, совершенно необязательно исследовать всё море, достаточно исследовать одну каплю. И вот мы являемся той каплей, по которой пока ещё можно судить о том, что такое было Баку моего времени.

Михаил Козырев: Поделитесь, пожалуйста, рецептом застолья – что за блюда на столе? И мой следующий вопрос, конечно, будет связан с тем, что вы пьёте?

Рустам Ибрагимбеков: Знаете, я шутя говорю, что я пью всё, включая политуру. А на самом деле я очень большой любитель водки и виски, но если есть хорошее вино… Тем более что одно время у меня был – он сейчас тоже есть, но он заброшен – виноградник, и я сам делал очень хорошее красное вино, шардонне. Застолье бывает самое разное: мы очень любим возиться с мясом и готовим разные блюда из мяса; очень любим японскую кухню. И, когда мы собираемся в Нью-Йорке, чаще всего мы или идём в хороший японский суши-бар, или же привозим домой. Дело в том, что люди, придающие большое значение застолью, довольно избирательны в отношении ресторанов. Когда мы съезжаемся где-то, где мы не очень хорошо ориентируемся, мы предпочитаем сами готовить дома из того, что мы знаем. Тем более что это продолжается по многу часов, иногда это продолжается сутки! У нас есть один приятель, Рудик Ованесов, и, когда мы собирались у меня в Баку (а с моего балкона открывается потрясающий вид на Каспий и восходящее солнце), он ни разу не увидел рассвет с моего балкона. Просто он засыпал и уезжал к себе в три часа ночи, то есть, не выдерживал. А мы продолжали и утром ехали – это была традиция – ехали на хаш: это блюдо, которое готовится из говяжьих ножек, оно доступно и в Москве, очень много заведений. Вы не слышали о такой еде?
2S229033.jpg
Михаил Козырев: Чудодейственный антипохмельный суп! Я даже один раз пробовал – Сталик Ханкишиев готовил.

Рустам Ибрагимбеков: Да, он его описывает. Я сам этот суп с удовольствием варю и часто приглашаю на него. Сейчас, когда мы съезжались в Баку, мы шли в какой-то ресторан, нам хорошо известный. А есть ресторан, куда мои друзья ходят практически каждый день, он называется «Белый город», там замечательно готовят, а потом уже это где-то продолжается. Вот сейчас я был неделю в Баку, в связи с очень печальными событиями: я потерял брата Максуда, выдающегося писателя, и прилетал туда на похороны. Обратил внимание, что эта группа моих друзей продолжает почти каждый день ходить в этот ресторан «Белый город».

Михаил Козырев: Я напомню нашим слушателям, что у меня сегодня в гостях Рустам Ибрагимбеков, сценарист, драматург и – опять-таки я могу ошибаться, поскольку все то, что о вас написано, вами собственно не исправлено – я нашёл такой факт, что Максуд первым начал писать, и свой первый роман написал в 13 лет.

Рустам Ибрагимбеков: Это правда, он писать начал раньше потому, что он, во-первых, старше меня на 4 года, а во-вторых, гораздо способнее. Его способности проявились очень рано, он начал писать романы в 13-летнем возрасте, стихи до 20 лет. А потом стал, мне кажется, очень замечательным прозаиком, и оказал на меня довольно большое влияние, поскольку я по образованию технарь. Я долго и довольно успешно занимался наукой, заканчивал аспирантуру в одном из лучших кибернетических институтов мира. У нас в фойе вместо Ленина висел плакат со словами великого Норберта Винера, основателя кибернетики: «ИАТ (институт автоматики и телемеханики) – институт, ничем не уступающий по существу Массачусетскому Технологическому». Это действительно был потрясающий институт, закончил я там аспирантуру, и параллельно поступил на высшие сценарные курсы, под влиянием Максуда, написал специально несколько рассказов для поступления. То есть, мне уже было 22 года, а он начал гораздо раньше.

Михаил Козырев: Рустам Ибрагимович, первый ваш рассказ, опять-таки по фактам, которые я обнаружил, назывался «Хлеб без варенья». И он каким-то образом провалялся сначала, а потом-таки был опубликован: что это за история?

Рустам Ибрагимбеков: История простая: в семье было настолько высоко уважение к слову написанному, что когда отец мой был дома, я его видел почти всегда в одной позе – он лёжа читал. Вот он вставал, если надо было, брился, душился мамиными духами, потому что своих у него не было, и отправлялся в гости. А дома он всегда читал. У нас такой библиотеки, как сейчас водится, громадной, дома не было, но был книжный шкаф, в котором были собраны любимые книги – в основном мамины. Папа вообще всё художественное не очень любил: он даже, когда громко играла музыка, воспринимал её как шум и просил сделать потише, потому что музыка ему мешала. Он читал больше литературу биографическую, специальную... А мама выросла на такой, добротной литературе, как выросли все дети. Она 15-го года рождения, то есть ещё какие-то послереволюционные порядки существовали. И она любила всю классику, в смысле, детскую классику, приключенческую литературу, и всё это у нас было дома: Фенимор Купер, она любила Вальтера Скотта, Гюго, Бальзака – это всё то, что было обязательным чтением. Я потом обнаружил среди многих наших интеллектуалов, что они читали Пруста или Ницше, но не читали Джека Лондона – а это, как ни странно, непоправимо! То есть, если ты вовремя не прочитал всё это, то, как бы много информации ты ни собрал, но вкус вырабатывается всё-таки в эти юные годы.

Михаил Козырев: Это очень любопытная мысль: вы считаете, что, пропустив вот этот период упоенной, романтической литературы, про приключения...

Рустам Ибрагимбеков: Включая Лермонтова, Пушкина, понимаете? Это прозу я имею в виду. Я не большой был поклонник поэзии, но прозу, и пушкинскую, и лермонтовскую, обожал.

Михаил Козырев: Так почему это пагубно для будущего человека интеллектуального труда? Вот вы говорите, что люди могли читать Кастанеду, Пруста, Ницше, но если этот пробел существует, то почему он невосполним? Чего не хватает: связей каких-то логических?

Рустам Ибрагимбеков: Вкуса! Потому что вкус вырабатывается в детстве. И потом, я знаю очень много выдающихся критиков, которые не могут отличить хороший фильм от плохого. Они его анализируют по косточкам, они разбираются с концепциями, предъявляют очень серьёзные и обоснованные претензии автору – но они одинаково глубоко и серьёзно обсуждают и плохую картину, и хорошую. Потому что не очень отличают. Это как отсутствие музыкального слуха: трудно быть хорошим музыковедом и знать всё, но при этом не очень любить музыку?

Михаил Козырев: Мы остановились на вашей библиотеке, на вашем шкафу и на том, что обязательно должно было быть дома.

Рустам Ибрагимбеков: Почтение к слову написанному было столь велико, что я и подумать не мог, что сам могу что-то написать. Но очень любил кино и, естественно, много читал. Брат и тогда был человеком гораздо более дерзким, поэтому, значит, он как бы преодолел это, а уже мне он помог преодолеть эту робость. И первый рассказ я написал, уже будучи дипломником индустриального института, причём в семье все считали, что брат мой – человек с явно выраженными способностями в области художественно-гуманитарной, а я – технарь, и я долгое время действительно успешно занимался наукой. Тем не менее, я написал рассказ на основе того, что видел собственными глазами. Дело в том, что я родился перед войной, в 39-ом году, я – ребёнок войны и видел всё, что творилось во время войны и до войны. Поэтому одно из воспоминаний связано со страшными очередями за хлебом в 46-ом году. Поразительно то, что мой брат прошёл очень серьезный путь развития: от первых, довольно симпатичных, но наивных рассказов, до потрясающей повести «И не было лучше брата», одного из самых сильных прозаических произведений, которые я читал в своей жизни вообще. А я, как начал писать вполне профессионально, так на этом уровне и пишу: я имею в виду качества литературно-прозаические. Естественно, с возрастом я становлюсь человеком более осведомлённым, и это отражается на том, что я пишу. Но качество, ткань, оно примерно такое же. Так вот, я написал, этот рассказ, послал его в журнал «Юность», они его прочли и ответили мне: «Мы обычно не отвечаем нашим авторам»…

Михаил Козырев: «Рукописи не возвращаются и не рецензируются».

Рустам Ибрагимбеков: Да. «Но вы, с нашей точки зрения, человек способный. До «Юности» вы недотягиваете, но пишите». Я собрал своих друзей, показал им письмо «Юности». Рассказ они слушать не стали, сказали, что это всё забавы, и я его забросил в ящик стола. И как-то на него наткнулся мой брат, отдал в газету «Молодёжь Азербайджана», и его напечатали. Тогда я понял, что я что-то могу, и уже потом, учась в аспирантуре в этом потрясающем институте, я ходил на просмотры – мой брат учился на высших сценарных курсах – а это было уникальное совершенно заведение, где показывали фильмы, которые нигде увидеть было невозможно. Я ходил на эти просмотры, проникал туда правдами и неправдами, и решил, что и мне самому есть смысл поступить. Написал несколько рассказов для поступления, поступил, они очень удивились. Потом, я помню, приезжал мой двоюродный брат, и мы зашли с Максудом на курсы, и мой брат, шутник, сказал: «Мы вот подготовили третьего брата, он тоже будет выступать!» Те замахали руками: нет, хватит, хватит нам Ибрагимбековых!

Михаил Козырев: Клан такой!

Рустам Ибрагимбеков: Значит, я параллельно учился в аспирантуре и на курсах, что было очень уместно, поскольку у меня уже был ребёнок, нужны были деньги, и я сочетал приятное с полезным, получал две стипендии и жил припеваючи.

Михаил Козырев: А насколько, могу я вас спросить, вот эта техническая, кибернетическая сторона вашего образования, пригодилась вам в литературном творчестве? То есть, то, что вы – технарь изначально – это вы оцениваете как «плюс»? Что это даёт?

Рустам Ибрагимбеков: Огромный плюс! Значит, у меня два преимущества перед моими друзьям и коллегами-кинематографистами российскими. Всё то, что они любят и знают, всё, что их трогает, трогает и меня. Я люблю русскую народную музыку, я знаю достаточно хорошо литературу российскую и так далее. И всё это – не просто знания на уровне тех, кто читал Пруста, это всё впитано мною. Но одновременно я знаю и получаю удовольствие от мугама и от неких притч восточных, от многого восточного, что им недоступно, потому что это требует определённой культурной подготовки. А я вырос в этой среде, и это тоже во мне. Ну и потом, большинство из них при слове «интеграл» или «дифференциал»...

Михаил Козырев: Падают в обморок!

Рустам Ибрагимбеков: Падают в обморок! А это мир, который, как бы, для меня так же близок и знаком, как и мир кино, литературы и театра, это некое расширение восприятия мира. С другой стороны, наука и искусство – это два разных способа познания мира, и есть некие пограничные зоны, где они достаточно приближаются друг к другу. И я, интуитивно начав с оптимизации процессов нефтедобычи, пришёл к оптимальному поведению группы объектов, независимо от того, люди это, животные или какие-то машины. То есть я разрабатывал оптимальное с точки зрения какого-то избранного критерия поведение этой группы, с тем, чтобы они могли, взаимно уступая и договариваясь, добиваться общего, лучшего результата. Вот это очень мне помогло потом. Я вам расскажу очень забавную историю: я уже написал сценарий «Белого солнца пустыни», и ещё было два фильма. Например, очень важный для меня был фильм «В одном южном городе», который расколол общественное мнение республики буквально на две части: одни считали, что это клевета на народ и нашу жизнь, другие – что это начало нового кино... А я продолжал заниматься наукой, но довольно пассивно. Кстати, как-то один институтский товарищ меня спросил: «Что-то мы с тобой не встречаемся?» Я ответил: «Ну, это естественно: ты в рестораны не ходишь, а я – в библиотеки, поэтому редко встречаемся». Так вот, однажды я в ресторане встретил бывших сотрудников своего института, ИАТа, и они сказали: «Мы приехали на Всемирный симпозиум по иерархическим системам управления. Но вот большой конфуз: устроители – Всемирная ассоциация Академии Наук СССР и Академии Наук Азербайджана – а от Азербайджана нет ни одного доклада! Может быть, ты сделаешь доклад?»

Михаил Козырев: Это сколько остаётся до симпозиума?

Рустам Ибрагимбеков: Это за полтора месяца до симпозиума. Единственное, они извинились, сказали, что труды уже собраны, и поэтому издать не смогут, но они знали мои работы и знали, что я довольно долго занимался иерархическими системами. И вот на этом самом симпозиуме доклад мой начинался так: «Работа оператора, управляющего колонной каталитического крекинга и работа драматурга, пишущего сценарий, очень похожа, потому что и то и другое – иерархическая система. Сценарий этой иерархической системы построен на особого вида эпизодах, и связи между эпизодами такие: каждый предыдущий эпизод влияет на последующий, а последующий на предыдущий уже не влияет. То же самое – в колонне каталитического крекинга – это нефть, которую подогревают, и она в газообразном состоянии начинает подниматься и оседает на тарелках. Это иерархическая система, и, в зависимости от того, какой там будет режим, образуется и то, что происходит на последующих тарелках, и отражается на первой». И дальше – огромная система доказательств этого, и так далее. Так вот, мало того, что я сделал этот доклад, так, когда меня спросили, как меня представить, я сказал: «Член союза кинематографистов Рустам Ибрагимбеков». Это был единственный доклад от Азербайджана, помимо этого, его всё-таки издали.
2S229040.jpg
Михаил Козырев: Потрясающе, я ни разу не слышал такую аналогию о том, как похож сценарий на колонну каталитического крекинга (есть! я это произнёс)! Вот мы только что говорили о том, насколько технический аспект может систематизировать, что ли, и показать с другой стороны литературную работу. А вот если вернуться к другому аспекту, который вас отличает от ваших, как вы говорили, друзей-драматургов: вот эти фольклорные истории. На каком языке в семье говорили больше? На азербайджанском или на русском?

Рустам Ибрагимбеков: Примерно одинаково. Когда приходили гости-азербайджанцы, естественно, разговор шёл на азербайджанском, когда приходили гости других национальностей – на русском. В семье значительную часть разговоров мы вели на русском, и, в общем, то, что я пишу в основном на русском, связано именно с этим. То есть я формировался, скорее, в стихии русского языка. В Азербайджане – всего три великих драматурга за всю историю. Это Мирза Фатали Ахундов, который жил во времена Пушкина и написал стих на его смерть, драматург, который написал несколько потрясающих пьес в двадцатые-тридцатые годы. Затем – человек, живущий уже в конце девятнадцатого века – начале двадцатого – Джалил Мамедкулизаде, у которого тоже три великих пьесы, и, как ни странно, великий композитор Узеир Гаджибеков, который написал либретто к своим опереттам. Одну из них вы наверняка знаете, это «Аршин мал алан», все о ней слышали, её ставили в Голливуде, а второй образ, менее известный – это Мешеди Ибад, образ такого «мольеровского» уровня. Никто в азербайджанской литературе не смог создать такой характер, какой создал вот этот композитор. Далее есть некоторое количество драматургов и сценаристов, которые никакого влияния на меня не оказали. Но как бы сама среда, в которой я вырос, она формировала меня как человека, и, конечно же, влияла на мои вкусовые приоритеты в литературе в театре и в кино. Но дело в том, что автор же – человек зависимый! То есть, в советское время – а сейчас тем более – ты приносил сценарий, его читали и говорили: «Хороший сценарий. Но нам нужно не это, а вот это». И ты должен был возбудиться на то, что предлагают тебе – потому что если ты не возбуждаешься, ничего не происходит, ты должен сделать это своим. Это мучительный процесс, также это происходит и во взаимоотношениях с женщинами. Поэтому это всё было достаточно сложно. Но тогда мы имели дело с системой, жёсткой идеологической системой, в которой было большое количество людей – тайных агентов настоящего искусства, которые всячески поддерживали писателей, по возможности здесь в Москве. Поэтому неслучайно большое количество так называемых «русскоязычных» писателей, да и не русскоязычных, получали поддержку именно в Москве. В республиках они сталкивались с принципом «был большим католиком, чем папа Римский». В Москве было посвободнее, поэтому и Фазиль Искандер, и Олжас Сулейменов, и Чингиз Айтматов, и мой брат – с десяток людей получили путёвку в Москве.

Михаил Козырев: Это понедельник, как обычно, у нас – очередная передача из цикла «Отцы и дети». Сегодня у меня в гостях – драматург и сценарист, автор сценариев к картинам, которые горячо любимы всеми вами: это и три фильма Никиты Михалкова, и фильм Романа Балаяна, и знаменитый «Белое солнце пустыни» – Рустам Ибрагимбеков. Рустам Ибрагимович, я хочу уточнить у вас – опять-таки осторожно, понимая, что не все факты могут соответствовать действительности – какую-то удивительную историю про то, как ваша мама писала письмо Сталину?

Рустам Ибрагимбеков: Сейчас, я обязательно вам расскажу, история действительно занятная, но хочу внести одну поправку, вернее, одно уточнение. Три фильма Никиты Михалкова по моим сценариям… к «Утомлённым солнцем-2» я не имею никакого отношения. То есть, мы остановились на «Утомлённых солнцем-1».

Михаил Козырев: То есть, ни «Предстояние», ни «Цитадель»...

Рустам Ибрагимбеков: К этим фильмам я не имею ни одного отношения.

Михаил Козырев: Я не знаю, радует меня это или огорчает... Я очень сложно отношусь к Никите Сергеевичу Михалкову и к его творчеству. У меня самые сильные впечатления кинематографические связаны с его многими картинами, но эти две последних части меня, можно сказать, обескуражили. Хотя я думаю, что должны пройти годы, и ещё раз нужно их пересмотреть. Такой шквал критики, который обрушился на эти две картины, мне даже показался каким-то безжалостным по отношению к режиссёру, но хочется понять, как это всё к этому вот пришло? Но это я всё сказал в ответ на ваше уточнение.

Рустам Ибрагимбеков: Понятно, я своего мнения высказывать не буду, но это, несомненно, выдающийся режиссёр и потрясающий актёр, и работа с ним доставила мне огромное удовольствие. Мы проработали достаточно долго, и могу вам сказать, что это было соавторство абсолютно равное, на бумаге – то есть бывают случаи, когда режиссёр приписывает своё имя только потому, что он снимает картину. Мы писали по-честному, правда, последнее слово на стадии сценария было за мной, и я, улыбаясь, ему говорил о том, что «на экране сделаешь так, как ты считаешь нужным, а за текст на бумаге отвечаю я, поэтому будет вот так». Поэтому надо отдать ему должное: он соглашался, поэтому эти тексты существуют, они добротные. Должен вам сказать, что вообще отношение к сценариям как к литературе, которое царило в те времена, когда я начинал в этой профессии, сейчас себя изживает. Сейчас это уже некая протокольная запись тех событий, которые происходят на экране, и сценарий сам по себе уже не представляет никакой художественной ценности.

Михаил Козырев: Отдельно, как литературное произведение.

Рустам Ибрагимбеков: Да. В то время как мы продолжаем – таких сценаристов моего поколения ещё несколько человек. Это знаменитая русская школа сценария, которая отличается от традиционной голливудской, где всё-таки к этому относились более серьёзно, или от итальянской, предположим. Ведь были написаны великие сценарии в Италии, но они тоже создавались в расчёте на то, что их особенно читать не будут – и часто это запись того, что происходит на экране.

Михаил Козырев: Ну, это не совсем точная формулировка: это же экран следует за написанным словом. Вы имеете в виду, что в той школе не было отношения к сценарию как к отдельному литературному произведению, которое может иметь самодостаточную судьбу?

Рустам Ибрагимбеков: Да.

Михаил Козырев: Но Тонино Гуэрра, например, как раз...

Рустам Ибрагимбеков: Тонино Гуэрра – великий поэт, замечательный прозаик и так далее, но всё то, что он придумывал для кино, делалось в большом коллективе. Ведь, допустим, когда он работал с Феллини, то кто-то придумывал сюжет, кто-то занимался разработкой диалогов, кто-то занимался философией, и так далее.

Михаил Козырев: Я не знал, я первый раз слышу это!

Рустам Ибрагимбеков: Не слышали? 5-6 человек. И в результате создавалось великое произведение, но не литературное. В то же время то, что писали Габрелович, Каплер, это такое, первое поколение наших замечательных сценаристов и потом их последователей – это была литература. Такого рода сценарий – это действенная, событийная литература, в которой есть все то, что нужно для сценария. И вот, например, один из моих первых сценариев – я уж не говорю о «Белом солнце пустыни», который опубликован – а к фильму «В одном южном городе» это была повесть «9-я Хребтовая», опубликованная в журнале «Дружба Народов». Она появилась на свет раньше, чем фильм, и вызвала огромное количество дискуссий. Там всё один к одному то, что есть в сценарии, но больше!

Михаил Козырев: Я вам должен сказать, что моя мама покойная, будучи режиссёром-документалистом... Просто, как ремарка: я целый месяц отдыхал с Габреловичем, я был с ним знаком – ну, мне было лет шесть! Но у нас дом был набит кинолитературой, и в том числе, вот этот Альманах «Киносценарии», который в детстве, подростком, я просто читал. Многие фильмы невозможно было посмотреть, но сценарии-то были в этих сборниках! То есть это отношение к сценарию как к литературе – у меня оно задалось от мамы.

Рустам Ибрагимбеков: В глубоком детстве я читал, школьником – у соседа была неплохая библиотека – чаплинские сценарии, он тоже их писал. Вуди Аллен, по-моему, записывает их, его сценарии тоже с удовольствием читаешь.

Михаил Козырев: Коли мы уже заговорили об этом, мне очень интересны ваши ощущения от совместной работы. Например, многие актёры совершенно упоительно рассказывают о Михалкове на площадке. Олег Евгеньевич Меньшиков, с которым я дружу, говорит, что никогда в жизни не наслаждался так на площадке, как с Михалковым. Каков он в работе над сценарием? И точно так же я хотел бы услышать, каков Роман Балаян в работе над сценарием, чем они отличаются?

Рустам Ибрагимбеков: Значит, Роман Балаян, как бы, в работе над сценарием всё-таки принимает меньше участия. На стадии придумки, истории мы всё проговариваем, а потом я всё записываю! Точно так же однажды я делал сценарий с Георгием Данелия – то же самое, мы всё придумывали вместе, был такой фильм «Анна» по нашему общему сценарию, а записывал я. А с Михалковым – нет, он, в отличие от меня, очень любит писать. И поэтому по утрам он рано вставал, а я на даче жил на втором этаже и поставил жёсткое условие, что раньше двенадцати я не начинаю. И даже если мне нечего было делать, я лежал, думал и так далее.

Михаил Козырев: Понятно, вы сова.

Рустам Ибрагимбеков: Нет, он тоже поздно ложился, просто он спит пять часов в сутки, а мне надо минимум восемь. Поэтому тут было небольшое расхождение.

Михаил Козырев: За исключением тех вечеров, которые вы встречаете со своими друзьями! Когда в разных уголках мира встречаете рассвет!

Рустам Ибрагимбеков: Ну, даже если я ложусь в два, то всё равно я свои восемь часов беру. Ну, а он с утра вставал, писал очень много. Вот мы писали через эпизод: один эпизод – я, второй эпизод – он. Оба уже придуманы, просто он записывает один, я – другой. Если эпизод, написанный мной, примерно по размеру занимал у меня три страницы, у него – восемнадцать. Я, в основном, потом занимался тем, что вычёркивал.

Михаил Козырев: «Вычищали» Михалкова? Вы можете вспомнить в «Утомлённых Солнцем -1», например, какая сцена прописана таким образом вами, а какая – его?

Рустам Ибрагимбеков: Нет, но я вам скажу другое: вот есть написанный с его участием сценарий. Мы приходим на площадку, и вдруг он начинает придумывать уже на площадке. Дело в том, что он как бы замечательно пишет в пределах эпизода. То есть, я выступал больше как ...

Михаил Козырев: Как объединительный вектор, как стержень, философия...

Рустам Ибрагимбеков: А уже, когда доходило дело до записи эпизодов, тут он мастер. Вот, например, сцена с Меньшиковым: когда он приехал, играет на пианино, там есть домработница, которую играет Крючкова. И вот он придумывает: ни с того ни с сего лезет на кукушку эту и говорит: «Проверь здесь пыль и скажи ей, что, мол, вот, не вытираешь пыль». Это придумано на площадке. То есть, этого в сценарии не было, и масса таких придумок была: уже на площадке, уже исходя из конкретных обстоятельств актёров и так далее.

Михаил Козырев: Но это играет на пользу фильму, по вашим ощущениям?

Рустам Ибрагимбеков: Конечно, конечно. Это обогащает картину, потому что он всё равно остаётся, как музыканты говорят, «в квадрате» – не уходя никуда. Балаян доставляет ещё больше радости актёрам, потому что Михалкова немножко побаиваются, а Балаян – это друг, брат. Но побаиваться Михалкова начали в последнее время.

Михаил Козырев: Да, это знаменитый эпизод в фильме «12», когда Миша Ефремов уходит в запой и из-за этого вся съёмка тормозится. И он, наконец, приходит с похмелья на площадку, Михалков его прижимает в угол и говорит: «Да ты до смерти моей нигде сниматься не будешь!» На что Миша отвечает: «И долго вы протянете, Никита Сергеевич?»

Рустам Ибрагимбеков: Я не знал этой истории, замечательная! Нет, было время, когда он приезжал из-за границы и привозил замечательные блюда с морепродуктами для группы... А потом он стал как-то более суровым, особенно на самых последних картинах. А Балаян – это праздник для актёров. Я вам честно скажу, я не очень активно участвую в съёмках. Я работаю много с режиссёрами на монтаже, а так приезжаю просто в своё удовольствие. И поскольку у Балаяна снимались два человека, с которыми я был дружен, Абдулов и Янковский, то, значит, это превращалось в нечто похожее на мои встречи с друзьями детства. Поэтому я с удовольствием приезжал на съёмки у Балаяна. Балаян тоже придумывает очень много, импровизирует. Он вообще мастер импровизации.

Михаил Козырев: Вы на этапе написания сценария пишете образ, уже зная с режиссёром вместе, что вот этот будет Абдулов, а вот этот – Янковский?

Рустам Ибрагимбеков: Да. С Балаяном да. А с Михалковым нет – вот только с Меньшиковым было понятно, и с самим Никитой Сергеевичем. Но, во всяком случае, я вспоминаю эти годы: они, на самом деле, были очень тяжёлыми для российского кинематографа – девяностые годы, когда мои друзья перебивались какими-то случайными заработками. Кино практически не снималось. Я прожил эти годы, имея возможность заниматься любимым делом, притом что, не скрою, я всё равно относился к тому, что я делал. Кроме одного сценария «Храни меня мой талисман», который был снят по моему сценарию, по моей инициативе, я предложил Балаяну. Всё остальное – это были предложения и того и другого. Я относился к ним как к заказной работе, очень мне нравящейся работе, с удовольствием я работал, замысел формировался вместе, и так далее… Но восемь сценариев, который снял выдающийся азербайджанский кинорежиссёр Расим Оджагов в Баку – это фильмы «Допрос», «День рождения», «Другая жизнь» – не по его, не по нашей вине они не получили широкого распространения, потому что в те времена попасть на международный фестиваль было невозможно, был очень мощный отбор. Это потрясающие, хорошие фильмы, там я – автор от начала до конца, и это все параллельно публиковалось и существует в опубликованном виде.

Михаил Козырев: Давайте вернёмся к истории про то, как ваша мама писала письмо Сталину!

Рустам Ибрагимбеков: Да, значит, мама была замечательная женщина. В отличие от папы, который был человеком мягким, робким, никогда первым в дверь не входящим, даже если рядом с ним был ребёнок – мама была очень решительная, пользующаяся огромным уважением у соседей. И получилось так, что Жемчужная, жена Молотова, поддалась инициативе, связанной с созданием государства Израиль. Послом тогда была Голда Мейер, это был великий период в истории Израиля, он был встречен с огромным энтузиазмом, естественно, всеми евреями, где бы они ни жили – кроме тех, кто придерживается убеждения, что это ошибка. Есть евреи, которые считают, что евреи должны быть рассеяны по всему миру, и в этом их великое предназначение, а создав Израиль, они уподобились всем другим ординарным нациям – французам, англичанам и всем остальным. Всем известно, что любое государство через какое-то время утрачивает свежесть и начинает, если не распадаться, то терять внутреннюю энергию и силу. А сила евреев – именно в том, что земля является их родиной и поэтому они должны влиять на всю мировую ситуацию.

Михаил Козырев: Мелкодисперсное существование поддерживать.

Рустам Ибрагимбеков: Так вот, у нас был такой квартал, где во дворе было, допустим, три азербайджанских семьи, две русских и четыре еврейских. Был один армянин дядя Шура, у которого была фамилия Зарифьян, но никто не знал, что он армянин – он был монтёром, но при этом у него была богатейшая коллекция пластинок. И по воскресеньям он выносил патефон на балкон свой, ставил эти пластинки, и весь двор слушал. А кто он по профессии, я не знал, пока в один прекрасный день что-то не натворил, и он мне сказал: «Как тебе не стыдно, ты сын такого уважаемого человека!» Я спросил папу, и папа мне ответил: «Да он работает у нас в педагогическом институте, монтёром», Зарифьян. А по уровню он был очень образованным, интеллигентным человеком. Так было в нашем дворе, и в соседнем дворе была примерно та же ситуация. Удивительно: выше подавляющее большинство были азербайджанцы и ниже, а вот наш квартал был интернациональный, что и на меня тоже повлияло. Так вот, в прессе появились статьи, осуждающие евреев, которые поддались вот этой провокации, возник разговор о выселении их вообще куда-то. Мама была большим специалистом по написанию разных писем. Все жители двора – в частности, у нас жил один дальнобойщик, азербайджанец по имени Лятыф – он очень хотел убрать лестницу посреди двора, которая как бы загораживала свет, а он жил на первом этаже. Он пришел к маме, сказал: «Напиши, пожалуйста, заявление, чтобы лестницу убрали». И он настаивал на фразе: «Каждый день дети поднимаются на эту лестницу, падают и умирают». На что мама ему говорила, что «умирают» – это очень сильно. А он говорил: «Нет, если не напишешь «умирают», ничего не сделают». Мама написала это письмо: слова «умирают» не было, тем не менее, лестницу убрали. И вот, пришли наши соседи, Сара Лазаревна Гинзбург, помню, и сказала: «Фатима, надо что-то делать». И мама написала письмо по поводу того, что евреи, живущие в нашем квартале, абсолютно патриотичные люди, у них нет никаких намерений никуда переезжать. Это письмо было послано и, поскольку никого не тронули, все были убеждены, что сработало письмо моей мамы.

Михаил Козырев: Волшебная рука Фатимы!

Рустам Ибрагимбеков: Да. Они её называли Фаней почему-то.

Михаил Козырев: Ваша мама спасла евреев всего квартала!

Рустам Ибрагимбеков: Да, существует такой миф. Жили мы удивительно все дружно. Я помню, как однажды этот Лятыф, очень крепко пьющий, вышел во двор. А к папе моему по воскресным дням приходил парикмахер Шакро, который его стриг – грузин, он жил в соседнем дворе. Значит, папа – на этом балконе, а на другом балконе – отец нашего с братом друга Бориса Фридмана, Зява, который вернулся с фронта. Это были такие опоясывающие балконы, выходящие во двор. А на другом конце нашего балкона сидел бывший прокурор – а в то время, поскольку он попал в плен, автоинспектор – Ибадулла, и они толковали газеты. Папа мой был выдающимся толкователем советских газет: он читал газету и говорил: «У Молотова дела плохи». Все спрашивали, почему, а он отвечал, что он раньше стоял вторым или третьим, а сейчас его сместили на шестое место – это означает, что дела его плохи.

Михаил Козырев: Это надо объяснить нашим слушателям, что в перечислении Политбюро всегда в Советском Союзе было очень важно, на каком месте фигурирует какая фамилия. И, соответственно, понижение в этом списке, смещение, могло означать, что что-то не так.

Рустам Ибрагимбеков: Но там было много других признаков, это я просто привожу пример. У Зямы было своё толкование, у Ибадуллы своё, и они дискутировали громко, через весь двор. И вот выходит Лятыф, после сильной попойки и говорит: «Ох, выпил «боржоми» и пришёл в себя». На что мой папа сказал: «Скоро стране конец». Почему, спрашивают? Он ответил: «Ну, раз Лятыф пьёт «боржоми», «боржоми» на всех не хватит». Потому что «боржоми» в то время продавалась в аптеках и была лекарственной водой.

Михаил Козырев: Вот оно что!

Рустам Ибрагимбеков: Да, «боржоми» с молоком лечились.

Михаил Козырев: Какой ужас – «боржоми» с молоком!

Рустам Ибрагимбеков: Были такие времена. Так что двор был уникальный.

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, очень важная деталь прозвучала о том, как вам этот человек сказал, что вы же сын такого уважаемого человека. Как ваши мама и папа формировали ощущение того, что такое хорошо, а что такое плохо? Были ли какие-то наказания, например, за то, что вы провинились, поощрения? Ведь это происходит непрямыми какими-то объяснениями? Как можно стать достойным человеком?

Рустам Ибрагимбеков: Ну, прежде всего, примерами. То есть они не приводили, но мы просто смотрели на то, как они живут, и это формировало нас. Но при этом папа ни разу за всю свою жизнь пальцем меня не тронул. А я однажды очень грубо над ним подшутил: убрал из-под него стул, и он упал – и тогда он двумя кулаками постучал меня по плечу, и это было наказанием. Мама секла беспощадно – не было ни одной скалки целой в доме, которой раскатывают тесто.

Михаил Козырев: Секла палками?

Рустам Ибрагимбеков: Да, вот так вот била палками, но происходило это по простой причине, чтоб вы поняли: я утром выходил во двор, забывал обо всём и возвращался ночью. Во двор, на улицу, и так далее. Сколько бы она мне ни говорила, что, если ты уходишь куда-то, скажи... Брата моего она его очень любила, потому что он был человеком достаточно дисциплинированным до шестнадцати лет.
2S229049.jpg
Михаил Козырев: Ну, а вы были шалопаем?

Рустам Ибрагимбеков: Расскажу вам такую историю, чтобы было яснее, как складывались мои отношения с мамой. Утром я иду в школу и говорю: «Ты знаешь, у нас будет контрольная работа на третьем уроке, у меня нет тетрадки, которую просили принести чистой». На что она говорит: «Ничего, я куплю и к третьему уроку принесу». Я выхожу на улицу, там стоит группа моих друзей, которые напоминают мне, что мы решили в этот день пойти на «шатал» – это называлось в Баку «шатал» – не пойдём в школу, а пойдём куда-то гулять. Я забываю о том, что я просил маму принести тетрадь, мы отправляемся сперва на стадион, потом в кино, потом ещё куда-то, остаёмся смотреть тренировку футболистов «Нефтяника»...

Михаил Козырев: То есть, вы прогуливаете школу просто?

Рустам Ибрагимбеков: Прогуливаю школу. Мама приходит к третьему уроку, а ей говорят, что я не пришёл. Значит, естественно, возникает ощущение, что что-то произошло. Начинается поиск в больницах, и так далее, и так далее... Я прихожу в пять и, естественно, мама, не найдя вот эту скалку, которая была поломана, хватает железный шампур, на который насаживают шашлык...

Михаил Козырев: Оооо....

Рустам Ибрагимбеков: И бросается высечь меня этим шампуром. Я бегу по квартире, очень ловко кручусь вокруг стола, чтоб она меня не достала, потом выбегаю на балкон, который выходит на улицу, и начинаю кричать: «Люди, спасите, спасите, убивают!» Несколько раз она меня всё-таки стеганула этой штукой. Но я был неисправим. Она всё время говорила о том, что она сторонница немецкой школы воспитания, что мы не очень понимали, что означает, но это причиняло огромное количество неудобств. Например, когда мне было чуть меньше двух лет, я всё время тянулся к керосиновой лампе – тогда были перебои с электричеством, на столах стояли керосиновые лампы.

Михаил Козырев: Об которые легко можно обжечься...

Рустам Ибрагимбеков: Да, и вот эта стеклянная часть, я всё время к ней тянулся. И в один прекрасный день она мне разрешила дотронуться. И когда всех возмутила её жестокость, она сказала: «Пусть один раз дотронется при мне, чтобы я была спокойна, что он потом этого делать не будет». Я обжёгся страшно и после этого больше не трогал. Вот это и есть немецкая система. Дальше, поскольку дома часто выпивали, собирались люди, я всё время хватал бокал и кричал: «Сахул, Надыр» – это «Будь здоров!» и норовил выпить. Опять мама сказала: хорошо, пусть один раз выпьет. Я выпил немножко то ли водки, то ли вина – после этого у меня пропало желание притрагиваться к спиртным напиткам аж до 14 лет!

Михаил Козырев: Вечер запомнился!

Рустам Ибрагимбеков: Да. Она работала в разное время в разных местах: директор детского дома, притом, что по образованию инженер, секретарём райисполкома во время войны, чтоб спасать семью, поскольку какое-то время отец не работал – ну работал в академии наук, значит, не работал. В 25 лет весь этот груз семьи она тянула на себе. А потом работала завредакцией журнала, а последние годы работала дежурным инженером совнархоза – были такие организации при Хрущёве, Совет народного хозяйства. Ночь дежурила, два дня отдыхала – это её устраивало. Поэтому как бы два полюса было таких в семье.

Михаил Козырев: Что из приёмов воспитания своих родителей вы унаследовали и применили по отношению к своим детям? У вас, я так понимаю, сын и дочь.

Рустам Ибрагимбеков: Да, у меня сын и дочь. У меня был ещё сын, старший, которого я, к сожалению, потерял, когда ему было 20 лет. Он был самый лучший из них, и у него была страшная болезнь сердца, и мы его потеряли. Я помню, как в этом доме, который до сих пор в Баку, когода выходишь из дома, дорога идет в гору, и возникает разница в высотах – двора и вот этой дороги. Он был такой немножко комнатный мальчик: в очочках, поскольку немножко косил, и ему исправляли косоглазие – и вот значит, я заставлял его идти по этому склону, по краю этого склона каменного. А он боялся, и вот однажды он шёл, шёл, потом встал и сказал: «Папа, ты что, хочешь, чтобы у тебя не было сына?» И меня это так страшно резануло... Или же предположим – это уже был новый дом, а сзади были такие, хаотические постройки без разрешения. И там жила такая публика, очень сложная. Эти дети тоже спускались к нам играться, дети были очень суровые. И вот один из них приставал к моему сыну. Однажды я вышел, смотрю: он с таким камнем на него замахивается. Я ему говорю, мол, Марик, а он говорит: «Не вмешивайся, я сам». Он действительно сам разобрался, и они потом очень подружились. И вот он привёл его к нам домой, а у нас был такой узкоплёночный аппарат. И он показывал ему какие-то фильмы.

Михаил Козырев: Восьмимиллиметровые?

Рустам Ибрагимбеков: Да. А мальчик был абсолютно дикий. И вдруг он сказал: «Отец же меня убьёт!» А отец был уголовник. Он выбежал, и я сказал: «Пойди с ним и объясни, что ничем плохим вы не занимались, вы смотрели кино». А им лет по двенадцать было. Он охотно пошёл, вернулся, посмотрел и сказал: «Эх ты, папа!» Оказывается, тот его пнул ногой, и сын понял, что я не очень хорошо разбираюсь в жизни, в людях.

Михаил Козырев: Этот отец ударил вашего мальчика ногой?

Рустам Ибрагимбеков: Отец своего избил, а моего тоже пнул. Но ему отомстила мама моя, этому человеку. Значит, я имею обыкновение ходить дома в трусах, а наши окна выходили на их дома. И в один прекрасный день – звонок в дверь, я открываю: стоит этот уголовник и говорит: «Слушай, что ты расхаживаешь голый дома? Дети, женщины смотрят на тебя». Я сказал «Извини, ради бога, не буду», закрыл дверь. Ну, а мама моя, она же бакинка, она вышла, спросила, кто приходил, я говорю, мол, приходил этот. Она вышла на балкон и с бакинской интонацией – она отличается от районной, бакинцы коренные на азербайджанском говорят так, что это их сразу отличает – говорит: «Некоторые увраши (это, так сказать, безнравственные люди, низко павшие), вместо того, чтобы сказать своим жёнам и сёстрам, чтобы они не подглядывали в чужие окна и не следили за голыми посторонними мужчинами, не наблюдали, приходят и предъявляют претензии! Мне интересно, кто этот негодяй, пусть он появится!» Тот, значит, спрятался, и после этого все поняли, что с мамой связываться лучше не стоит. Я бы хотел, знаете, на одной истории, мистической, остановиться из моей жизни. Я очень любил кино, но не очень хорошо знал актёров, особенно советского кино. И вот в седьмом или восьмом классе я прихожу в гости к одному своему школьному товарищу и вижу на стене фото очень красивой женщины. Я у него спрашиваю: «Лёня, кто это?» Он говорит: «Это Тамара Макарова, ты что, её, не знаешь что ли? Это замечательная актриса, и так далее и так далее, у неё муж – Герасимов. Вот помнишь, мы ходили на Молодую гвардию? Вот это он снял этот фильм». Прошло какое-то время, я приехал поступать в аспирантуру. Летом поехал в Татарово – это посёлок на берегу Москва-реки в Серебряном бору, даже до сих пор называется Татарово. Значит, я там купаюсь, и вдруг мне показывают: подъехала «Победа» старая, выходит крепкий мужчина, лет под шестьдесят, чуть меньше, и товарищ, который со мной, говорит: «Сергей Герасимов, муж Макаровой». Вот это первые кинематографисты, которых я видел: сперва Макарову, потом Герасимова. Потом, через некоторое время, мы с моим приятелем Валерием Князюком, с которым я приехал из Баку, поехали в Болшево – у него родственники жили в Болшево. И оказались рядом с Домом творчества болшевским, кинематографическим. И я там увидел Герасимова и Макарову, уже вместе: они гуляли. Через какое-то время, когда я решил поступать на курсы, чтобы смотреть фильмы, я попал в мастерскую Сергея Апполинарьевича Герасимова.

Михаил Козырев: Мистика!

Рустам Ибрагимбеков: Мистика! Как это объяснить? Вот я знал, заочно знал только их, и к нему я попал. Я могу сказать, что у меня с ним сложились потрясающие отношения. Он был очень влиятельным человеком, я просил у него за разных людей: я звонил, Тамара Фёдоровна снимала трубку и передавала: «Серёжа! Рустам!» Он подходил, я говорил: «Сергей Апполинарьевич, есть такой парень, снял хорошую картину...» Он говорил: «Завтра я буду в Госкино на коллегии, приходи с ним». Отношения были потрясающие. Я один из немногих, кто закончил курсы – в моём выпуске я был единственным – с отличием. То есть за сценарий, который назывался «В одном южном городе» и который был опубликован, я получил диплом с отличием.

Михаил Козырев: Вы каким-то образом настаивали на том, чтобы по вашим стопам пошли дети или наоборот, всячески отговаривали?

Рустам Ибрагимбеков: Нет, я их отговаривал, но ни на что другое они оказались не годными. Значит, сын поступал на факультет журналистики МГУ – провалился, по-моему, на одном из экзаменов. А в это время меня пригласили очень известные кинематографисты приехать в Америку. Я взял их этим же летом, и мы поехали, меня принимали на очень высоком уровне, были известные кинематографисты, сперва на Восточном побережье, потом переехали на Западное побережье. И там кто-то из моих знакомых сказал: «А пусть поступит здесь в колледж, а потом посмотрите». И мы его устроили в очень хороший колледж – Санта-Моника колледж, где он проучился два года, после чего уже определился: выяснилось, что ему нравится кино, и он поступил в лучшую киношколу, которую кончал когда-то Спилберг, это USС. Там был очень хороший университет USLA, но там был просто факультет, а отдельной киношколы не было – сейчас-то уже есть. Единственное, что, когда он сдавал последний экзамен, он уже на следующий день вылетал в Москву. К Америке он так и не привязался. Потому что когда он приехал, это было довольно давно – это был драматург, получивший образование в Америке. Он сразу сошёлся с Егором Кончаловским, Ильёй Хржановским, в общем, с такими ребятами; написал пару сценариев, которые я не одобрил – «Антикиллер» там, ещё что-то. Я объяснял, что это всё несерьёзно. Сейчас он, сняв вместе с Серёжей Швыдким один фильм – с моей точки зрения, очень приличный, называется «Икона Сезона» – сейчас он как бы пишет какие-то сценарии, но сейчас полоса очень сложная. А дочь поступила во ВГИК, закончила его успешно, но посвятила свою жизнь детям: у неё три сына, и она занимается их воспитанием.

Михаил Козырев: Рустам Ибрагимович, последний вопрос мы стараемся всегда задать один и тот же всем гостям: и ответы на него, надо сказать, звучат совершенно разные. Как вам кажется, когда сложнее было воспитывать детей: в эпоху, когда вы вырастали, были ребёнком, или сегодня? И когда сложнее быть ребёнком и взрослеть: сегодня или тогда?

Рустам Ибрагимбеков: Вы знаете, уровень сложности в мире, в этой сфере, остаётся примерно одинаковым. Просто меняется характер этих сложностей. Я жил на окраине Баку, среди очень отчаянных людей, много раз имел проблемы с милицией, однажды отсидел месяц и десять дней в КПЗ, потом был оправдан, и так далее, и так далее. Даже не в КПЗ: первые десять дней в КПЗ, а потом в Маюновской тюрьме, моя камера была рядом с камерой, в которой когда-то сидел Иосиф Виссарионович Сталин.

Михаил Козырев: Какой аспект вдруг неожиданный вашей биографии открывается!

Рустам Ибрагимбеков: Я первый раз говорю, но писал об этом. Это было связано с дракой, которая произошла на улицы, в которой я был менее всех виноват, но так сложились обстоятельства. Были сложности такого рода: половина моих товарищей уже погибли, курили наркотики. Но: мы все хотели быть лётчиками, космонавтами, то есть идеалы были совершенно другие. Сегодня – культ денег. Маленькие дети уже сосредоточены на том, как заработать деньги – и будучи ребёнком, и потом. Конфуций сказал: «Выбери себе дело по душе, и ты ни дня не будешь работать, потому что вы будете заниматься любимым делом». Вот и я говорю: «Сперва найдите, чем вы хотите заниматься. Вот нам с братом, дядей Максудом, повезло: мы занимаемся тем, что нам нравится, а нам за это платят деньги – это замечательно. Тратить жизнь просто на зарабатывание денег? У вас – единственная жизнь, это грех: кроме того случая, когда это ваша профессия, то если вы любите это дело. Есть люди, у которых талант финансиста, и они сублимируют, то есть, они творчески к этому подходят, так же как любой художник – это другой случай. А вот те, кто работает, просто чтобы заработать, и, по сути говоря, проживает жизнь, отдавая её нелюбимому делу только для того, чтобы иметь машину, квартиру и так далее.. Мне кажется что это серьёзнейшая ошибка, и чаще всего всю жизнь они испытывают глубочайшее разочарование. Но, как вы понимаете, можно говорить всё что угодно, когда вокруг само государство культивирует культ денег. Всё-таки, советская идеология была во многом хоть и наивная, оторванная от жизни, но она как бы направляла. Я отставляю в сторону те страшные реалии, которые существовали, говорю в чистом виде, к чему призывали нас в пионерских отрядах, комсомольских организациях в институте. То есть, нас учили тому, что мы должны быть благородными людьми и заниматься, отдавать свою жизнь другим людям, стране, приносить пользу и так далее. Это всё начисто сейчас потеряло смысл.

Михаил Козырев: Я вас искренне благодарю за такой, с одной стороны, литературно богатый, а с другой стороны, ещё и разнообразный разговор, который у нас сегодня был. У нас в студии был мой гость Рустам Ибрагимбеков. Желаю вам, в первую очередь, здоровья, вдохновения, и спасибо вам огромное за то, что подарили такие замечательные сценарии, книги и фильмы нам всем. Спасибо большое, что пришли.

Рустам Ибрагимбеков: Спасибо.

Михаил Козырев: Это была программа «Отцы и дети», встретимся не знаю уже когда, после майских праздников, наверное.



  Фото: Александр Сергунин


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня