Татьяна Васильева о детских переживаниях, большом росте и ленинградской коммуналке

Выпуски программы «Отцы и дети» / 06 июня 2016

«Когда я уже взрослела и становилась девушкой, я понимала, что я неказистая совсем, и я самая большая. Как я мечтала быть 162 ростом! Я ходила к нашему ректору школы-студии МХАТ, к Вениамину Захаровичу Радомысленскому, и говорила ему на полном серьёзе: «Если вы услышите что-нибудь – вот я слышала что есть такое средство, на свиньях его испытывают, которое уменьшает рост...»

IMG_9999.jpg
Фёкла Толстая: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя, в эфире программа «Отцы и дети», у микрофона Фёкла Толстая. Напомню вам, что программа «Отцы и дети» – это программа, в которую мы приглашаем гостей, которых хотели бы расспросить об их детстве, об их родителях, о том, как они взрослели, о том, как становились теми, которых мы любим и знаем. Потом стараемся перекинуть мостик на следующее поколение и расспрашиваем о том, как воспитывать детей. Тем самым, из этих личных историй собирается для нас и история страны. Я с удовольствием представляю вам человека, которого вы наверняка узнаете просто по голосу – его никогда не перепутаешь – и всё же, с удовольствием скажу: народная артистка России Татьяна Григорьевна Васильева. Добрый вечер. Можно я спрошу у вас о ваших родителях?

Татьяна Васильева: Мама занималась таким спортом – она стреляла из ружья, она скакала на коне. То есть, всё, что можно было, что было доступно комсомольцам, она занималась всеми видами спорта. Она и в театре играла в самодеятельном, читала доклады, в общем, она была очень свободным, раскрепощённым человеком. Откуда вот я такая взялась – непонятно. Мама репетировала доклады, которые она будет читать: сажала меня, и я слушала вот эту вот ахинею...

Фёкла Толстая: Про что была эта «ахинея» – про великое светлое будущее?

Татьяна Васильева: Конечно, да. И про партию, и про наших вождей, вот это всё. У нас дома было действительно три собрания сочинений: Пушкин, Сталин и Ленин. Полные собрания сочинений. Больше нам не нужно было ничего. Пушкина я тогда начала уже потихоньку листать, а к тем я не притрагивалась, и они очень расстраивались по этому поводу. Папа – из другой семьи, папа просто очень добрый человек, очень добрый и без кожи. И папа мой, вот такой вот, будучи таким незащищённым совершенно ни от чего человеком, вот от него у меня беззащитность такая – это я про то, что раньше было – сейчас, конечно, нет. И папа такой вот, пошёл на войну, на фронт, самый первый.

Фёкла Толстая: А папа ваш какого года рождения?

Татьяна Васильева: Папа – 1909-го. Он прибежал первый, его взяли, хоть вон и еврей, но тогда ему не отказали: сразу его записали, он там был комиссаром, и всех в бой поднимал. Я не понимаю, как он вернулся, почему он вернулся, непонятно, с войны. Он ушёл молодым человеком, полным сил, красивый, рыжеволосый, кудрявый, с розовыми щеками, с прекрасной кожей – а вернулся пожилым человеком, больным всеми болезнями. Очень больным, поэтому он жил недолго: в 62 года он умер. А мамочка долго жила, у мамы вот такой вот стержень! Она до конца, она никогда не склоняла головы – в прямом смысле. Сзади вот мою маму можно было принять за молодую женщину по стати; её все друзья называли Екатерина, в честь царицы, что она такая властная, что она такая независимая, что она такая вольная. Ну, она никогда папе не изменяла, даже в голову такого не приходила. Это была любовь – но это была другая любовь. Ну, наверное, они говорили друг другу, что они любят друг друга, я просто этого не слышала, естественно, хоть мы и жили в одной комнате. Когда человеку ничего не стоит отдать себя за другого – ничего, это как в порядке вещей – было бы, если бы это понадобилось.

Фёкла Толстая: Это вопрос, который меня интересует, и я пытаюсь найти ответ, но пока я не понимаю. Вот почему то поколение, почему они так умели любить? Связано ли это с тем, что они бедно жили, ничего друг от друга не ждали и никак не раздражались друг на друга? Я вспоминаю своих бабушку и дедушку, которые никогда вообще не ругались: ну вот почему, что было по-другому? Почему мы сейчас так не можем?

Татьяна Васильева: Не можем – ну, был какой-то уклад, наверное, в семьях. У мамы совсем простая семья была. Я смотрю на фотографии дедушки – он с огромной бородой, вообще, до пояса борода у него такая, такое светлое лицо, такие синие глазки у него – понимаете, это настолько простые люди были, они настолько были не обременены никакими… поисками, понимаете, они не искали ничего нового. Они жили так, как все жили до них: в их семье там, их соседи – и так надо было жить. Дедушка пил сильно, бил свою жену – ну, как полагалось всё! Он никогда не болел: если ему было плохо, то ему приносили лекарство, он вот, полную насыпал себе горсть таблеток и все таблетки выпивал сразу – и был здоров, и никто не умер от этого, они лечились так. Были безграмотные, конечно, и бабушка такая же.

Фёкла Толстая: Это вот ваш дед из новой деревни?

Татьяна Васильева: Да. Базловы, семья Базловых, совершенно безграмотные, светлые, счастливые люди.

Фёкла Толстая: Но мама ваша всё-таки получила образование, и, судя по тому, что вы рассказываете, была человеком совсем другого типа!

Татьяна Васильева: Это тоже какое-то чудо, потому что я не думаю, что родители знали, куда она ходит. Она ходила в институт, пешком: ей давали три копейки на трамвай, она экономила и ходила пешком из Новой деревни до института. Экономический институт мама закончила, школу закончила: там ходила, снимала туфельки вот эти вот знаменитые и босиком шла, чтобы туфельки беречь. И три копейки у неё ещё оставалось. И это каждый день было, очень много километров она проходила, в лёгкую! И была счастливой, и пела песни революционные, и шла. Мама моя.... Вот праздник 9 мая, или там съезд компартии нашей, доклад Брежнева или Хрущёва – вот она садилась, пять-шесть часов они говорили, а она сидела вот так вот с выпрямленной спиной и нам говорила, чтоб мы только молчали, чтоб никто не нарушил вот эту вот тишину великую. И она это слушала, вот эту бредятину. Она слушала, и она только не понимала, что мы не можем понять, что это надо слушать и слышать обязательно. Что мы тёмные люди. Мамочка не работала – она с нами сидела. Ну, пока нас не было с сестрой, она работала, а потом все, она села с нами, работал только папа. Поэтому у мамочки была возможность захламить свою голову серьёзно вот этими всеми учениями, речами и так далее. Она к этому очень серьёзно – ну это такая была вера. Они верили. И я, когда крестилась, когда мне было уже много лет – тридцать с чем-то лет мне было – и я окрестилась. Я ей слова не сказала, не знала никогда моя мама об этом – это было бы ей тяжело, уже не говоря про папу, конечно. Они бы не поняли этого, а зачем мне их расстраивать? Я вообще, я их так любила и люблю, что я не могла им приносить боль – и я всё время приносила им боль.

Фёкла Толстая: Почему?

Татьяна Васильева: Потому что я плохо училась, потому что меня всё время пытались оставить на второй год. Ну они понимали, что, даже если меня и оставят на второй год, то надо будет на третий оставлять, на четвёртый... И меня вот так вот переводили. Я была, знаете, полное ощущение, что я идиотка, и я сама в это верила уже, что я идиот. Потому что я учила уроки на самом деле – для меня это была такая пытка, эта школа... И я думала: неужели настанет день, когда я её закончу, и когда мне не нужно будет сесть за уроки? Я их учила – никто так не учил уроки как я, и никто так плохо не учился как я, понимаете, с выученными уроками.

Фёкла Толстая: А вот сейчас спустя много лет, когда у вас уже есть свои дети и внуки – и вы видите, как люди растут. Как вам кажется, в чём была проблема, что случилось, почему так мучительно это для вас было, что пошло не так и в какой момент?

Татьяна Васильева: Потом, к концу школы какие-то предметы уже образовались, по которым я нормально училась: иностранный там, литература – мне это нравилось, и я уже выходила перед классом, читала стихи, и уже у меня была потребность в этом. Я перестала стесняться, я перестала бояться. А сначала – ну, меня, во-первых, напугала доска почета, где висела моя Аллочка.

Фёкла Толстая: Ваша старшая сестра?

Татьяна Васильева: Да, она закончила с золотой медалью – меня подвели к этой доске, к сожалению – это была первая ошибка учительницы, она хотела как лучше... Она подвела и сказала: «Видишь?» Я говорю: Да. «Ты так же будешь?» Я говорю: «Конечно». И всё, и на этом всё закончилось.

Татьяна Васильева: Боялась, что подведу родителей, сестру, что вызовут в школу – и без конца вызывали в школу. Я приводила каких-то туда тётушек пожилых, старых, я их на себе тащила туда и говорила: «Мама не может, это мамина сестра», а это просто была какая-то тётка, и она ничего не соображала, она сама колотилась там, у директора, в пол, он уже сам хотел, чтоб поскорее мы обе ушли, и всё. Я, чтобы их только не беспокоить! Я, как думаю, что сидит моя седая мамочка и слушает, какая я тварь – мне было очень тяжко. Ну, а потом папа заболел, и маме было вообще уже ни до чего – и я пошла сама уже по жизни.

Фёкла Толстая: Приехали в Москву?

Татьяна Васильева: Пошла по разным кружкам, по разным самодеятельностям там... И что то такое в 14 лет мне стукнуло в голову, что я буду артисткой. В 14 лет, шла из школы и поняла, что всё: это случилось. Почему так показалось? Ну, во-первых, я поняла, что я, будучи не очень умной, я всё-таки поняла, что когда играет музыка, то на меня она такое сильное впечатление производит. Когда мама с папой выходили в гости и оставляли меня одну в этой комнате: с радио, у нас было радио, чёрный такой кулёк, как раньше, диван и стул – и больше ничего. И я сидела одна, забившись в угол, мне так страшно было, я включала лампочку, лампочка Ильича просто горела, без абажура даже, не было ничего. И я сидела, забившись в угол на диване, на оттоманке, и играл обязательно или Бетховен, или Баха по ночам почему-то запускали – господи! Мне было страшно, я и плакала, и всё... И я как-то поняла, что, наверное, вот что-то во мне такое отзывается, вот там, внутри, легко отзывается на это. И вот как-то из-за этого я поняла, что должна быть артисткой, представляете, какая ерунда?

Фёкла Толстая: Ну, вы же правильно всё угадали?

Татьяна Васильева: Я угадала, да, угадала. Кровью написала в дневнике: порезала палец, у меня бритва всегда с собой была, на всякий случай, если меня обидят, думала – сразу я бритвой воспользуюсь. Но вот воспользовалась: порезала палец и написала в дневнике в своём, в учебном: «Я буду актрисой». Подписала себе приговор и пошла. И после этой фразы, после того, как я это написала, начались те самые чудеса, с чего мы начали. Всё стало складываться.

Фёкла Толстая: Это невероятно просто, это невероятно.

Татьяна Васильева: Да, это действительно невероятно. Это невероятно, вот это вот провидение Божие.

Фёкла Толстая: Вообще, я читала таких вещах и слышала: о том, что артисты или вообще люди, выходящие на сцену, очень часто в жизни остаются достаточно замкнутыми, интровертами. И, может быть, это и есть – вот такая публичная профессия – очень важное преодоление этих качеств. С другой стороны, я думаю о том, что вот все те переживания, которые у вас были в детстве – они, может быть, страшные, и неприятно об этом говорить – но они для вас послужили материалом для актёрской работы! И когда вы выходили на сцену, уже там начиная со студенческих лет – то вам было что играть! У вас в душе уже был накоплен достаточно большой опыт переживаний. Мне кажется, что очень немногие люди так описывают свое детство и одновременно в детстве осознают, что происходит, как-то думают о себе и рефлексируют. Вот так, чтобы носить с собой бритву, всегда, на всякий случай – это страшно.

Татьяна Васильева: Ну, это потому, что я очень много переживала и действительно очень много плакала. Потому что, когда я уже взрослела и становилась девушкой, я понимала, что я неказистая совсем, и я самая большая и самая... Как я мечтала быть 162 ростом! Я ходила к нашему ректору школы-студии МХАТ, к Вениамину Захаровичу Радомысленскому, и говорила ему на полном серьёзе: «Если вы услышите что-нибудь – вот я слышала что есть такое средство, на свиньях его испытывают, которое уменьшает рост...» Я всё боялась, что я продолжаю расти – есть такое заболевание, когда человек растёт всю жизнь – вот я думала, что я больна уже этим. И я к нему пришла – а я ещё была в короткой юбке, в мини. И он меня увидел, и я так села перед ним, а юбка короткая совсем и думаю: «Господи, зачем я пришла, еще сейчас это про свиней начну рассказывать, чтоб мне таблетки дали свиные...» И он подошёл ко мне и сказал: «Деточка, ну зачем у тебя такая юбочка? Ну, зачем ты так ходишь?» И он, значит, взял юбку, стянул её с заднего места и натянул мне на коленки. Вот тогда мы с ним начали говорить. И я говорю: вот знаете, мол, есть такие таблетки, я точно знаю, вот мне бы их, если вы о них услышите... И мне показалось, что он меня всерьёз выслушал и пообещал помочь.

Фёкла Толстая: Ну, мне кажется, ректор школы-студии МХАТ много в своей жизни выслушивал странных вещей...

Татьяна Васильева: Но он был настолько деликатен и интеллигентен вообще, что он меня не обидел ничем. Ну, к нему ещё мой папа приезжал, когда я первый курс закончила. Папа приехал к нему и сказал «Отпустите девочку домой». Папа переживал. Я не знала этого – вот насколько он был деликатен со мной, Вениамин Захарович, потому что он мне ничего не сказал, что отец был там. Это я потом узнала – а я бы с ума сошла, вот точно бы тогда бритва мне пригодилась, понимаете?

Фёкла Толстая: А папа переживал в связи с чем? Папа считал, что на артистку учиться неприлично или что это плохая профессия?

Татьяна Васильева: «Нет, ну какая она актриса? Вы что, не видите её? Отпустите её домой! Она будет у нас или зубным техником или портнихой: будет ездить по домам, машинку сейчас швейную справим...» А у него это была маниакальная идея у папы – потому что одна наша родственница очень богатая была, она всё ездила по богатым людям с машинкой. Жила у них, обшивала их: как обошьёт всех, в следующий дом. И она очень богатая была, и он тоже думал, что вот сейчас, машинку они мне справят, и я буду ездить. А я пуговицу до сих пор пришить не могу – но папа был убеждён, что, вот если я это сделаю, тогда он может спокойно умереть. Ну, или зубной техник.

Фёкла Толстая: Во-первых, то, что вы рассказываете похоже на ситуацию в достаточно неблагополучной семье. Когда, знаете, так бывает, когда родители не любят друг друга или, бывает, дети чувствуют себя ненужными и брошенными... Но вы – я читала об этом, и вы сегодня это сказали – вы говорите, что родители невероятно друг друга любили. Они что, не видели, что происходит с вами? То есть сейчас, например, вот такой рассказ если бы кто-то услышал, во- первых, пришёл бы в ужас, а во-вторых, сказали бы: ну конечно, девочку нужно вести к психологу, нужно же что-то с этим делать, это же нельзя так оставлять!

Татьяна Васильева: Это такие, телячьи нежности, по-нашему тогда понятию... Нет, нет, вообще они понятия не имели, что со мной происходит, понятия не имели. Им надо было нас вытянуть, чтобы мы выжили.

Фёкла Толстая: У вас были туфли одни на двоих?

Татьяна Васильева: Да, я носила сорок первый размер, у сестры тридцать шестой, но я их носила, я влезала в них. Правда, я приходила, от них уже почти ничего не оставалось, но я влезала в них с трудом. Была одна кофта у нас на двоих с Аллочкой, были одни туфли. И, когда я заканчивала институт, я сказала: «Знаешь, вот на первую свою зарплату ты приедешь ко мне в Москву, мы с тобой пойдём к автомату, там где вода газированная, я тебе куплю три сиропа в один стакан!» Мы же так пили, за одну копейку и без сиропа. А с сиропом – это вообще уже блаженство, а бутылка лимонада... Я говорю про то, что – вот мы начали с того, почему сейчас такого нет. Потому что тогда всё было праздником, всё: бутылка лимонада – это мечта, выпить бутылку лимонада, надеть галстук, который тебе нельзя было надеть, потому что ты не достойна быть пионером... А галстук лежал дома и жёг меня со всех сторон...

Фёкла Толстая: Почему вас в пионеры не принимали?

Татьяна Васильева: Потому что я вот такая, убогая.

Фёкла Толстая: Потому что вы плохо учились?

Татьяна Васильева: Да. Я плохо училась, я плохо училась.

Фёкла Толстая: И из-за этого не приняли в пионеры?

Татьяна Васильева: Не приняли. В 15 лет только приняли – вывели на Марсово поле огромную женщину, надели галстук, я прочитала клятву юного пионера – и тогда вот я стала пионеркой.

Фёкла Толстая: А мама не спрашивала, почему такие оценки, как тебе помочь, Таня?

Татьяна Васильева: Как – я ходила все время на дополнительные занятия, я честно делала всё, но мне ставили там тройки – не то чтобы одни двойки, конечно. Когда я закончила, у меня были одни тройки в аттестате, одни тройки. У меня не было четвёрки ни одной.

Фёкла Толстая: Как-то вас не разглядели в школе в Ленинграде....

Татьяна Васильева: А там других разглядели.
IMG_9890.jpg
Фёкла Толстая: Мы по-прежнему остаёмся в вашем детстве, в Ленинграде. Вот эта удивительная коммунальная квартира из бывшего публичного дома – не могли бы вы её описать в каких-то бытовых подробностях? Потому что, я думаю, что абсолютное большинство наших слушателей вообще не понимают этой системы в жизни. Вы сказали, что у вас в комнате стоял стол и диван.

Татьяна Васильева: Оттоманка – я на ней спала, мама с папой на кровати, сестра моя спала тоже на диване, письменный стол для уроков, и шкаф ещё был, всё. Стол был ещё игрушечный, там сидели медведь однолапый, ещё от сестры оставшийся, такая же кукла с одним глазом, целлулоидовая, голая, одежды не было на ней, и глаза были стёрты на ней. Но это были, вообще, это были такие принц и принцесса – медведь и кукла безглазая – за столом они сидели и меня ждали... И там были печенья, сушки, конфетки какие-то мама покупала, наверное – и чай. Вот это был день рождения мой. И всё – у нас по праздникам было масло, масло и хлеб, масло и сушки. И в баню сходить, там же не было ванной, там был туалет один на всех... Сколько там, в сорока комнатах, прикиньте, сколько было людей.

Фёкла Толстая: Не меньше ста!

Татьяна Васильева: Это был туалет из двух, пардон, горшков и одна кухня на всех. И вот на кухне происходили всякие баталии – дрались, там драки все время были в смерть, в кровь, в хлам. Ну, приходили пьяные мужья, к чему-то придирались, и там такие свалки были – и кто, вы думаете, был судья? Вот знаете, кто был справедливый человек единственный, который наводил там порядок? Это моя мама. У неё был один халат на всю жизнь – знаете вот, уже протертый, знаете, там мездра там. Вот практически его нет на некоторых местах: на груди, сзади... И она выходила и крышкой от кастрюли уводила внимание этого человека на себя, чтобы он не убил свою жену. Но у мамы характер, конечно, величайший, величайший – я хоть что-то от нее унаследовала. Ну, свою точку зрения, которую я имею. Я её, конечно, могу поменять, но отстаиваю – а мама никогда не меняла. Мама всегда была права. Мама собирала нас до самого последнего момента её жизни. Она собирала нас: меня, моего сына, мою дочь, девушку сына – мы садились, и она говорила: «Я хочу с вами поговорить», и говорила часами: что нужно работать над собой постоянно, всегда...

Фёкла Толстая: Она работала над собой, правда?

Татьяна Васильева: Мамочка? Конечно, неустанно. Она никогда не уставала. А я не знала... это сверхчеловек, моя мамочка. Ещё вот за несколько дней буквально до смерти… Она умерла просто как праведница: она ничем не болела, она просто уходила. Как Бог придумал, должны уходить люди, без болезней: когда они лежат и потихоньку засыпают... Они спят всё больше и больше, всё больше и больше, они перестают есть, потом перестают пить – и во сне уходят, вот так ушла моя мама. Ну, еще за месяц она стояла у стула и поднимала ноги вот так, тренировалась; она садилась на троллейбус, на «Б» или на «десятку», который ходит по кольцу. И говорила: «Танечка, я поеду на экскурсию». Это было её любимое занятие: она садилась на троллейбус и ехала по Садовому кольцу. Мы не знали никогда, когда она вернётся. И когда она возвращалась наконец, и мы на неё набрасывались – как так она может с нами поступать – она говорила: «Дети, какое наслаждение, какое счастье я сейчас получила!»

Фёкла Толстая: А в чем было счастье?

Татьяна Васильева: Что она ехала, что она видела город, что всё перед ней открывалось... За четыре копейки она могла четыре часа кататься на троллейбусе, её никто не трогал. Она видела этот город, она общалась – она очень общительная, она заговаривала со всеми – сейчас мне это уже передалось, я очень люблю общаться.

Фёкла Толстая: Ну, вот и мы с вами с удовольствием говорим, Татьяна Григорьевна. Но всё-таки мне кажется что властная мама, которая всегда права – это трудно для дочки.

Татьяна Васильева: Это трудно – но это мама. Это трудно – но если ты знаешь, что она права была... Я же сейчас абсолютно её последователь во всём, что она говорила. Всё, что она говорила, всё что меня выводила из себя, от чего я лезла на потолок и невозможно это было слушать, эту демагогию – я все тоже самое сейчас говорю своим детям.

Фёкла Толстая: А можно краткие тезисы: название глав тех лекций, которые читала ваша мама?

Татьяна Васильева: Ну, вот насчёт работы над собой: что нельзя лениться, что никогда нельзя думать о деньгах... Там, когда уже какие-то такие рыночные отношения начались в нашей стране – когда звонят, приглашают на какую-то работу, я спрашиваю, естественно, мол, сколько вы 3аплатите? Мама была в ужасе, она в ужасе, она вот так вот хваталась за голову, бегала по комнате и кричала: «Зачем? Как ты можешь такие вопросы задавать? Иди, работай, тебя ждут люди! Иди, работай! Зачем? Причём здесь деньги? Тебе позвонили, позвали на работу! Чего ты не поняла?» Ну, я ей пыталась объяснить, что мне нужно кое-что купить – для них для всех... «Не надо спрашивать. Сколько дадут».

Фёкла Толстая: Но всё-таки, при вашей востребованности я понимаю, что вам приходилось выбирать, и очень многим отказывать – и это тоже один из критериев: отказ или согласие.

Татьяна Васильева: Ну, я и сейчас ведь могу пойти, понимаете, бесплатно – если мне это интересно, если это касается моей профессии и мне это интересно как актрисе – мне это вопрос номер два. А первый вопрос – чтобы я откликнулась на это. Это действительно вторичное – вот что ещё от мамочки, понимаете? Я, конечно, продолжаю задавать этот вопрос, но вот сейчас, мы будем играть спектакль, и я предложила его сыграть благотворительно, потому что есть такая потребность, есть – придут люди, которые хотят прийти так, которые по каким-то причинам могут только так прийти. Или там, для людей…

Фёкла Толстая: Которые не могут купить билет?

Татьяна Васильева: Не могут купить, которые не могут прийти, чтобы их привезли – тысячи возможностей, вариантов. И потом… Я не могла сказать, что я больна. Потому что она, конечно, наверное, полечила меня. Но я лечилась сама, так, чтобы она не видела, чтобы она не переживала, не волновалась. Но ей не нравилось, когда я болею – я не должна болеть. И она тоже в этом права: я не должны болеть, и я не болею.

Фёкла Толстая: Подождите, а пожалеть? Пожалеть своего ребенка, приголубить?

Татьяна Васильева: Один раз. Я так плакала, что лучше было бы не надо. Я плакала несколько часов и не могла остановиться, когда она меня вот так вот обняла, моя мама.

Фёкла Толстая: Когда вы были маленькой ещё?

Татьяна Васильева: Нет, взрослой. Я всё равно плакала – потому что я её жалела. Я её жалела, мне самое страшное – себя начать жалеть, вот это будет катастрофа. Как только я мысль такую допущу – всё, я не могу работать, я не могу ничего, я тут же плачу, и таких вот историй я стараюсь избегать, чтобы мне себя было жалко. И когда ещё мне начинают говорить: «Ты с ума сошла, ну разве можно столько работать, ну пожалей себя» – я не могу этого слышать. Пожалеть себя и пожить для себя – это что такое, это как? И зачем тогда жить, если я буду жить для себя? Кто я такая, чтобы я жила для себя – ну, господи, что тут объяснять.

Фёкла Толстая: А ваша мама – у неё так же были пункты по поводу отношений в семье? Она рассказывала вам и вашим детям, как строить отношения?

Татьяна Васильева: Не до того было, не до того. Никогда не рассказывала ничего. Я была настолько темна во всём, что касается даже вот каких-то там интимных отношений – я ничего не знала, ничего. Может, с точки зрения коммунистов, я не знаю, может быть, не нужно было об этом говорить с детьми, как-то это было неприлично вообще – эту тему поднимать. И когда один раз я пришла под утро домой – хотя ничего не было в моей жизни «такого» вот, ещё, – то я была прилично избита.

Фёкла Толстая: Вашим отцом?

Татьяна Васильева: Нет, мамой. Отец – нет, отец вообще... Нет, мамой, мамой. Она нас с детства приучила – вот сейчас кому расскажу, никто не поймёт, что у меня мама золотая, что у меня нету лучше мамы, папы и сестры никого.

Фёкла Толстая: Мне кажется, это рассказ не только о вашей маме, это рассказ о времени.

Татьяна Васильева: Да. О людях, которых вырастила советская власть. Вот они такие – они железобетонные.

Фёкла Толстая: Так что у мамы было, вы говорите?

Татьяна Васильева: Я, если падала на улице – ну как все дети спотыкаются, падают, битые коленки без конца – она снимала туфлю свою с ноги и била меня туфлей, по чему попадётся. При всех, при народе на улице била меня, чтобы я не падала. Била меня. И я ей так благодарна за это...

Фёкла Толстая: Я просто не знаю что сказать. Я за голову хватаюсь.

Татьяна Васильева: Вот я не понимаю – чего вы хватаетесь за голову? Что я непонятного говорю? Зато я…

Фёкла Толстая: Меня никогда в жизни не били. Может быть, я никогда не достигну того, чего вы достигли в жизни – хотя и не знаю, связано это или нет... Меня никогда не били, ни ботиночком, ничем!

Татьяна Васильева: По вам видно, у вас такое лицо «небитое» ещё пока.

Фёкла Толстая: И что это значит?

Татьяна Васильева: И это очень хорошо, что небитое, хорошо. Вас, значит, не надо было – значит, вы нормальный человек были, потому что из меня нужно было выколотить дурь эту, чтоб я не падала, чтоб я не плакала, чтоб был порядок, что надо пол помыть, прежде чем гулять идти, во всём коридоре.

Фёкла Толстая: Это с какого возраста у вас такие обязанности были?

Татьяна Васильева: Обязанности – ну вот уже лет с десяти, наверное, мы по очереди с сестрой мыли всё это.

Фёкла Толстая: Вот этот огромный коридор?

Татьяна Васильева: Огромный коридор, да, каждая семья мыла. У нас семья была из четырёх человек – мы четыре недели мыли коридор, туалет и всё вот это вот хозяйство.

Фёкла Толстая: Татьяна Григорьевна Васильева у нас в студии, и я не перестаю, открыв рот, слушать эти удивительные рассказы, это как какой-то невероятный роман, который вы перед нами пишете или открываете, а если представить, что это всё ещё и правда, становится ещё невероятнее и ещё интереснее.

Татьяна Васильева: Знаете, это правда, потому что, если я начну врать, я обязательно собьюсь. Так что всё, что я говорю – правда.

Фёкла Толстая: Мы остановились на том, как вы мыли полы в огромном коридоре вашей коммунальной квартиры. Я хотела вас спросить о городе вашем родном, о Петербурге – или правильнее сказать, Ленинграде – если представить себе Петербург ваш? Когда вы – школьница, когда вам лет 13, 14 или 12? Что это за места, куда вы ходили, что вам нравилось, где вы любили бывать? Петербург того времени.

Татьяна Васильева: Это вот «пять углов», это Рубинштейна, это Фонтанка, это самый центр, Старый город – я не очень тогда понимала что он меня подавляет, что там всё время холодно, что всё время дует ветер, что всё время идет дождь... что папа может не прийти из булочной, а дома сейчас какой-нибудь скандал будет и у папы, и у мамы и так далее – он меня очень подавлял, этот город.

Фёкла Толстая: А куда вы ходили?

Татьяна Васильева: Пошла по Эрмитажу ходить, мама мне говорила, что в Эрмитаже надо бывать. И я, когда были выходные дни, и сама, одна. Как я себе понимала, для того, чтобы я запомнила художника, я брала с собой блокнот, карандаш – и перерисовывала эту картину карандашом себе в блокнот. И писала себе, где какой цвет: ручей – зелёный, небо – синее, белое облако... Вот что это такое? И у меня огромные альбомы, изрисованные картинами импрессионистов...

Фёкла Толстая: Сохранилось всё?

Татьяна Васильева: Ну, может быть и сохранилось, у мамы там хранится всё, я боюсь к этому сундуку подойти, и, главное, не знаю, что с ним сделать, потому что он точно никому не нужен.

Фёкла Толстая: Как это не нужен?! Он нужен вашим детям, вашим внукам – это главное семейное богатство!

Татьяна Васильева: Главное, не грузить моих детей, понимаете, моим прошлым. Я не хочу, понимаете, вот своим прошлым насиловать своих детей.

Фёкла Толстая: Почему «насиловать», почему вы сразу такой глагол жёсткий выбираете?

Татьяна Васильева: Ну, потому что они меня не поймут.

Фёкла Толстая: В чём?

Татьяна Васильева: Вот вы же меня не понимаете...

Фёкла Толстая: Я не то, что вас не понимаю – я не понимаю времени того. Я просто фиксирую, что сейчас всё по-другому, что сейчас совсем другая логика в воспитании детей, например – и мне это необыкновенно интересно, что всё поменялось. И второе, что я, как вы говорите, не понимаю: почему люди тогда были так счастливы, так любили друг друга, у них вырастали прекрасные дети – пример сидит прямо передо мной – и всё, казалось бы, хорошо. Притом, что те методы, которые вы описываете, вот современными глазами если посмотреть – ну, это просто тихий ужас. Я не говорю про то, что происходило в стране, я не говорю про тот кошмар исторический нашего времени. Но вот мы обсуждаем вашу семью – и я не понимаю, что хорошо и что плохо, и как правильно.

Татьяна Васильева: Я знаю теперь, что это было хорошо. Это была настоящая семья, там не было разводов, там не было измен – даже мыслей таких не было! Папа мыл маме ноги в тазике – это я тоже помню.

Фёкла Толстая: И вы говорите после этого, что не хотите насиловать детей своим прошлым? Ведь это потрясающие вещи!

Татьяна Васильева: Да, не хочу. Потому что они другие. Они другие, я это понимаю. Я проживаю вот уже третью эпоху нашего государства.

Фёкла Толстая: История семьи разве зависит настолько сильно от государства?

Татьяна Васильева: Ну конечно. Конечно. Была школа семьи вот такая – но были прочные семьи, были они...

Фёкла Толстая: А потом семьи развивались вместе с государством?

Татьяна Васильева: Да, всё пошло наперекосяк, конечно.

Фёкла Толстая: Интересно! Я никогда об этом не думала. То есть, понятно, что жизнь семьи связана с историей – но то, что прочность семьи зависит от политического строя – надо об этом подумать! Татьяна Григорьевна Васильева заставляет нас размышлять об очень серьёзных вещах. Вот вы упомянули Эрмитаж – потом мы ушли в какие-то другие разговоры. Какое впечатление на вас производил Эрмитаж, и насколько важно для вас было столкновение с искусством? Не пугало ни оно вас, такую впечатлительную?

Татьяна Васильева: Ну, не пугало, я его не воспринимала как дворец почему-то. Я не понимала, что это кому-то принадлежало, что там жили цари, я понимала, что это просто музей – и мне этого было вполне достаточно. Мне даже в голову бы не пришло, что там кто-то жить мог, мне мама об этом не говорила.

Фёкла Толстая: Там действительно не очень жили, в этих парадных комнатах.

Татьяна Васильева: Нет, там были какие-то залы, где можно было посмотреть: как они спали, как они, так сказать, обедали.

Фёкла Толстая: А что ещё из Петербурга? Мы начали идти по вашей карте Ленинграда...

Татьяна Васильева: Ещё там были такие общества, почти – ну, не запрещённые, конечно, но закрытые – собирались люди и слушали пластинки. Притом это были классика – итальянская оперная музыка с великими итальянскими певцами. И мы все садились туда – как я там оказалась, я сама не знаю, там взрослые люди были – и я туда повадилась ходить.

Фёкла Толстая: Это в каком-то доме было или в каком-то Доме культуры?

Татьяна Васильева: Вот сейчас даже не вспомню – маленькое помещение было, может, что-нибудь при ЖЭКе. И мы сидели там и слушали, это было что-то неописуемое. Все восхищались, готовились к этому, просто пластинки слушали.

Фёкла Толстая: А у вас дома не было пластинок?

Татьяна Васильева: Нет, у нас была одна пластинка, сейчас скажу. Был патефон с ручкой, «Полонез» Огинского, больше ничего не было. Приходили гости, и сразу звучал «Полонез» Огинского. Но зато у нас – папа играл на мандолине – у нас висела на стене мандолина и ружьё. И это ружьё папа время от времени снимал со стенки…

Фёкла Толстая: Чтобы что?

Татьяна Васильева: Чтобы стрелять.

Фёкла Толстая: Подождите секундочку, он что – был охотник?

Татьяна Васильева: Нет, просто очень беззащитный человек. Он себя таким образом защищал, он просто перестрадал, перенервничал на войне, я думаю. И когда мама в очередной раз показывала, что её мнение решающее, потому что она царица всей земли – то папа хватал ружьё, бывало. Ну, не чтобы с ней что-то сделать – он хотел сам стреляться.
IMG_0001.jpg
Фёкла Толстая: Надеюсь, у него не было патронов?

Татьяна Васильева: Мама говорила – давай-давай, и выходила на кухню готовить макароны. Ну и папа откладывал ружьё в сторону – так было несколько раз. Я боялась, по-настоящему боялась. А один раз папа из окна хотел прыгнуть – тоже из-за мамочки хотел прыгнуть. Я испугалась – я не придумываю это сейчас, понимаете, потому что это было. Я произношу это сейчас первый раз, но я знаю, что это было – я просто никогда не говорю об этом, зачем? Я схватила одеяло со своей кровати и вот так вот сзади на него и накинула, чтобы он не вывалился из окна. Ну, потому что он любил маму, а мама – очень упрямая. Вот я упрямая тоже, мне все говорят: упрямая, ух, упрямая!

Фёкла Толстая: То есть, для вас такие страсти в семейной жизни были абсолютно естественны?

Татьяна Васильева: Нет, ну я очень боялась, конечно, этого всего, очень боялась, когда они ссорились, очень боялась. Нет, это не может быть естественным, потому что это по-настоящему всё, это не просто какие-то там, понимаете, игры любовные, это по-настоящему. Но мамочка такая. Когда Филипп, сын мой старший, один раз, например, упал, то есть сильно врезался на санках – он безудержный человек – в какой-то забор металлический, там металл торчал из этого забора...

Фёкла Толстая: Ужас...

Татьяна Васильева: Я даже от ужаса не помню, чем он врезался: он ногу себе раздробил сильно, и артерия там была перебита. И красный комбинезон у него был к тому же. Он приходит домой, и говорит – а он паникёр страшный – говорит: «Прощайте, мама, прощайте, бабушка. Я умру сейчас». А мы не понимаем: стоит здоровый человек. Он говорит: «Прощайте, я вам говорю. Прощайтесь со мной. Всё кончено, прощайтесь». Потом я сняла с него комбинезон, увидела, что он в крови весь, у него из ноги вот так вот пульсирует кровь, огромная струя. На что мама ему говорит: «Филюша, ляг навзничь и полежи, всё пройдёт». И я понимаю, что мы его теряем просто, Филюшу, что его нужно перевязать и просто везти в клинику. И она: «Оставь ребёнка, сейчас всё пройдёт» – вот такая мама невозмутимая, потому что всё пройдет само.

Фёкла Толстая: То есть муж сейчас застрелится или выпрыгнет из окна – «ляг, всё пройдёт». А скажите, а что с вашим отцом происходило на войне? Он рассказывал, когда бы то ни было?

Татьяна Васильева: Он никогда не рассказывал про войну, никогда

Фёкла Толстая: Вы потом выясняли, где он воевал, сколько ранений у него было?

Татьяна Васильева: Ну, ранения были такие незначительные, что можно сказать, что их и не было – это тоже очередное чудо в моей жизни. Он воевал там, где все воевали, и потом прошёл всю Европу, пришёл с войны из Румынии в 47-ом году. Воевал на разных фронтах, их же всё время перемещали куда-то... И, несмотря на то, что он был еврей, он был комиссаром, и поднимал в бой, и у нас есть фотография, где вот он бежит впереди всех. Там какие-то полевые фотографы фотографировали: бежит впереди всех и за собой поднимал в бой солдат. Писал письма маме всё время: что, как, где, как сестричка моя, как ты? И ничего не писал о себе. Ну, только я понимаю, что он писал о том, что нельзя привыкнуть к страху, никак не привыкнуть: ты всё время боишься, вот это вот я знаю. У него несколько наград, орденов.

Фёкла Толстая: А как он праздновал 9 мая?

Татьяна Васильева: Ну, это всегда демонстрация, потом домой, пирожки какие-нибудь, песни военные. Папа очень хорошо пел – вот мандолина-то у нас была. Вот он брал мандолину, «Смуглянку-молдаванку» пел, у него и у мамы голос был очень красивый, и они вдвоём пели. Других развлечений не было – ни телевизора, ничего, ни музыки никакой другой,- это божественно было, как они пели. С ума сойти – такая красота.

Фёкла Толстая: Потихонечку, как бусы на нитку мы нанизываем – я, во всяком случае – истоки вашего актёрского таланта: это уверенность мамы, её выступления в любительском театре, как родители пели...

Татьяна Васильева: Папа тоже в театре в каком-то выступал – тогда было очень это принято, театры такие, рабочей молодёжи. И папа тоже играл, пока ему… Это история знаменитая, всегда его просили за столом рассказывать эту историю, одну и ту же он рассказывал всю жизнь историю, и все валялись под столом от его чувства юмора, и он показывал очень смешно... Все валялись. Он вышел на сцену единственный и последний раз в жизни – и ему упала керосиновая лампа на голову и вынуждены были прекратить спектакль, потому что ему пробили голову.

Фёкла Толстая: Скажите, пожалуйста, вот ваш сын – он артист, хотя сначала пошёл по другой стезе... Когда он был маленький, можно ли было разглядеть в нём актёрские задатки? То есть, ваш папа в вас не разглядел.

Татьяна Васильева: Да, актёром. Он учился и во МХАТе, и во ВГИКе, а закончил ГИТИС в результате.

Фёкла Толстая: То есть он все школы в себя впитал?

Татьяна Васильева: Впитал, да. Но я видела и сейчас вижу, что ему досталось это чувство юмора – он всегда на полном серьёзе меня разыгрывает так, что я, зная его очень хорошо, я всегда попадаюсь, всегда!

Фёкла Толстая: То есть он с каменным лицом разыгрывает?

Татьяна Васильева: Очень убедительно. И до сих пор он меня проводит вот так вот – я подключаюсь и верю. Тогда в детстве – трудно сказать...

Фёкла Толстая: Он вас удивил, когда переквалифицировался из юристов?

Татьяна Васильева: Из юристов – да, он сходил один раз на работу. Закончил, получил диплом и пошел. Вот ему дали портфель, мы купили костюм, дорогой-дорогой, и он пошёл в кабинет. Через полчаса он вернулся и сказал: «Мама, я не буду больше юристом». Но это было «не его» – это была моя затея, чтобы он закончил университет. И он его закончил: на, возьми диплом, мама, теперь, мама, я пошёл учиться.

Фёкла Толстая: Насколько вы похожи на вашу маму в том, как вы воспитывали своих детей?

Татьяна Васильева: Ну, я совсем не похожа. Я страдаю, переживаю за каждый шаг, за каждую секунду – я должна знать, что, как. Телефон у меня не выключается никогда, у меня там по сто звонков от дочки, от меня, от сына – всё время я должна знать, что с ними – и корректировать, и советовать, и чтобы не было какой-то глупости, какой-то ошибки, от которой я понимаю, что я могу предостеречь. Хотя я также начинаю понимать, что я должна отпустить – но мне трудно даётся отпустить их, не получается. Я думаю, ну почему я должна сейчас? Вот как, как мне быть? Сказать: «всё, ребят, живите, вы уже взрослые, а я вот, созвонимся как-нибудь»? Ну как, так что ли? Они очень ко мне привязаны, и я добилась, по крайней мере, главного, как мне кажется: что они со мной откровенны. Я, когда не хочу, чтобы они ко мне приставали с вопросами, как я себя чувствую, тут я, конечно, замыкаюсь – я вообще про здоровье не люблю говорить. Но мне нужно знать, как они себя чувствуют, я пытаю их просто страшно, пока не скажут, что болит – что болит и что они ели.

Фёкла Толстая: Мне кажется, каждая мама имеет право знать, что ел её ребёнок.

Татьяна Васильева: Ну да, я совсем наоборот, чем моя мама, мой папа, совсем наоборот.

Фёкла Толстая: А почему? Время изменилось или потому что мы все разные?

Татьяна Васильева: Ну конечно, изменилось, я ничего не скажу нового: я скажу, что, как только родился у меня Филипп, этим было уже всё сказано. Я его принесла домой, и я увидела, что у него холодные ноги. Я начала сходить с ума от ужаса: что сейчас его не станет, просто потому, что он замёрз. И у меня был шикарный свитер, который я купила где-то за границей – ничего же не было тогда… Свитер ангорский, голубой, красоты неописуемой, так мне шёл. Я отрезаю вот так рукава от свитера, завязываю тут конец и надеваю ему на ноги. Это был уже тоже приговор – всё. И вот так, понимаете, так мы и живём. Если есть будет нечего – конечно, я сварю руку. Естественно, дети привыкают к этому, что мать – хотя они этого, конечно, не озвучивают – получается, что я сама их приучила к тому, что я должна.

Фёкла Толстая: А ваша мама ничего не должна была вам? Не было этого ощущения?

Татьяна Васильева: Конечно, нет.

Фёкла Толстая: Где вообще поймать эту грань, это разветвление, этот баланс? Конечно, нужно заботиться о человеке: любого ребёнка, чтобы он был уверен в себе, нужно любить. И с другой стороны, чтобы он был самостоятельным, не держался за мамину юбку – как этого достичь? Был ли перед вами такой вопрос, и как вы его решали?

Татьяна Васильева: Ну, во-первых, я всё время стояла на сцене, начнём с этого; и тут традиционная история актёрской семьи...

Фёкла Толстая: То есть вас не было просто, на самом деле.

Татьяна Васильева: Меня очень часто не было, я все время была на сцене. Когда Филиппу делали операцию на ноге, я играла на сцене. Состояние, конечно, будь здоров... И когда мне его отец за кулисами вот так вот поднял и показал, что все позади, вот он, вот, посмотри:

Фёкла Толстая: А, просто за кулисами показал его, ребёнка?

Татьяна Васильева: Да, ну что операция уже закончена на ноге. И что вот он, вот, жив и здоров – всё, тогда я очухалась немножко. Но я играла как в бреду в каком-то. Но я играла. Я родила Филиппа, и на шестой день я уже играла.

Фёкла Толстая: На шестой день?!

Татьяна Васильева: Да. Когда я ещё ходила с ним, беременная, была угроза у меня, потому что я всё время играла! Девять месяцев уже было – я ещё играла Софью в «Горе от ума» в театре Сатиры. И Андрей Миронов – царствие ему небесное – я представляю, как он меня ненавидел: «В 17 лет вы расцвели прелестно»… Ну а я – я ничего не могла, это была не моя идея, я просила, чтобы меня отпустили, но не получалось. И когда я легла на сохранение, ко мне пришла петиция: директор театра Плучек, ведущие артисты пришли ко мне в больницу в Питере и сказали: надо выйти и сыграть вечером. Врачи сказали: «Ну, идите, но...»

Фёкла Толстая: Никаких гарантий?

Татьяна Васильева: Да, никаких гарантий. И я пошла играть, и всё хорошо обошлось, всё обошлось. Поэтому я всё время там, я всё время в самолете, в поезде – как тогда, так и сейчас... И всё время на телефоне. Мне сказал Ширвиндт один раз: «На надгробии тебе нужно будет телефонный аппарат поставить!» Это я почту разбивала ногами, туда заходила и требовала, чтобы мне дали позвонить в семью. Отовсюду – и главное, я ведь могла целую ночь звонить, лишь бы дозвониться! А мамочка спит, мамочка ничего – ночь, надо спать!

Фёкла Толстая: А вам надо просто услышать, что всё хорошо?

Татьяна Васильева: Ну конечно. Конечно.

Фёкла Толстая: В чём разница между воспитанием мальчика и девочки?

Татьяна Васильева: То, что я советую не делать мальчику, я советую делать девочке.

Фёкла Толстая: Например?

Татьяна Васильева: Ну, чего уж там: например, как выбрать жену и мужа?

Фёкла Толстая: Ой, это очень нужно!! Пожалуйста, поподробнее – для мальчика и для девочки?

Татьяна Васильева: Нет, это для сына и для дочери. Своему мальчику я говорю, что должна быть жена-мама – говорю я своему сыну.

Фёкла Толстая: Жена-мама? Ну, как-то...

Татьяна Васильева: Я бы так хотела для своего сына – чтобы была женщина, похожая на меня. Чтобы он был опрятен – если мужчина живёт с женщиной, это заботы женщины – чтобы он питался нормально, чтобы не толстеть, чтобы было чисто в квартире, чтобы она была чистоплотной... Чтобы так, как он привык.

Фёкла Толстая: Хозяйский подход у вас.

Татьяна Васильева: Конечно.

Фёкла Толстая: В результате?

Татьяна Васильева: Результат – наоборот. Всё было наоборот при первой его женитьбе.

Фёкла Толстая: Это связано с тем, что мама в одну точку била, а сын выбрал наоборот?

Татьяна Васильева: Он даже об этом не задумывался. Эта точка осталась точкой. Он думал, есть вот это чувство – любовь и всё. Всё остальное оно затмевает: разум... А он такой, это он в меня, я его наградила этим, и дочку тоже этим наградила. Тут искать разумом что-то для себя не получится, это я уже поняла и отмела эти варианты для него. Я только всё время начеку – потому что у него некая тенденция уже есть, определённые женщины.

Фёкла Толстая: Ну, если он счастлив именно в этой конструкции, почему нет?

Татьяна Васильева: Да, но эта конструкция разрушается – естественно, без моей воли. Я очень хочу любить, полюбить вот того человека, которого выбирают они. Но мне не предоставляется такая возможность.

Фёкла Толстая: Ну, вам трудно понравиться, я думаю...

Татьяна Васильева: Очень легко.

Фёкла Толстая: Вам легко понравиться?

Татьяна Васильева: Очень легко!

Фёкла Толстая: Ох, я никогда не поверю. Вас, наверное, боятся все!

Татьяна Васильева: Во-первых, я всё держу при себе до самого развода.

Фёкла Толстая: И ничего не говорите детям?

Татьяна Васильева: Ну, я когда-то могу очень аккуратно сказать своё мнение, когда уже это абсолютно очевидно – а так нет, молчу. Потому что дочка мне может сказать: «Мам, ты что, не видишь, что я сейчас счастлива? Ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Почему ты мне это говоришь?»

Фёкла Толстая: А зачем вы это говорите ей?

Татьяна Васильева: Ну, потому что я вижу насквозь этого человека, а она – нет, она его любит.

Фёкла Толстая: А что же делать-то с этим?

Татьяна Васильева: Ждать, пока она убедится в этом. Это обязательно произойдёт. К сожалению, неизвестно, сколько ждать – и время работает не во благо. Или что – а какой вариант? Перестать общаться, поссориться?

Фёкла Толстая: Вы же тоже совершали такие ошибки?

Татьяна Васильева: Не то слово, я только их и совершала.

Фёкла Толстая: Вы не жалеете, что так происходило?

Татьяна Васильева: Я не жалею. Я жалею только о большом количестве времени, потраченного зря, о своих страданиях и муках любовных – но я заплатила за то, что у меня есть дети, я получила двух детей.

Фёкла Толстая: А разве любовные муки – это зря потраченное время?

Татьяна Васильева: Ну, в таком виде, как у меня – ну, вот с первым мужем, нет, всё было очень хорошо. А вот со вторым – да, уже были какие-то аномалии. Я не владела собой, вот в чём дело, это меня и сгубило.

Фёкла Толстая: Вы стали спокойнее с годами? Вы научились собой управлять? То, чему вас мама учила: работать над собой, вы знаете ходы?

Татьяна Васильева: Ещё как: я знаю всё, всё как надо.

Фёкла Толстая: Про себя?

Татьяна Васильева: Про себя-то – 100% – но я знаю и про других. Я знаю, просто я помалкиваю. Знаю людей, вижу их, понимаю. У меня сейчас нет друзей, например.

Фёкла Толстая: Потому что вы всё знаете?

Татьяна Васильева: Да. Я думала, но я их давно уже не называла друзьями, потому что для меня друг – это совсем другое. Но я максималистка, для меня нужно так, чтобы этот человек всё время жил во мне, и я в нём.

Фёкла Толстая: Но это не друг, это другими словами называется...

Татьяна Васильева: Нет, ну я имею в виду – даже между женщинами, подругами...

Фёкла Толстая: На дружбу, может быть, нужно время, которого нет, потому что есть работа и всё остальное?

Татьяна Васильева: Нет, нет. Ничего для этого не нужно, нужно просто чувствовать, что человек есть, вот и всё. Так это всё, я не хочу пустых разговоров по телефону, ни о чём, ни про что и низачем. И я вот такая, я дисциплинированная, я не звоню.

Фёкла Толстая: Кроме детей?

Татьяна Васильева: Да.
IMG_9874.jpg
Фёкла Толстая: Мы продолжаем наш, невероятный для меня, интересный разговор с народной артисткой России Татьяной Григорьевной Васильевой. О самых разных вещах уже успели поговорить... Я вот хотела спросить из вашей невероятной биографии, биографии не только в смысле каких-то фактических вещей, потому что то, что вы рассказываете, очень похоже на детство, взросление очень многих людей второй половины двадцатого века. Но то, как вы её переживали – это совершенно необычно. Сумели ли вы в своей работе это как-то проявить? Сцена была терапией того, что происходило в детстве, это вам как-то помогло?

Татьяна Васильева: Конечно, мне сыграть что-то, какую-то роль – не нужно, мало нужно объяснять, потому что я про многое знаю уже – ну, жизнь большая, конечно прожита... И я очень многое знаю, я, когда приступаю к работе, понимаю, что это было в моей жизни обязательно. Раньше – чаще было, что это будет: вот то, что я играю, так это будет.

Фёкла Толстая: Вы знали это?

Татьяна Васильева: Ну, так получается, так получается. Поэтому я боюсь многих ролей, потому что я знаю, что это обязательно придёт: фраза придёт к тебе эта обязательно, ты её скажешь – и вот оно, вот оно пришло. И это, мне кажется, ну, из области ирреального чего-то, наверное – но это так, в моей судьбе это только так.

Фёкла Толстая: Вы отказывались от ролей по необъяснимым причинам?

Татьяна Васильева: Сейчас не припомню, но отказывалась. Не так много, но отказывалась. Во-первых, если мне это неинтересно...

Фёкла Толстая: Я не с профессиональной точки зрения, а с человеческой – я пытаюсь понять, какие есть связи с собственной жизнью, если ты артист, с сыгранными ролями. Они же наверняка, эти две линии, соприкасаются, и друг на друга влияют!

Татьяна Васильева: Ну конечно, конечно. Но я же – это я, и я понимаю, что роли все разные и я должна быть разной в этих ролях. И очень много накоплено всего этого – это не то, что я специально запоминаю, хотя бывает и такое. Вот это ужасно: ну, что-то случится плохое, предположим, и я как-то себя поведу не так, как положено и думаю: «Вот же, можно как вести себя интересно в этой ситуации». А там я стою, предположим, на похоронах. Вот я ловлю себя на этом, и этому нас учили педагоги, это называется «наблюдение». Великие наблюдения, да! Я даже могу сказать, что со мной режиссёру – вот сейчас, по крайней мере – возиться не надо. Если я раньше я сидела, открыв рот, слушала, и вбивали в мою голову, что я должна сыграть, и что я должна прочитать, в какую библиотеку мне сходить... Понимаете, это абсолютная ерунда. Ни в одной библиотеке не научит тебя ни одна книга, как сыграть.

Фёкла Толстая: Как? А великая русская литература? Неужели она душу как-то не будоражит и не даёт ей что-то?

Татьяна Васильева: Ну, это замечательно, конечно. Конечно, будоражит! Но я должна её наполнить обязательно своим, понимаете, своим. Что я-то, если бы это была я? А я была и в той ситуации, и в этой ситуации. И приходит период, когда ты начинаешь себе уже доверять, и я не боюсь. И я понимаю, что процесс, который по роли у меня там должен идти, он мне уже сейчас здесь необязателен.

Фёкла Толстая: У вас просто инструментарий уже достаточно богатый.

Татьяна Васильева: Это само собой происходит, вот раньше я первые годы в театре работала, я же всё время большие роли сразу играла – комиссар там, Софья, «Обыкновенное Чудо» – одни главные роли...

Фёкла Толстая: Это вы говорите о великом периоде Театра Сатиры!

Татьяна Васильева: И я ходила по Садовому кольцу и кричала, потому что надо было всё время кричать , стрелять, кричать... С комиссаром, боже мой, как я мучилась! Ну, вообще не моё дело! Сейчас бы я это сыграла – но иначе, по-другому, чтобы это было интересно людям. А то это были какие-то нечеловеческие слова, нечеловеческие лозунги...

Фёкла Толстая: Я чувствую, что вы советскую власть терпеть не можете – и всю коммунистическую идеологию просто видали в гробу!

Татьяна Васильева: Да. Да.

Фёкла Толстая: Вот как в нашей стране невероятно всё меняется от одного к другому! Вот вы вспоминали своего деда, который тоже, скорее всего, был далек от коммунистических идей как человек дореволюционный; потом ваши родители, которые этим жили – а уже следующее поколение, вы – вам это просто всё до лампочки.

Татьяна Васильева: Ну, к сожалению, это не может быть до лампочки, потому что это всё тоже проехалось и по нашей судьбе. И как бы сложилась моя судьба, если бы мы миновали этот период, если бы всё было, как должно быть, если бы не было...

Фёкла Толстая: То есть вам не за что благодарить советскую власть?

Татьяна Васильева: Мне – нет. У меня – тот страх, о котором я говорила, я думаю, что и это всё посеяло во мне страх: что, если что, сразу в милицию, сразу в тюрьму. Как-то и мама всё время ждала, что за папой придут...

Фёкла Толстая: Ваши самые детские воспоминания – ещё о сталинском времени. Вы помните, как умер Сталин?

Татьяна Васильева: А я маленькая была, но я помню, как плакали мама с папой. Они просто выли – сидели на этой оттоманке и выли.

Фёкла Толстая: А как Двадцатый съезд произошёл? Мама его слушала? Что она думала?

Татьяна Васильева: Она думала, что такого не может быть, что это все равно ошибка. Что это ошибка, что всё придёт.

Фёкла Толстая: Что Сталин хороший?

Татьяна Васильева: Конечно. Несмотря на то, что они все время ждали, что папу заберут. И у папы были собраны вещи, у дверей стояли.

Фёкла Толстая: Серьёзно? Всё ваше детство?

Татьяна Васильева: Да. Вот парадокс, да? А Сталин – отец родной, значит, так надо.

Фёкла Толстая: Мы сейчас тоже так живём.

Татьяна Васильева: Да, но дело в том, что хочется жить. Хочется жить, я вот ни в чём не хочу участвовать, понимаете, я не хочу ничего знать. Потому что, если я начну об этом думать, то нужно в этом участвовать. Я не хочу. Я хочу участвовать в другом: в жизни, в красоте. Столько красоты, которая так мимо проходит, и ничего не успеваешь, и ни на что не хватает денег. Знаете, вот что досадно. А что там происходит наверху… Что тут думать, понятно что. Но я не хочу это впускать в себя, не хочу, и мне очень жаль людей, которые попадаются на эту удочку.

Фёкла Толстая: Есть люди, которые этим живут! То есть я вас очень понимаю – видите, мы тоже ведём программу о детстве, о родителях, о воспитании – я имею в виду абсолютно не связанную с нашим сегодняшним днём. И это осознанный шаг. Мы здесь, в этой студии, с моим коллегой и партнёром, ведущим Михаилом Козыревым, которого, к сожалению, сегодня нет, мы такие жаркие дискуссии вели! О политике, о происходящем в стране, мы разговаривали со слушателем, мы старались их мнение как-то понимать, мы кричали друг на друга, мы спорили! Но вот сейчас – всё. Сейчас просто больше нету сил, потому что ты не можешь ни на что повлиять, хочется другому посвящать жизнь. Простите за это отвлечение, мне, конечно, хотелось бы, чтобы больше говорили вы, а не я... Знаете, что мне хочется ещё вас спросить? Вы как-то сказали, что ваши родители были очень гордыми людьми. Что вы вкладываете в это понятие – гордость?

Татьяна Васильева: Гордость – ну, это не гордыня. Гордость – то, ниже чего ты не можешь опуститься, есть предел вот этот. Когда я росла быстро, и мне все платья были короткие школьные, и у меня штаны оттуда торчали, панталоны байковые такие. Очень приятные на ощупь, но совершенно безобразные: розовые, голубые зелёные... У меня их было много, и из-под платья они всегда торчали. Особенно, когда к доске выйдешь и мелом пишешь, вот так вот поднимешь руки – и вся задница у тебя видна с этими штанами. И пришёл родительский комитет, значит, стыдить моих родителей в нашу комнату – я сразу забилась в угол – что они собрали деньги, чтобы мне купить школьное платье подлиннее. Потому что так нельзя: «Мальчики смотрят, ну так нельзя ходить вообще просто! Вы что, не видите, не понимаете, что вы делаете, развращаете детей?» И мои родители сказали, чтобы те вышли из нашей комнаты, что у их дочери будет завтра платье. Они ушли со своими деньгами, хотя у нас денег не было, была только у папы зарплата – 60 рублей. И они мне пошли и справили платье до пят! Правда, через полгода оно опять было на том же месте. Я ходила сначала как монашка, и все были счастливы просто, что наконец штанов нет на мне. Я, знаете, в ужасе смотрю, как люди просят милостыню сейчас – нас научили, что не надо давать милостыню. Понимаете, это тоже какое явление жуткое – не надо давать, это всё преступники! К чему мы приходим, к какой жестокости, к какому равнодушию! Я думаю, господи, ведь это могла стоять моя мама, если бы я не начала зарабатывать. Всегда об этом с ужасом думаю. Сейчас вот, если бы моя мама была жива, она бы у меня сидела в золотом кресле, я бы ей заказала это золотое кресло – из чистого золота, чтобы она на нём сидела, как какая-нибудь фараониха! Потому что ну не жили они по-человечески, не жили!

Фёкла Толстая: Для них другие вещи были важны! Неужели ваша мама хорошо бы себя чувствовала в роскоши?

Татьяна Васильева: Нет, нет-нет, она бы даже не вошла туда. Вот это тоже, это гордость. Она бы не вошла туда, потому что там бы ей указали, что она – нищий человек. И папа, когда шёл на работу, на завод, у него всегда стоял там настоящий нищий и ждал от него монетку.

Фёкла Толстая: И папа всегда давал?

Татьяна Васильева: Всегда, мама ему давала на завтрак булочку с двумя кусками сахара – и на чай мелочь. И мелочь эта была отдана. И всю жизнь, всегда там этот дяденька стоял, и всю жизнь папа давал ему. Но папа бы мой так никогда не встал. Вот, тоже, признак этого, мне кажется.

Фёкла Толстая: Я ничего не успела вас спросить о ваших внуках: у вас их трое. Как часто вы видитесь и какие у вас с ними любимые занятия вместе?

Татьяна Васильева: Ну, говорим обо всём – они мне задают вопросы, много чего придумывают, рассказывают. Я же не знаю новых фильмов, особенно то, что они смотрят. Для меня вот «Ну, погоди» есть фильм, а для них вот эти какие-то уродцы, и они с удовольствием это всё смотрят. И я должна с ними подключаться, хотя я не понимаю ни слова из того, что там говорят – а они по-русски говорят! А мне непонятно, а они всё понимают.

Фёкла Толстая: В чём они другие?

Татьяна Васильева: Они более самостоятельные уже...

Фёкла Толстая: В 4-5 лет?

Татьяна Васильева: Да, у них свои увлечения уже определившиеся. Понимаете, я в 4-5 лет сидела с мишкой и с куклой за столом и сушки ела.

Фёкла Толстая: И не имели права мечтать о собственных увлечениях?

Татьяна Васильева: О чём вы говорите, какие коньки, какая секция, господи... А у них уже и шахматы, и гитара, и дзюдо, и лепка, и всё.

Фёкла Толстая: И своё мнение обо всём.

Татьяна Васильева: И своё мнение, да. Ну, они, конечно, выслушают моё мнение тоже, но это ничего не значит. Мне нравится, что они меня «Таня» называют – это я так поставила вопрос этот острый. Не какая-то там «бабуля». Но для меня главное, понимаете, собрать всех вместе, это моя огромная мечта, чтобы собралась большая семья, и чтобы мы все вместе уселись рядом! Обязательно кого-то нету, не получается никак, я очень из-за этого переживаю. Детки далеко, а мне нужно, чтоб все были у меня вот тут, под крылом. И это очень трудно – отпустить ситуацию, очень трудно. Но надо, я работаю над собой, как мама велела.

Фёкла Толстая: Татьяна Григорьевна, мы всегда в студии задаём в конце программы нашим гостям один и тот же вопрос. Вопрос один, а ответы самые разные. Когда было труднее взрослеть и становиться человеком – тогда когда вы росли или сейчас?

Татьяна Васильева: Нет, сейчас конечно труднее. Труднее. Я очень боюсь за них, очень неспокойно. Тогда был порядок: я понимала, что я окончу школу худо-бедно, что я поступлю-не поступлю в институт – но я пойду работать, потом у меня будет муж, потом у меня будут дети. Может быть, у меня будет комната... Всё было очень просто, но чётко.

Фёкла Толстая: Что они, не закончат школу, ваши внуки?

Татьяна Васильева: Нет, они закончат, конечно, закончат. Но что с ними будет дальше, я не знаю – очень тяжёлое время им досталось.

Фёкла Толстая: Тяжелее чем сталинское, когда вы родились?

Татьяна Васильева: Конечно, конечно: в сталинском был порядок, законы работали. Тогда нет. Всё равно я бы закончила школу, все равно бы я без работы не осталась. А сейчас как работу найти?

Фёкла Толстая: Подождите, сейчас мы с вами в другую сторону уйдём. Да, порядок был, но людей уничтожали просто миллионами. Работа бы была, но может быть, жизнь бы у тебя отняли!

Татьяна Васильева: А сейчас что, не отнимают жизнь ни за что, просто так? Ни за что? Нет, я очень за них опасаюсь, времена смутные какие-то. Я не знаю, что им говорить, как их направить, на что, нацелить на что, что хорошо, что плохо, что правда, что ложь – что им говорить?

Фёкла Толстая: А сами вы понимаете, что правда, а что ложь?

Татьяна Васильева: Я понимаю. В основном ложь. Извините, пожалуйста.

Фёкла Толстая: Мне кажется, что нечего добавить к этому замечательному разговору, который закончился не так весело, но он закончился так, как закончился. Я необыкновенно признательна нашей сегодняшней гостье, Татьяне Григорьевне Васильевой, за очень искренний рассказ. Большое спасибо. Это была программа «Отцы и дети», Фёкла Толстая, и я надеюсь, что через неделю вы также будете нас слушать на волнах Серебряного Дождя. Всего доброго!
  • ТатьянаФ
    ТатьянаФ
    Это самое пронзительно искреннее интервью, которое я читала за много лет. Татьяна Григорьевна, здоровья Вам!
    14.06.2016 16:11
  • Валентина
    Валентина
    Как я её обожаю! Она любовь моей жизни!
    04.07.2016 13:37
  • Наталья
    Наталья
    И вновь повторю: у меня было счастливое детство!!! Потому что мой папа не захотел жить в общих домах, а сколотил маленький домик в тайге, они завели корову, кур и свинью и жили! Мороженое появилось ,когда мне было лет десять, раз в неделю, газировка только летом раз в неделю в парке. Кукол не было, ничего не было, но я об этом не знала! Поэтому я выросла без комплексов. Да, такой жизнью жили большинство, и винить никого теперь не надо, так досталось России! И она дала миру Татьяну Васильеву, её талант вовсе не нуждается в таких интервью! А то каким либо тупым управителям может показаться, что надо многих подвергать подобным испытаниям, чтобы страна давала и давала миру шедевры во всём! Господь терпелив но до поры! Грохочут пушки в Донбассе, льют потоки по всей стране - всё это за то, что многие люди , едва выбравшись к концу семидесятых из подобного существования, вновь оказались в бедах, беззащиты, в надежде только на чудо. А Татьяна Григорьевна действительно бы не пропала, потому что период её зрелости совпал со многими возможностями: встала бы к прилавку и горя не знала, только мы бы не имели такой великой мастерицы сцены. Счастья ей и её детям, радости в своём отечестве.
    04.07.2016 13:52
  • Лариса Рубаникова
    Лариса Рубаникова
    Неожиданно услышать такое откровение о своих родных, просто удивительно как из такой простой семьи вырос такой талантливый человек. Я тоже родилась в Ленинграде и жила в коммуналке, но мама у меня была учительницей. Для меня искусство, музыка были самым притягательным с детства, но нас было трое и не было возможности заниматься тем, к чему так тянуло. Поэтому я восхищаюсь талантом Татьяны Васильевой и желаю ей здоровья и творческих успехов на много лет вперед.
    05.07.2016 21:40
  • Алена
    Алена
    Прекрасный, очень тонкий и разумный- человек!! Счастья и здоровья, я желаю этой, удивительной женщине!!
    06.07.2016 16:43
  • Тамара Подъячева (Доронина)
    Тамара Подъячева (Доронина)
    Цельная натура, имеющая свою точку зрения на всё. Хотелось Фёкле увести Татьяну в обсуждение том, что ужасно все было в те времена, но не удалось. У Татьяны своя оценка временам. Актриса великолепная, ироничная, но каждая фраза в роли запоминающаяся.
    10.07.2016 11:31
  • Елена
    Елена
    Я догадывалась, что она глуповата, но не думала, что до такой степени. Дочитать этот бред до конца просто не ни сил ни желания.
    11.07.2016 15:46
  • Галина
    Галина
    Местами кажется, что она издевается над всеми. Какой-то гротеск. И с мамочкой какой-то ужас. Мне кажется, она не в себе.
    12.07.2016 10:35
  • наталия
    наталия
    Прекрасная актриса! Во многом с ней согласна.
    12.07.2016 11:53
  • sergey braun
    sergey braun
    Когда Я, вижу внешность Татьяны Васильевой, меня начинает подташнивать! ЕЁ Мания Величия, Меня вообще, парализует! Почему, столько гонора, у этой неприятности?
    13.07.2016 03:24
  • Антонина
    Антонина
    Люди, кто вам дал права судить и оскорблять ЧЕЛОВЕКА ? Смотрите на себя почаще и заслужите побольше, чтобы о вас говорили достойнее. Растите над собой! Народная артистка Татьяна Григорьевна Васильева благородная, умная, талантливая, яркая ЖЕНЩИНА!!! Желаю Вам всех благ!
    13.07.2016 10:42
  • Лидия
    Лидия
    Спасибо огромное Татьяне Васильевой за откровенное интервью, я восхищаюсь ей более прежнего, а тем, кто осуждает хочется сказать, что все написанное и сказанное этой прекрасной женщиной это просто не для вас, пройдите мимо, забудьте, не надо злословить и обижать прекрасного умного гордого человека!
    13.07.2016 23:33
  • Марина
    Марина
    Татьяна Григорьевна,Вы замечательный ЧЕЛОВЕК,здоровья Вам,успехов,и ролей...Вы талантливейший,благородная,умная,прекрасная
    16.07.2016 09:52
  • саркис
    саркис
    Почему не спросили про ее супруга. Такое впечатление, что дети росли без его участия
    17.07.2016 11:13
  • Светлана
    Светлана
    Татьяна Григорьевна ,Желаю чтобы в жизни царила любовь, и все о чем Вы мечтаете,
    17.07.2016 17:53
  • Титбол
    Титбол
    Одни панегирики. Спросите 30 - летних, кто - нибудь знает такую актрису, только плечами пожмут.
    19.07.2016 10:14
  • Андрон
    Андрон
    Ей бы не актрисой быть как сказал один киноперсонаж, а писатльницей. Насочиняла семь верст до небес и всё лесом.
    19.07.2016 15:31
  • Татьяна
    Татьяна
    Татьяна Григорьевна,желаю Вам много много счастья,добра мира в Вашей семье. 21.07.2016
    21.07.2016 10:32
  • Наталья
    Наталья
    Так как мама Татьяны жили тогда многие и как хорошо .что кто то может рассказать о том времени с пронзительной теплотой и огромной болью.
    21.07.2016 10:45
  • Елена Николаевна
    Елена Николаевна
    Превосходная Актриса! Жаль,что некоторые не поняли стиль ее изложения. Спасибо за интервью,за роли. Очень искренне,мило,с долей актерского мастерства, и это понятно,она Актриса. Люблю,обожаю. Желаю счастья и здоровья! Душевного спокойствия! Спасибо!!!
    24.07.2016 15:27
  • Светлана Вениаминовна
    Светлана Вениаминовна
    Да, такая искренность не всем присуща и все, что вспоминала Татьяна Григорьевна настоящая правда жизни!! Здоровья и прекрасных ролей нашей Татьяне Васильевой!!!!!!
    30.07.2016 19:52
  • мария
    мария
    не скучно
    31.07.2016 07:37
  • мария
    мария
    ...зевнула...
    31.07.2016 07:42
  • Галина
    Галина
    Очень интересное интервью,Татьяна с хорошим чувством юмора,много смеялась,хочется пожелать Татьяне личного счастья ,она достойна лучшего,люблю её и уважаю как личность
    31.07.2016 19:55
  • Гога
    Гога
    Не смотря на ее возраст и глядя на ее рабочие губы,так и хочется затолкать ей в ее сладострастные врата.Ээххххх
    02.08.2016 01:46
  • Гога
    Гога
    Буду мастурбировать.
    02.08.2016 01:47


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 06:00