Вадим Абдрашитов о порядке в военных семьях, важности чтения и роли науки в жизни человека

Выпуски программы «Отцы и дети» / 31 октября 2016

«Я помню, и сейчас понимаю, что как отец приезжал на новое место службы, он в первую очередь устанавливал контакты с книготорговцами. И нас приучили читать, мы очень много читали: что я, что мой младший брат. И, собственно, в этом чтении мы как-то и выросли. Естественно, ходили в театры, смотрели кино, но чтение было главным».

IMG_9720 копия.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели радиостанции «Серебряный Дождь», в этот вечер вы слушаете очередную передачу из цикла «Отцы и дети», которую мы уже достаточно долго ведем на волнах «Серебряного Дождя» вместе с Феклой Толстой, которая сидит рядом со мной в студии.

Фекла Толстая: Вы, конечно, узнали голос Миши Козырева. Я вот пытаюсь понять, когда ты говоришь, что очень долго, мне кажется, что это вес придает нашей программе. Как на этикетке, да? «Since…». Ну, надо сказать, что и тема нашей программы подразумевает широкий временной охват, потому что мы расспрашиваем наших гостей, людей, очень для нас дорогих, которых мы очень выбираем и очень приглашаем к нам в студию. И расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении и становлении, об эпохе, о том, какая была жизнь в нашей стране. Потом перекидываем мостик на следующее поколение, и из каждой истории семьи создается история страны. Мы очень рады представить вам нашего сегодняшнего гостя…

Михаил Козырев: Сегодня у нас в гостях кинорежиссер, по каждому фильму которого я, например, могу отсчитывать годы собственной жизни, потому что каждый выход фильма был для меня каким-то мощным событием. Моя мама - кинорежиссер, документалист – считала своим долгом, чтобы обязательно я пошел на каждый фильм этого режиссера. Это прямо эпоха: «Остановился поезд», «Охота на лис», «Парад планет», «Плюмбум, или Опасная игра», «Слуга». Я прямо могу листать страницы: в этот момент я был в таком-то классе, в этот момент я пошел в институт.

Фекла Толстая: Что в твоей душе происходило? Вот это главное.

Михаил Козырев: Каждый этот фильм был абсолютным откровением. У нас в гостях сегодня режиссер Вадим Юсупович Абдрашитов.

Вадим Абдрашитов: Добрый вечер! Какая хорошая у Вас мама! Вот, собственно, этим, как я понимаю, объясняются многие вещи.

Фекла Толстая: Что нужно иметь хорошую маму и хорошего папу? И это связано с тем, что с тобой будет потом?

Михаил Козырев: Это она еще моих одноклассников сподвигала. То есть мы ходили на такие просмотри в Дом кино, это еще в Свердловске было. И смотрели эти фильмы, я это хорошо все помню.

Фекла Толстая: Мне понравилось очень, как изысканно, по-режиссерски Вадим Юсупович перешел к теме родителей. Тогда мы сразу спросим Вас. Вы родились в 1945 году. Как познакомились Ваши родители? Потому что время, как понятно, было очень особое.

Вадим Абдрашитов: Время было особое, познакомились они, как я понимаю, в городе Томске, где училась в институте на будущего инженера-химика моя мама. И отец там служил в армии. Там они как-то познакомились, я даже и не знаю подробностей этого. Но в итоге так сложилась офицерская семья, семья военных, в которой потом было двое детей: это мой младший брат и я. И мы кочевали по всей стране, как практически любая офицерская семья. И я жил в Советском Союзе везде: я жил во Владивостоке, на Сахалине, в Питере, в Казахстане в Алма-Ате, в Новосибирске, под Новосибирском и так далее. И на Камчатке. А родился в Харькове, так что практически «сканер» всей страны.

Михаил Козырев: А кем служил Ваш отец, и почему такое количество точек на карте?

Вадим Абдрашитов: Отец служил в войсках связи и, как я понимаю, в связи с этим мы и кочевали.

Михаил Козырев: О каком-то городе остались какие-то яркие воспоминания?

Вадим Абдрашитов: Практически о каждом городе остались какие-то свои воспоминания. Я, в общем, хорошо помню город Владивосток, который как был замечательным, так он и остался. Я бываю время от времени. Конечно, он стал краше. Но ощущение вот такой какой-то приморской природной приятности, приморской природы города осталось. Океан, поездки на океан, такие пикники вместе с родителями. Там я пошел в школу, во Владивостоке, потом отца перевели учиться в академию в Питере, где мы прожили около трех лет. Естественно, я хорошо помню Питер. Ну и так далее. Сибирь хорошо помню, где мы жили. В общем, было, что вспоминать во всех случаях.

Михаил Козырев: Если попытаться вспомнить жилье, непосредственно квартиру, в которой Вы жили во Владивостоке, например, и в Питере, какие краски остались?

Вадим Абдрашитов: Это очень-очень, как я сейчас понимаю, скромное было жилье. Что касается Питера, родители снимали комнату с двумя детьми, мы вчетвером жили в одной комнате. Но все равно это, как вы понимаете, вспоминается если не весело, то совсем не печально, без всяких трудностей, которые были на плечах у родителей. Но, как известно, детям для счастья ничего, кроме любви родительской, не нужно. И поэтому все вспоминается, как счастливое, замечательное, очень энергичное время. При том, что я очень хорошо помню Питер в день смерти Сталина, как этот город мрачно стоял, все замерло. Поразительно, конечно. Это осталось в памяти.

Фекла Толстая: В Москве все вспоминают то, что происходило: вот это столпотворение и давка. А что было в Питере?

Вадим Абдрашитов: Там статика: люди стояли под репродукторами, зрительно это очень выразительно тем, что все в темном, в черных пальто или в темно-серых. Это были огромные какие-то массы из скопления людей, понуро стоящих. Был какой-то мороз, несмотря на то, что это март был. Было очень холодно. Потом вдруг в один момент все клаксоны, все гудки, паровозы – все загудели, и это все повисло над городом. А в школу когда мы пришли на занятия утром, нас встретили заплаканные учителя и заплаканные завуч с директором. Была выстроенная такая печально-траурно-торжественная линейка. Главное, мы поняли, что занятий не будет сегодня.

Фекла Толстая: Это вас обрадовало?

Вадим Абдрашитов: Ествественно, конечно. Мы вышли на улицу, на Невский проспект, я по нему ходил в школу. Вот эти картины – мы их мальчишками, идя домой, видели.

Фекла Толстая: А как Ваши родители отнеслись к смерти Сталина?

Вадим Абдрашитов: Папа был дома, он был чрезвычайно мрачен. У мамы были заплаканные глаза, я, зайдя, прямо сказал: «Я знаю, почему плачут: Сталин умер». И никакого отклика я не получил и понял, что что-то я не то сказал или не так сказал. Так все это и осталось в памяти. Но жизнь продолжалось, и все это просто куда-то отложилось, записалось.

Михаил Козырев: То есть никакой другой оценки происходящего Вы ниоткуда не получили в тот момент?

Вадим Абдрашитов: Абсолютно. Рассказал, как было.

Фекла Толстая: Вот если попытаться объяснить нам: жизнь Вашей семьи с точки зрения настроения – чем она была наполнена? Понятно, что отец был на службе или на учебе много времени. Но что ему казалось важным в воспитании сыновей?

Вадим Абдрашитов: Дом весь, конечно, принадлежал маме. Мама очень долго не работала, занималась нами, сыновьями своими. Но в каком-то смысле… Да нет, в основном, определялось это тем, что оба – и мама, и папа – были хорошо образованные люди. И у нас дома была огромная библиотека. Мы когда переезжали из города в город, я помню, что ничего с собой мы не везли, потому что и не было ничего. Подчас жили в военном городке, где вообще на мебели стояли инвентарные бирочки, то есть это не принадлежало нам. Но зато перевозили огромные такие короба с книгами. Я помню, и сейчас понимаю, что как отец приезжал на новое место службы, он в первую очередь устанавливал контакты с книготорговцами. И нас приучили читать, мы очень много читали: что я, что мой младший брат. И, собственно, в этом чтении мы как-то и выросли. Естественно, ходили в театры, смотрели кино, но чтение было главным.

Михаил Козырев: Какие у Вас были любимые книги?

Вадим Абдрашитов: Так не скажешь. Я повторяю: мы очень много читали. И кого-то одного-двух…

Михаил Козырев: На кого бы Вы хотели быть похожим?

Вадим Абдрашитов: Ну что Вы, Миша. Ну как?

Михаил Козырев: Я хотел быть похожим на капитана Блада.

Вадим Абдрашитов: Ну, в каком-то смысле, и Блад туда. И такая фигура загадочная, как капитан Кассий Колхаун, это герой «Всадника без головы». Такое было. Все ребята из «Острова сокровищ», естественно.

Фекла Толстая: Сейчас очень много по этому поводу идет разговоров, и все думают, как продвигать чтение, как молодое поколение заставить читать. Были ли в Вашем доме какие-то обсуждения книг, отец с Вами разговаривал или подсовывал Вам какую-то книжку?

Вадим Абдрашитов: Специально обсуждений я не помню. Но родители были в курсе того, что мы читаем, особенно поначалу. А потом уже я брал все, что хотел с полок: и к Куприну тянулась ручка…

Михаил Козырев: Была легенда, что у Куприна есть порнографический роман, и очень хотелось его прочитать?

Вадим Абдрашитов: Ну, наверное. Какая-то наводка была. С другой стороны, «Белый пудель» был достаточно легитимным, с него как-то пошло знакомство с Куприным. А как еще? Телевидения не было. Было бы телевидение, я не знаю вообще, что происходило бы.

Михаил Козырев: Может быть, какой-то спор литературный из молодости Вы можете вспомнить? Я, например, очень хорошо помню, что у меня была бурная дискуссия по поводу «На дне». Что лучше: правда или вера, то есть Сатин или Лука?

Вадим Абдрашитов: О, у Вас сложное детство было, у меня проще. Мы обходились без дискуссий, просто одну книгу читали за другой. Жить было очень интересно, как я понимаю, благодаря вот этим постоянным переездам. Все время освоение нового жизненного пространства: новые друзья, новые пейзажи, соседи. Вообще новая жизнь какая-то. Думаю, что родителям достаточно сложно было, особенно по молодости, у них достаточно сложная жизнь была. Мы жили в Сибири, в Барабинске.

Фекла Толстая: Барабинск – это где?

Вадим Абдрашитов: Это центр Барабинских степей, один из мощнейших международных узлов, где отец и служил. Это между Омском и Новосибирском. Страшная Барабинская степь, как я сейчас понимаю. А тогда это был простор для всех лыжных и саночных раздолий и забав. Все это воспринимается так хорошо только потому, что мы были окружены вниманием и любовью.

Михаил Козырев: Как я понимаю, отец Ваш служил и на Белорусском фронте. Он прошел всю войну?

Вадим Абдрашитов: Да, в войну. Он прошел всю войну, сколько ему было-то… Совсем молодым начал войну и прошел всю войну в войсках связи. Он закончил службу в звании полковника.

Фекла Толстая: То есть он попал на фронт еще просто солдатом?

Вадим Абдрашитов: Нет, после училища, младшим офицером.

Фекла Толстая: Отец что-то рассказывал Вам о войне?

Вадим Абдрашитов: Очень мало и скупо.

Фекла Толстая: А что он рассказывал?

Вадим Абдрашитов: Ужасные вещи. Я был уже подростком, позже не говорили на эту тему. Мало говорил об этом. Я так понимаю, были причины, поскольку все это ужасно. Это примерно то, что когда-то позже мне сказал Виктор Петрович Астафьев, что я, мол, говорю, рассказываю про войну, а меня никто не хочет слушать, потому что это ужасно.

Михаил Козырев: Помните ли Вы какие-то детали униформы отцовской? Или какие-то детали, которые были связаны с его рабоой?

Вадим Абдрашитов: Ну, конечно! Естественно, в шкафу – китель, полный орденов. А после реформы какой-то очередной появился кортик такой для парадного, вот этот кортик был нашим таким предметом особого обожания и поклонения. Мы старались, пока родителей нет, что-то такое с братом поделать. Этот кортик остался в семье до сих пор, я даже смог его вывезти из другой страны, из Казахстана, через таможню. Я не имел права на это, но все-таки мне удалось в свое время.

Михаил Козырев: Как выглядит он?

Вадим Абдрашитов: Нормальный такой типовой офицерский кортик, который вы видели в кино, я думаю.

Михаил Козырев: Отец не возмущался, когда обнаруживал, что Вы с ним играете?

Вадим Абдрашитов: По-разному.

Фекла Толстая: Вадим Юсупович, скажите, пожалуйста. Вот наше представление – поскольку я совсем не в военной семье выросла – о том, что в военной семье есть порядок, это справедливо? Или тогда всюду был порядок в семьях?

Вадим Абдрашитов: Порядок там, где порядок держит в руках жена, мама. Порядок оттуда идет, что бы ни внушали самим себе и всей семье офицеры, даже крупные. Все равно все это структурировала мама, у нас так было.

Михаил Козырев: Какая у Вас была мама?

Вадим Абдрашитов: Мама русская, Галина Николаевна. Как я сейчас понимаю, очень грамотный человек. Она из очень простой семьи, но с каким-то большим потенциалом самообучения. Я, например, потом понял, что все, что она изучала в институте, она с большой пользой для себя это делала и с пониманием большим. Потому что, когда мы выросли и стали заниматься своими делами, она пошла на работу, причем уже экономистом, и очень быстро освоила это дело. Такой человек самообучающийся. У них с отцом совпала тяга к чтению, к самообразованию. Была огромная часть библиотеки: книги по изобразительному искусству, все, что тогда у нас печатали. Все, что издавалось в Советском Союзе, было у нас. Когда мы куда-то выезжали, и это потом осталось уже в привычке что ли семейной, всегда в первую очередь посещались книжные магазины, и докупалось то, чего не было. И мама в этом смысле тоже отслеживала внимательно этот процесс. А потом, когда мы втянулись и стали заниматься своими делами, появилось увлечение фотографией у меня. Я вообще с кино соотнесся через фотографию.
IMG_9672.jpg
Михаил Козырев: Меня очень интересует первый фотоаппарат.

Вадим Абдрашитов: Он был очень простой, может быть, самый простой из тех советских фотоаппаратов широкоплёночных, мало кто его помнит.

Михаил Козырев: Вы имеете ввиду 35 мм?

Вадим Абдрашитов: Нет, 60 мм, 35 – это стандарт. Мне его подарил мой двоюродный брат, и я освоил технологию. А, освоив его, стал осваивать в каком-то смысле, в творческом смысле, что-то такое: подумывал о ракурсах, фокусе.

Фекла Толстая: Сидели проявляли в ванне?

Вадим Абдрашитов: А как же? Конечно. Вся эта жизнь много времени занимала, потому что я бесконечно снимал, снимал очень много. Что-то сохранилось в семейных альбомах, много там забавного. Что-то пытался делать.

Михаил Козырев: А что Вы снимали?

Вадим Абдрашитов: Все: двор, сверстников, школу, семью, естественно, когда куда-то ездили – на курорт, в санаторий – брал с собой. Снимал очень много. А потом, когда появился уже 35-миллимитровый аппарат, я еще серьезнее начал. И через это изображение стал присматриваться к кино. Не просто к тому, что я вижу на экране, а стал думать, как это устроено все. К сожалению, это были те времена, когда даже любительских киностудий не могло быть. Они появились гораздо позже, и я их, что называется настиг. Но началось все с фотографии. И это продолжалось довольно долго. Потому что потом, когда я, будучи студентом, учился в Московском физико-техническом институте, я там стал просто фотокорреспондентом многотиражки.

Михаил Козырев: Но у Вас же там, насколько я помню, я прочитал, была постановочная фотография? Вы что-то выпиливали лобзиком…

Вадим Абдрашитов: С братом, да. Не постановочная фотография: мы делали диафильмы на обратимую пленку. Это такая пленка, которая путем химической обработки превращалась в позитив. И если обычный кадр поделить пополам и вертикально держать камеру, то можно держать вот такие, как в диафильмах, кадрики. Изображение можно сделать: выпиливать, раскрашивать, передвигать, какие-то фильмы снимать. Потом все это в подъезде дома со второго этажа мы проецировали на стену, и весь двор смотрел.

Фекла Толстая: То есть это были первые Ваши кинопоказы?

Вадим Абдрашитов: Да, первые вот эти премьеры. С объявлением – все было.

Фекла Толстая: Я еще хочу спросить Вас, может быть, это не отложилось в вашем детстве. То, что Вы приехали в Петербург уже в более или менее сознательном возрасте, и когда Вы говорите про альбомы по искусству и про увлечения Вашей мамы, то, что она Вам передавала, тут же я представляю себе: в Петербурге оказываешься, и кругом искусство бесконечное. Вы помните, какое впечатление на Вас город произвел?

Вадим Абдрашитов: Конечно. Он просто обрушился, мы тонули во всем этом. Все: не только дети, но и родители. Потому что на каждом углу эти бесконечные музеи, да и сам город как таковой. Это все, конечно, сильно повлияло и на меня, и на брата вообще. Какое-то качество ощущения, конечно, там воспитывалось, наверное.

Фекла Толстая: Ваш отец – татарин. Насколько какие-то…

Вадим Абдрашитов: Ни насколько.

Фекла Толстая: То есть в Советском Союзе эта культура не сохранилась?

Вадим Абдрашитов: Абсолютно. Мы жили во времена, когда этот вопрос был... «Это армянин? А это татарин? А это кто?». Как бы между прочим. Мы жили в те времена.

Фекла Толстая: Но татарский был родной его язык?

Вадим Абдрашитов: Нет.

Фекла Толстая: Ваш дед уже говорил по-русски?

Вадим Абдрашитов: Я не помню, не знаю, как дед, он достаточно рано ушел из жизни, как и бабушка по линии отца. Отец очень слабо владел, а потом, как я понимаю, вообще это потерял, потому что мы жили в русскоязычной стране. Ничего, кроме фамилии, не осталось.

Михаил Козырев: Расскажите, как Вы оказались в Алма-Ате.

Вадим Абдрашитов: Это отдельная история. Может быть, стоит ее рассказать, потому что, как ни странно, были такие времена. Дело в том, что мы жили в Сибири, и я заболел скарлатиной, очень сильно, меня положили в больницу. В больнице я продолжал болеть, да еще там дошло дело до воспаления почек. Настолько сильно заболел, что врачи уже разводили руками, меня вообще отдали маме на руки, она меня поднимала, возвращала к жизни. Может быть, родила во второй раз, я не знаю. Но врачи сказали, что надо менять климат, резко должно быть тепло, должны быть фрукты. И отец взял и написал такое личное письмо министру обороны Малиновскому, что таки и так у меня с ребенком, нельзя ли перевестись поближе, например, в Алма-Ату, там брат работает. И поразительно, что через 10 дней появился приказ о переводе отца. Я даже не понимаю, как сработала эта машина. Наверное, это такой исключительный случай. Ну, случайно кому-то попало из помощников маршала, что-то такое, и решили сделать. И мы переехали в Алма-Ату, это оказалась совершенно другая страна, даже планета. Планета тепла, постоянного солнца, обилия вот этих самых фруктов, витаминов, которыми мы насытились, и я вернулся к нормальной здоровой жизни.

Фекла Толстая: Чем Алма-Ата еще Вас поразила?

Вадим Абдрашитов: Так совпало, что это время было такое. Сколько же я там был? Лет с 11 до 16. Это как раз тот период, когда подростки уже подростки, а девочки уже девочки взрослые. И все это так совпало, очень яркая такая жизнь и в этом смысл была. Были друзья, много друзей, и до сих пор они остались. Очень много было всего интересного. Я был такой увлекающийся.

Фекла Толстая: Вы были заводилой, лидером компании?

Вадим Абдрашитов: Наверное, нет. В прямом смысле - нет. Но я был интересен в компании, потому что что-то новое придумывал и меня разрывало на части. Я и физику хотел дополнительно изучать, и химию, и фотографировал, и пробовал что-то писать сам, и очень много читал. И в тот период меня, конечно, наповал буквально сразил Гоголь. Это было что-то демоническое. Со временем это как-то прошло, но тогда это было просто какое-то феноменальное ощущение, я был просто под мощнейшим таким прессингом от Николая Васильевича. При этом, посещал даже актерскую студию местного ТЮЗа. Все хотелось.

Михаил Козырев: Что Вы там ставили?

Фекла Толстая: Как - ставил? Играл, наверное?

Вадим Абдрашитов: Да, я играл такую как бы положительную, но на самом деле отрицательную роль. Такой взорвавшийся председатель совета отряда, такая очень сложная роль. Еще что-то готовилось рядом, делали светловский спектакль «20 лет спустя», там же занимался ныне известный актер Александр Филиппенко, мой друг еще с тех времен, там же занимался мой друг – актер Володя Толоконников. И все было чрезвчайно интересно, а в школе было скучновато, потому что я очень хорошо учился, но не потому, что я сидел долго над уроками, а все просто легко давалось. И, главное, я понимал, что хорошая учеба - это индульгенция для всего.

Михаил Козырев: Чем Вы девушек покоряли в этом возрасте? У каждого есть свой способ.

Вадим Абдрашитов: Интересен был. А потом еще масса других способов – но зачем же я буду делиться?

Фекла Толстая: Молодому поколению интересно!

Вадим Абдрашитов: Вдруг мне еще пригодится, мало ли.

Фекла Толстая: Тогда я спрошу другое. Миша о девушках будет спрашивать, а я о серьезной науке. Вот Вы много занимались физикой: и в детстве, как говорите, и потом в МФТИ учились. Вам как режиссеру сейчас, если оглянуться и подумать, зачем эта физика? Что она Вам дала, какие навыки?

Вадим Абдрашитов: Я Вам скажу так, Фекла. Я это говорил детям, говорю своим студентам, начинаю говорить своим внукам. Если человек творческий, даже не в том смысле, что он занимается кинорежиссурой, а вообще творчески подходит к своей жизни, даже если творчески придумывает, как гайку по-новому нарезать, это тоже творчество, безусловно, я таких людей знаю, и очень много таких людей встречал, еще когда работал на заводе. Так вот для любого творческого человека лишних знаний не бывает. Вот просто не бывает. Я уверен, Михаил, вот сейчас Вас заставь изучить по какому-то учебнику производство молочных продуктов, и Вам все равно это когда-то, каким-то образом, странным образом, параллелью, каким-то синхроном все равно пригодится в жизни. Все равно это пригождается. Это любое знание. А что касается фундаментального – это все-таки ФизТех – изучения математики и физики, то это все-таки не изучение математики и физики как какой-то частности, как узкого предмета. На самом деле это абсолютно, если хотите, философическая сторона жизни вообще. Это устройство мира, конечно.

Михаил Козырев: Но все-таки есть это классическое деление на гуманитариев, физиков и лириков. Чего в Вас больше-то оказалось?

Вадим Абдрашитов: Я думаю, что это условное и, в общем, временное деление, потому что познание развивается сейчас таким образом, оно идет на синтез. Сейчас, не синтезируя вот эти векторы познания, мы ничего не познаем, грубо говоря. Дело не только в том, что между биологией и физикой появилась биофизика, но я абсолютно уверен, что этот процесс пойдет дальше. Не хочу сказать, что будет какая-то биопоэзия или физиокино, но все равно процесс идет в ту сторону. Однако, разделение было и, наверное, какое-то фундаментальное различие в устройстве, может быть, головы, мозга, наверное есть. Чего больше – я не знаю. Может быть сейчас, поскольку больше стал заниматься кино, наверное, это кино. Но я и физикой стал заниматься, потому что было такое время, всего хотелось попробовать.

Фекла Толстая: Гагарин в Космос полетел! Вы помните 12 апреля 1961 года? Где были? Что делали?

Вадим Абдрашитов: Естественно! Я был дома, я уже учился не в школе, а в техникуме, потому что школа мне надоела просто, стало скучно. А рядом находился техникум железнодорожного транспорта. И там на специальность набирали совсем молодые, чистые мозги для новой специальности, связанной с электроникой и прочее. Меня так заинтриговало. Я пошел, посмотрел: вроде люди какие-то взрослые. Как-то так и захотелось там учиться. Перевелся, стал заниматься там. Как вдруг запустили Гагарина, и, я помню, дома услышал, что человек в Космосе. Хотя до этого уже много читал и много знал таких технических подробностей о том, что такое искусственный спутник, что такое ракеты, кто такой Циолковский. А тут вдруг – человек. И я понял, что, конечно, все остальное – ерунда, и надо заниматься физикой, ракетами, Космосом. И вообще надо быстро завершать образование среднее. И я после техникума сдал экзамены экстерном за десятилетку, таким образом на год раньше окончив 10 классов. Поэтому я поступил в физико-технический институт, когда мне было 16 лет. Полетел в Москву и начал совершенно самостоятельную жизнь. Когда я сейчас смотрю на молодых людей, детей, которым по 16 лет, я думаю: «Боже мой, вот я в таком возрасте начинал самостоятельную жизнь!». Но, к счастью, это происходило на ФизТехе, который, конечно, очень много дал мне для жизни будущей вообще. Очень много.

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, очень часто эти вот повороты в образовании, в познании мира завязаны на то, что человек встречает преподавателей, которые способны его вдохновить и влюбить в какую-то конкретную сферу творчества или науки. У Вас какие-то такие знаковые преподаватели были?

Вадим Абдрашитов: Нет, знаковых не было. Были очень хорошие славные люди. У меня так в памяти и осталась учительница, которая преподавала химию в школе, человек, который преподавал физику по курсу в техникуме, там же элементы высшей математики преподавали. Но знаковых не было. Идолов не было. Вот Гагарин позвал туда, на ФизТех. Но это были особые времена, которые, я считаю, наше поколение сформировало. Сейчас, когда я смотрю на молодежь в таком возрасте, я им в каком-то смысле даже сочувствую. Потому что наше время – время становления нас, подростков – было особым.

Фекла Толстая: Особые времена, потому что в этом времени было много чего-то хорошего, устремленного будущее?

Вадим Абдрашитов: Конечно. Вы себе даже представить не можете, что это были за времена для нас, мальчишек. Это трудно себе вообразить. Вот, представьте себе, начало 1960-ых годов. В 1961 году я поступил на Физтех. Это годы, которые были материализованы такой «оттепелью», я бы сказал. Между прочим, уже в 1962, по-моему, году был напечатан в «новом мире» «Один день из жизни Ивана Денисовича», на экраны страны вышли фильмы итальянского неореализма, в Политехническом – вот эти гиганты советской поэзии читали стихи.

Фекла Толстая: Это Вы все, будучи студентом ФизТеха, где нет ни одного свободно часа, где тяжелейшая программа, Вы успевали бегать в Политех и читать «Новый мир»?

Вадим Абдрашитов: Разумеется, нет. Это было очень сложно. Вы правильно сказали насчет времени. Но система обучения на ФизТехе такова была, а сейчас она еще более улучшена, что студентов развивали с помощью так называемых устных альманахов. К нам приезжали люди и выступали часами. Арам Ильич Хачатурян, режиссер Михаил Ильич Ромм, Катя Максимова с Володей Максимовым, приезжал Евтушенко, читал стихи – мы видели этих людей. И для мальчишек это чрезвычайно важно, это нас и формировало. А что касается итальянского неореализма, это было в кино. В кино можно было сходить, в театры: Таганка, Современник. Мы ночами стояли за билетами, попадали, какие-то спектакли удавалось посмотреть. Конечно, мы не могли все успеть. И всегда это было достаточно сложным мероприятием в организационном смысле слова. Но давало это, как я понимаю сейчас, очень много. Литература появилась, первый томик Андрея Платонова. Вдруг – Платонов. Был издан первый том, я даже помню зрительно, Кафки. Это же выставки какие были – выставка Тышлера. Невероятно интересная жизнь. И это все, конечно, выход картины «Девять дней одного года». То, как снималась эта картина, а я с ней каким-то мистическим образом пересекся… Кино я стал увлекаться всерьез, много читал, начал что-то такое понимать. Иногда даже понимал правильно. Но заниматься было невозможно, потому что на ФизТехе не было любительской киностудии, которые уже появлялись в других институтах. А мистическая связь заключается вот в чем. Я поступил – это был июль-август, я последний август отдыхал – на ФизТех и возвращаюсь уже учиться в Москву. Рейс поздний был, я взял такси, попросил проехать по центру. И мы едем через улицу Горького, ныне Тверская. Мы едем, и я смотрю, она как-то наполовину оцеплена была, а уже второй час ночи. Там какие-то приборы… Я сообразил: это кино снимают. Попросил остановиться, подошел, посмотрел, увидел знакомого Баталова. Баталов был мне знаком, второй не знаком – это был Смоктуновский. А там, да, был Ромм. Они ходили, разговаривали – такой диалог на проходе. Интересно, здорово. А потом прошло очень много времени, и когда я пришел работать на «Мосфильм» в объединение Райзмана, я рассказал эту историю. И мне сказали, конечно: «Да это ерунда, не может быть». Я сказал: «Я прилетел вот тогда, посмотрите в журналах съемки, что вы снимали в этот момент». Так редактор – Цизин был такой – не поленился, полез в съемочный журнал: и точно. А потом Михаил Ильич приезжал на ФизТех с уже готовой картиной, потом прошли годы, и вот мы с ним встретились во ВГИКе.

Михаил Козырев: Вы целенаправленно хотели к нему в класс?

Вадим Абдрашитов: Нет, я мечтал об этом, это там наверху было так разложено, о чем я с благодарностью Всевышнему вспоминаю каждый раз, когда задумываюсь об этом. Дело в том, что я поступал в 1970-м году, когда закончились мои обязательные отработки трех лет первого диплома. Раньше был такой закон: второе высшее образование бесплатное, но первый диплом надо было отработать три года по специальности. Ни о каком высшем платном образовании речи не шло, и это определило качество не только отечественного кинематографа, но и театра, и, во многом, литературы. Почему? Потому что мы сейчас существуем в ситуации, которую можно назвать насильственная инфантилизация. Потому что сейчас по закону самый идеальный абитуриент – это вчерашний школьник. Он не замаран высшим образованием, и он в свои 17-18 лет поступает на режиссерский, на драматургию, в писательский или театральный институты. И возникает вопрос: о чем эти будущие творцы будут рассказывать мне как зрителю? И этот процесс идет, руководство страны ничего не делает в этой области, хотя мы, люди от театра, от консерватории, потому что там то же самое, обращались неоднократно к президенту, премьер-министру, писали письма в Министерство образования с одной просьбой: второе образование может быть платным, за исключением двух смыслообразующих специальностей – драматурия и режиссура, и в театре, и в кино. Тогда будет более или менее нормально. Потому что все режиссеры, драматурги, которых вы знаете – это люди уже с высшим образованием. Дело в том, что они поступали в том возрасте, когда человек имеет хоть какой-то минимальный жизненный опыт.

Михаил Козырев: Я кое-что хочу прояснить. Основной тезис заключается в том, что у человека, который идет на смыслообразующие профессии, должен быть за плечами какой-то жизненный опыт, чтобы было, о чем высказываться. Но причем тут государство? Когда человек набирает себе мастерскую, он смотрит на тех, кто к нему приходит, и имеет возможность предпочесть 17-летнему…

Вадим Абдрашитов: Второе образование – о чем разговор? Второе образование платное. Это достаточно дорого для человека в 22 года. А некоторые в 22 года уже замужем или женаты, иногда даже ребеночек есть. И целый пласт людей проходит мимо, даже не думает об этом: мимо ВГИКа и других театральных институтов, творческих вузов. А именно там, в них, и есть то, что, вообще говоря, нужно и кинематографу, и театру.

Фекла Толстая: А сейчас с ЕГЭ еще хуже, потому что ты должен предоставить ЕГЭ после творческого конкурса, ЕГЭ действительно только год или два, а потом ты работаешь где-то, ты заведуешь цехом на заводе, и ты пойдешь ЕГЭ сдавать, чтобы во ВГИК поступить, эти галочки заполнять? А без этого тебя не возьмет никто никуда.

Михаил Козырев: Какой правильный вариант должен быть?

Вадим Абдрашитов: Простейший вариант. Мы работали, вот эта группа людей – мастера, мэтры – работали по направлениям. У меня было направление «Госдума», я работал с Госдумой, с Комитетом по культуре, разговаривал там. И везде, где ни рассказываешь там, никогда не слышал ответа «Нет». «Да, точно, конечно».

Фекла Толстая: Говорухин сам режиссер, сам понимает.

Вадим Абдрашитов: Разумеется. Но не сделано ничего. Потому что это надо менять закон. Надо разрешить поступать этим людям на две основные смыслообразующие специальности на общих основаниях. Это означает, что они могут претендовать на бюджетные места. То есть ни копейки у государства мы не просим. То, о чем я говорю, продолжается уже лет 15 на моей памяти: 15 лет идут бесконечные разговоры на эту тему. Это общая беда в постсоветских республиках. Грузины, казахи, киргизы, украинцы – чудовищный насильственный инфантилизм. Что они могут рассказать? В лучшем случае, они будут хорошо копировать то, что уже сказано. Дело доходит до того, что сейчас, когда студенты ВГИКа смотрят старое добротное советское кино, причем не Тарковский, а средние картины, они поражаются качеством, они считают это каким-то открытием по той простой причине, что они все воспитаны фактически на вторичном материале. Процесс этот идет чрезвычайно широко и глубоко, и мы эту глубину чувствуем: и на студенческих кинофестивалях, и на экранах, и на телевидении.    
IMG_9685 копия.jpg
Михаил Козырев: Кем Вы работали эти 3 года, которые Вам нужно было отработать?

Вадим Абдрашитов: Я выбрал завод, естественно. Хотя я хорошо защитился, и мне предлагали остаться на кафедре. Но я выбрал так по-горьковскому завод – и правильно сделал. Причем завод выбрал по линии метро, чтобы без пересадок ездить. От Смоленской до Электрозаводской. Там знаменитый Московский завод электроламповых приборов. Я пришел и стал заниматься там разными делами и за 3 года стал начальником крупного цеха, извините за нескромность. Потому что было интересно.

Михаил Козырев: Это Вы там строили кинескопы?

Вадим Абдрашитов: Кинескопы, совершенно верно. Занимались проблемой цветного телевидения, это было в обстановке внерыночной ситуации, поэтому делали советские кинескопы, разрабатывали их. Это очень интересное дело, много там очень толковых людей работало. И как раз в этот год, когда закончилась отработка, набирал Михаил Ильич Ромм.

Фекла Толстая: Я хочу спросить о реакции с двух разных сторон. С одной стороны, Ваших родителей, когда начальник цеха бросает все и становится студентом 1 курса в какой-то специальности, наверное, не так близкой Вашим родителям? А с другой стороны, что сказали Ваши сослуживцы, директор завода и так далее?

Вадим Абдрашитов: Родители это все со стороны как бы наблюдали. Я в 16 лет уехал из дома. Они как-то принимали как данность. А то, что я в конце концов все равно буду заниматься кинематографом, они знали прекрасно. Когда я перешел в любительскую киностудию и сам стал снимать, я понял, что это мое. Вы спрашиваете, как люди, которые жили вместе с родителями. А я был уже взрослый человек, совершенно отдельной жизнью жил. А сослуживцы… Поразительно, что, когда я сказал об этом, там тоже любопытная история была. Когда я сказал об этом, практически все, за исключением бухгалтера, которая: «Что же Вы делаете?». И отчасти она была права. Я получал очень большую зарплату. Не меньше 400 рублей в месяц. От 400 до 600, потому что мы были на самом передовом краю вот этой разработки новой технологии. Она была очень сложная, ничем ее власти поддержать не могли, кроме как деньгами. Партия правительства везде в соцстранах говорила, обещала, что скоро-скоро мы завалим вас советскими кинескопами, а их не было. И мы единственные фактически в стране, плюс еще во Львове этим занимались, которые разбирались во всем этом. И деньги за освоение новой техники, еще какие-то премиальные – а как иначе? Естественно. И бухгалтер была права, потому что сразу перейти на стипендию: вначале это было 28 рублей, а потом я какую-то повышенную стал получать. И стал подрабатывать, нужны были деньги. На том же заводе. Я разбирался с документами технологическими.

Михаил Козырев: Правильно ли я понимаю, что технологии цветного телевидения и первый кинескоп – это вот 70-е годы были? У нас дома телевизор появился цветной в середине 70-ых где-то.

Вадим Абдрашитов: Нет, ну что Вы? Раньше, в 70-м я уже ушел. Это конец 60-ых.

Михаил Козырев: То есть путь все-таки был не в десятилетия? Он был короче?

Вадим Абдрашитов: Как всегда, когда прорывная ситуация, типичная такая советско-российская ситуация. На это-то денег не жалели, в том числе и кадрам, людям, с которыми мы работали.

Михаил Козырев: Я абсолютно четко выделяю Ваши с Миндадзе фильмы. Для меня основное потрясение было то, насколько реалистичными в них были герои. И очень сложно было докопаться до правды от молодого человека, что происходит в обществе. А там в искренности ваших героев не приходилось сомневаться. Никакого соцреализма. Откуда у Вас такое знание вот этих типажей? Вы можете рассказать, кто из Ваших, например, коллег или сослуживцев на этой работе или до этого в какой-то мере лег в основу героев Ваших будущих фильмов?

Вадим Абдрашитов: Да что вы, нет, конечно. При всей реалистичности героев, причем не всех, потому что «Плюмбум» - это условный несколько персонаж, при том, что имеет все связи с реалиями жизни.

Михаил Козырев: Между прочим, меня жизнь совершенно случайно свела с Антоном Андросовым, потому что он влюбился в одну из моих подруг и женился на ней. Это был короткий роман такой. Он оказался в жизни абсолютно таким, как в фильме. Он очень странный человек.

Вадим Абдрашитов: Он человек странноватый, но я вам должен сказать, что когда мы вот этого мальчика, ему 15 лет, начинали снимать в очень сложной по производству картине (зима, у него огромное количество сцен со взрослыми женщинами, а он учился в 9 классе, ему еще нужно было выполнять какие-то задания), он очень мужественно, порядочно, абсолютно по-мужски себя вел и жил с нами в экспедиции, в гостинице, в группе, за застольями. Он очень хорошо себя вел.

Фекла Толстая: Вы начали отвечать на вопрос о реалистичности персонажей.

Вадим Абдрашитов: Может быть, это и есть вот тот минимальный опыт жизни, куда, наверное, входит все опосредованно, безусловно. Да потом и Александр Миндадзе, с которым мы работали, как автор сценария, тоже не с Марса, а вот живущий на этой Земле, очень крепко в этом смысле стоящий на ней ногами, тоже много чувствовавший, много видевший, много думавший об этом. Но все это, наверное, тот самый опыт жизни.

Фекла Толстая: Можно я Вас спрошу о Вашем коллеге Александре Миндадзе. Вы, наверное, самая знаменитая такая пара сценарист-режиссер, 11 картин вы сняли вместе. В чем секрет, и как менялись эти взаимоотношения, такого великого партнерства?

Вадим Абдрашитов: Великого, в смысле долгого, Вы хотите сказать?

Фекла Толстая: Долгого и плодотворного.

Вадим Абдрашитов: Два творческих человека. Это очень просто. Каждый раз, когда мы начинали какой-то проект, какая-то идея вообще появлялась, было ясно, что мы начинаем какое-то совершенно для себя новое дело, принципиально новая картина. Что чрезвычайно сложно, потому что я выходил… После картины «Остановился поезд» я собирался снимать «Парад планет». Как вы понимаете, я выходил на площадку в начале каждой картины, как абсолютный дебютант: никакой творческий опыт не пригождался, потому что это была совершенно новая картина. Она была новая по делу, способу делания, по материалу, по всему. То же самое, как я понимаю, было и для Миндадзе. И то, что мы каждый раз ставили перед собой новые задачи, приводило к тому, что мы не наскучили другу другу. Новые опять мы совершаем задачи, с нуля начинаем. Если бы мы разрабатывали какую-то одну – просто наскучили и расстались бы. Потому что после «Парада планет» вдруг делать картину про такого странного мальчика, после такого импрессионизма «Парада планет» перейти к чуть ли не в немецкой степени экспрессионизму – это абсолютно другие задачи. Чрезвычайно сложно, но зато очень интересно.

Михаил Козырев: Неужели не были какие-то тяжелые конфликты, из которых сложно было выходить? У Вас же еще у многих картин была очень не простая судьба. Госприемку все должны были пройти.

Вадим Абдрашитов: Да, еще как. Были сложности. А что, собственно, конфликтовать? Мы работали на одну картину. Мы знали, представляли, какая эта картина должна быть и о чем она. И любой вопрос локальный, которых всегда было миллион, рассматривался с этой точки зрения: вот это на картину или нет. Если нет, то что сделать, чтобы она все-таки работала на картину.
Михаил Козырев: А с какими актерами, которых Вы снимали, у Вас остались самые теплые отношения?

Вадим Абдрашитов: Все просто замечательные. Я работал с замечательными актерами. Многие даже в друзьях остались. А что касается человека, с которым мы в трех картинах работали – Олег Иванович Борисов – это выдающийся, гениальный актер. Мы начинали снимать Неелову, Купченко, Олега Янковского, с Никоненко мы работали, с Маковецким. С очень хорошими интересными актерами.
IMG_9687 копия.jpg
Фекла Толстая: Нынешнее поколение актерское, молодежь, которую Вы во ВГИКе видите, может быть, работаете с ними, продолжает эту прекрасную традицию русскую, классическую?

Вадим Абдрашитов: Наверное, в рамках ВГИКа, да. Потому что там все-таки преподают мастера, которые еще понимают, знают, что такое школа. Что происходит за рамками ВГИКа, а также театральны институтов, это мы все вместе видим по театру и по телевидению.

Фекла Толстая: А что театр? Разве плохо? По-моему, многие вещи замечательные.

Вадим Абдрашитов: С театром – замечательно. Когда актер по распределению попадает в репертуарные театр, это очень хорошо, считается, что ему повезло, потому что он так или иначе находится в постоянном тренинге, он будет касаться хорошей драматургии, попадет Островский, Шекспир, Шиллер, все равно попадет. А те, кто уходит на хлеба, дорогостоящие, просто так вот окунулись в телевидение, в эти сериалы – они пропадают. И таких актеров я знаю очень много. Просто растворяются там.

Фекла Толстая: Хочу задать Вам вопрос, пользуясь тем, что Вы сейчас у нас в эфире, имеющий отношение к актуальным новостям. Все говорят довольно активно о том, что Райкин выступил в связи с состоянием дел на сцене, в театре, Дмитрий Песков ответил ему, и все обсуждают вопрос того, может ли государство, которое выделяет деньги на культуру и искусство, формировать госзаказ за эти деньги? Мы платим – мы заказываем музыку. Как Вы относитесь к такой мысли?

Вадим Абдрашитов: Да я отношусь к этому нормально. То есть если государство говорит: «Вот я даю деньги вам, вы – режиссер, автор. Можете сделать нам, государству, такую картину или поставить такой-то спектакль?». Дальше выбор за Вами. Если Вы беретесь за это – беритесь. Госзаказ силой никому не навязывается и никогда не навязывался. В чем проблема?

Фекла Толстая: Вы работали в системе госзаказа, когда начинали делать свои картины на «Мосфильме»?

Вадим Абдрашитов: Конечно, нет. Кто же мог дать госзаказ на «Плюмбум»?

Фекла Толстая: Получается, что Вы работали в советское время в более свободной творческой ситуации, чем сейчас нам предлагает Песков?

Вадим Абдрашитов: Дело в том, что, когда вы говорите «госзаказ», я под этим подразумеваю другое, а именно: вот то, что называлось госзаказом, это были отдельные деньги, особые условия постановки.

Фекла Толстая: А что называет тогда Песков госзаказом, на Ваш взгляд? Он говорит: все, что мы оплачиваем, мы… Только не знаю, кого он имеет ввиду, потому что это налогоплательщики оплачивают.

Вадим Абдрашитов: Наверное, ввиду того, что мы в России, такое ощущение, что, когда он говорит «наши деньги», он имеет ввиду, что это деньги чуть ли не их личные, власти, забывая, что это деньги налогоплательщиков.

Михаил Козырев: Просто мы упираемся опять вот в этот принцип: кто платит – тот заказывает музыку. Это подразумевает, что, так как Вы снимали свои картины на государственные деньги, то государство имело право Вам сказать: «Такой финал нам не нужен, меняйте финал». Так Вы согласны с этим или нет?

Вадим Абдрашитов: С чем? Что тот, кто дает деньги, тот может требовать?

Михаил Козырев: Влиять на содержание продукта.

Вадим Абдрашитов: Вы знаете, я хочу сказать так: на самом деле государство не должно влезать в задачи творческого порядка, потому что, как минимум, на исходном этапе у них в руках существует сценарий. Власть не может дать деньги просто, вот человек просто что-то сказал и будет снимать, хотя это иногда делается. Власть может контролировать это на уровне сценария.

Фекла Толстая: Почему власть должна контролировать сценарии?

Вадим Абдрашитов: Потому что власть дает деньги.

Фекла Толстая: А я не даю деньги? А Вы не даете деньги, платя налоги?

Вадим Абдрашитов: Секунду. Это другой вопрос. Потому что, когда Вы говорите «власть», я хочу спросить, кого Вы называете властью. Лично Песков дает деньги? Нет. Кто?

Михаил Козырев: Министерство культуры.

Вадим Абдрашитов: А именно? Кто?

Михаил Козырев: Мединский.

Вадим Абдрашитов: Там чиновники…

Фекла Толстая: Так это же и разговор, который ведется в Министерстве. Мединский говорит: «Мы будем оплачивать только то, что нужно государству». Патриотическое кино. Все остальное – за ваш счет. Как так может быть?

Вадим Абдрашитов: Тогда надо требовать общественностью, общество должно требовать участие в распределении средств на съемки фильма, условно говоря. Должны быть некие – это страшное слово – обсуждения, куда уходят деньги. И более того – одно из главных обсуждений – куда ушли деньги. Существует огромное количество картин, снятых на государственные деньги, которые каким-то образом получены. Но где эти картины? Их нет.

Михаил Козырев: То есть общество должно контролировать, как государство распределяет эти деньги? А не государство должно контролировать содержание продуктов?

Вадим Абдрашитов: Разумеется. Я это и имею ввиду.

Михаил Козырев: В этом отношении мы достигли единения в данном случае. Давайте перейдем сейчас на важную страницу Вашей личной жизни. Как Вы со своей супругой будущей познакомились?

Вадим Абдрашитов: Со своей супругой меня познакомил один мой друг, с которым она пришла в одну общую компанию.

Фекла Толстая: Она вышла замуж за студента?

Вадим Абдрашитов: Да, а что? Там уже была дебютная работа, уже такой выпускник, что называется. Потом получилось - неслучайно, естественно - я увидел, чем она занимается, она серьезный художник. И как-то вот в общей творческой атмосфере мы и сосуществуем.

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, принимали ли Вы активное участие в воспитании детей Ваших?

Вадим Абдрашитов: Наверное, да. В основном, супруга, потому что, если снимается картина, это 2-3 месяца экспедиций. Да и потом, после этого, тоже все это: озвучание, монтаж. Конечно, на плечи женщины, матери, жены все это, безусловно. Но, когда мог, принимал, как мне кажется, какое-то существенное участие.

Фекла Толстая: Как Вы их приучали, например, читать?

Вадим Абдрашитов: Да вот как-то приучали. Читали им много вслух. А потом как-то переходило.

Михаил Козырев: Как я понимаю, у Вас увеличилась с тех пор библиотека домашняя?

Вадим Абдрашитов: Я ту библиотеку подарил практически. Близким людям. Но, наверное, книг сотню-полторы взял, с которыми была какая-то связь. Но мы с женой понимали, что надо сделать вот какую вещь: надо детям предоставлять возможность любую для самоопределения. Вот она художник, это означает, что дети должны очень хорошо понимать, видеть, знать и так далее. Вот я занимаюсь кино – надо, чтобы дети знали, что это такое. У меня осталось большое количество друзей из физики – чтобы дети знали, что это такое. А потом они сами как-то. У нас так и получилось: старший сын – физик, окончил ФизТех, а младшая дочь, Нана Абдрашитова, ныне достаточно известный художник театра, закончила у Бархина курс ГИТИСа. Они сами как-то определились, мы их никуда не подталкивали.

Михаил Козырев: Вы помните момент вот этого определения? Новость, которую Вам сказал сын, например - «Я хочу пойти на ФизТех»?

Вадим Абдрашитов: Нет, это не было таким резким решением. Было очевидно: участвовал в какой-то олимпиаде, потом стали замечать: 7-8 класс, ничего не делает, а в дневнике сплошные пятерки. Что-то не так. Тогда я говорю: «А ты не хочешь в такую вот интересную школу?». И он перевелся в знаменитую вторую школу, сразу стал получать тройки, быстро взбодрился, как-то так его все это немножко потрясло. И он стал с огромным интересом и удовольствием учиться, что перешло в поступление. Ну, если поступать, то куда? Если максимально, так сказать, то на ФизТех. И он поступил на ФизТех.

Михаил Козырев: А как это происходило с дочерью?

Вадим Абдрашитов: Очень много рисовала. Дело в том, что у жены, мой тесть, художник Георгий Тоидзе - выдающийся график, просто от Бога. Нателла все-таки-таки живописец от природы. А у дочки стали замечать поразительную графику для ребенка. Ну и стало ясно, что она, наверное, туда. Но театр был интересен, не просто графика.

Фекла Толстая: Чувствовали ли Вы с Вашими детьми, что это другое поколение, Вы не понимаете, как с ними разговаривать?

Вадим Абдрашитов: Нет, никогда. Ну, естественно, были там сложности, что мальчик взрослеет, это кошмар в каком-то смысле. Но не в том, что разные поколения. Язык был всегда общий, и всегда были понятны друг другу. Он занимался физикой, и, ясное дело, я понимал, что его может интересовать или нет. Они были в семье творческой. Знаменатели были.

Фекла Толстая: А внуки? Есть ли какие-то зоны, которые Вы не очень понимаете?

Вадим Абдрашитов: Тьфу-тьфу, удивляет, что они много самостоятельно читают. Может быть, дочь их приучила, не знаю. Сообразительные. Другое дело, что касается и детей, и студентов, и внуков: я все равно с неким сочувствием отношусь к ним. Я смотрю – и сочувствую. Они даже не понимают, почему это могло бы быть. А поскольку об этом шел разговор, я Вам скажу: дело в том, что наша молодость, какая бы они ни была, совпала с молодостью страны в каком-то смысле, с каким-то духовным, если хотите, ренессансом. «Оттепель» и все то, во что мы были погружены, какой-то духовный рост страны, нации, народа. И это было гениально, что наше взросление совпало с духовным взрослением страны. Вот эта синхронность, эта синфазность даже. А сейчас я смотрю, например, на студентов, и понимаю, что подчас им надо, что называется, взрослеть, как-то развиваться внутри, так скажем, некого застоя. И это сильно отличается от тех условий, в которых взрослели мы.

Михаил Козырев: Но Вы же понимаете, что они ничего с этим сделать не могут? Это обстоятельства, в которых они…

Вадим Абдрашитов: Безусловно, времена не выбирают. Я об этом и сказал: нам повезло. Это не наша заслуга, что была «оттепель», просто так совпало.

Фекла Толстая: Вы почти ответили на вопрос, который мы всегда задаем гостям в конце программы. Но все-таки, может быть, Вы захотите что-то добавить. Когда легче было взрослеть и воспитывать детей?

Вадим Абдрашитов: Я ответил. Вот за счет этого взросления, а тут страна духовно взрослеет. Новые книги появляются, художники, и страна как бы знает, куда идет, как-то все это в едином порыве. И смотрит в будущее, и формулирует это будущее. В отличие от неких других времен.

Фекла Толстая: Спасибо большое. Мы говорили с режиссером Вадимом Юсуповичем Абдрашитовым.

Вадим Абдрашитов: Спасибо Вам за внимание, предметы нашего разговора общие, дальше надо жить и жить, говорить с молодежью, воспитывать детей и внуков. И то, что у вас такая передача про это говорит, это означает, что вы делаете большое дело. Спасибо!


Фото: Лилия Бондаренко



Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире:
-
Расписание эфира на сегодня