Владимир Мирзоев

Выпуски программы «Отцы и дети» / 16 мая 2014

16 мая в рамках проекта «Отцы и дети »в гостях у Михаила Козырева и Фёклы Толстой побывал театральный и кинорежиссер Владимир Владимирович Мирзоев. Цитата: «Я был достаточно диким уличным ребенком ровно до того момента, пока не посмотрел фильм Тарковского «Солярис». У меня что-то случилось в сознании».



Михаил Козырев:
Добрый вечер.

Фёкла Толстая:
Мы представляем вам сегодняшнего нашего гостя – это театральный режиссер, кинорежиссер Владимир Мирзоев.

Михаил Козырев:
Я с удовольствием прочитал у вас влюбленные какие-то впечатления про тот сегмент в центре Москвы, который для вас остается родным, дорогим и близким, о котором выдумаете, когда вы в Торонто, когда вы в Риме, и к нему мысленно возвращаетесь. Это сегмент, который ограничен Гоголевским бульваром, Пречистенкой, Остоженкой. Расскажите про этот район Москвы вашего детства.

Владимир Мирзоев:
Я облазил там все крыши, дворы, рылся в помойных ящиках, находил там книги. Первая моя книжная находка – это томик Гоголя, который я утащил домой и сразу же стал читать, это «Вечера на хуторе близ Диканьки». Все-таки Гоголь был для меня знаковой фигурой, вот памятник его стоит, я вокруг этого памятника гуляю. Помните, там такие замечательные фонарные столбы на бронзовых львах стоят?

Фёкла Толстая:
Это тот памятник Гоголю, который от советского правительства был поставлен Гоголю?

Владимир Мирзоев:
Тот Гоголь, который стоит. Так вот я помню, что обе мои ноги спокойно проезжали мимо львиных лап. У меня это четкое совершенно воспоминание. И Гоголевский бульвар – это любимое место прогулок. Там еще такие стояли интересные люди, которые кормили голубей, они были облеплены этими голубями, и прямо с рук люди кормили птиц, какие-то странные люди. Я очень ассоциативно с этим место завязан. И вообще район нынешней Остоженки, Пречистенки – это любимейшее место. В музей Льва Николаевича Толстого, музей Пушкина мы заскакивали, играя в прятки, казаки-разбойники. Ну и Зачатьевский монастырь, где в то время была вместо храма построена школа красного кирпича. Ее сравнительно недавно разломали, опять построили храм.Там была школа, были выброшенные на траву надгробья. И вот среди этого разоренного монастыря тоже шла какая-то детская возня, мы не отдавали себе отчет в том, что совсем недавно происходило в этом Зачатьевском монастыре. Откуда священников отправили на Бутовский полигон и расстреляли. Сейчас в храме есть новые фрески, где показан этот бутовский расстрел.

Фёкла Толстая:
Вы помните революцию, когда ломали, прорубали Новый Арбат?

Владимир Мирзоев:
Я помню свою коммунальную квартиру, в которой я рос.

Фёкла Толстая:
Это где было?

Владимир Мирзоев:
Барыковский переулок, дом 6, квартира 21. В коммуналке были разные люди – и очень простые…

Михаил Козырев:
Сколько комнат, сколько семей?

Владимир Мирзоев:
В общей сложности было шесть комнат. Наша семья жила в одной большой комнате, притом что дед занимался ядерной физикой и строил первые ускорители. По нынешним представлениям у него с жильем должно было что-то другое происходить. Через некоторое время он действительно получил квартиру в Измайлово, и мы тоже переехали в Измайлово. Но самые ранние мои воспоминания связаны с этой коммунальной квартирой.

Михаил Козырев:
А кто были ваши соседи?

Владимир Мирзоев:
Моей любимой приятельницей была одинокая женщина - бухгалтер Татьяна, у которой я любил чаевничать. У нее стоял огромный деревянный сундук, она утверждала, что в этом сундуке хранятся сокровища. Мне очень нравилось с ней пить чай, разговаривать обо всем на свете. И сознание того, что я сижу не просто на сундуке, а на сундуке, полном сокровищ, меня ужасно стимулировало. И я с ней договаривался о том, как она будет оставлять мне это в наследство. Потом с телевидением много что связано. У нас в квартире телевизор появился довольно рано. К нам приходили соседи, были коллективные просмотры, которые в 80-е годы снова всплыли, когда появились видеомагнитофоны, когда люди тоже стали приходить на квартирники и смотреть зарубежное кино. Через какое-то время эта ситуация повторялась.

Михаил Козырев:
На что соседи приходили? Какая программа была вашей любимой?

Владимир Мирзоев:
Я помню смутно любимые программы. «Выставка Буратино» -была такая детская программа, где рисовал художник, Буратино задавал ему разные вопросы. Взаимоотношения живого человека и куклы уже тогда меня волновали. Это первые импульсы режиссерской профессии уже были. Я попросил родителей, чтобы мне купили перчаточных кукол – бибабо. Это были Незнайки, Петрушки. Поскольку у меня не было братьев, сестер, то я общался с этими Незнайками и Петрушками. Они со мной говорили разными голосами, я с ними говорил строго, иногда по-дружески. Отзывчивость этих кукол была совершенно невероятная. Они практически делали все, что я просил. Как говорил Мейерхольд: «Идеальный актер – марионетка». Сейчас я думаю, что идеальный актер – это который тебе возражает, который сам думает, который является твоим соавтором, который личность, а не перчаточная кукла в твоей руке.

Михаил Козырев:
Надо же заслужить право на возражение. Я понимаю, что любой протест со стороны Максима Суханова в любом случае будет принят во внимание, а если первый раз и бог знает кто, непонятно какого калибра актер, то вы, наверное, еще тысячу раз подумаете, прежде чем прислушаться к этому актеру.

Владимир Мирзоев:
Вот не совсем так. По-моему, сейчас в театре все очень изменилось. Мне часто приходится слышать такую реплику, что «ну как, режиссер же всегда диктатор, всегда авторитарная позиция, статусная». Сегодня в театре так работать вообще нельзя. Там все строится на синергии. Если нет нормального соавторства с актерами, с композиторами, вообще ничего живого сделать нельзя! Просто ничего не получается, все начинает разваливаться. Изменилась совершенно рабочая среда. Даже если пришли юные актеры, они для меня такие же соавторы, как Максим.

Михаил Козырев:
Я прочитал у вас в интервью, что фильмы вы смотрели ровно до 22-00, потому что надо было идти спать. Какие фильмы вы запомнили с того периода?

Владимир Мирзоев:
Это «Иван Грозный» Эйзенштейна. Фильм произвел на меня очень сильное впечатление в детстве. Еще «Иваново детство».

Фёкла Толстая:
Это же очень серьезные работы!

Владимир Мирзоев:
А я почему-то именно в раннем детстве западал на очень серьезное кино. «Хроника пикирующего бомбардировщика» - мой любимейший фильм. Я, конечно, любил и комедии Гайдая. Но это можно было посмотреть в кино. И, в общем есть у вас вопросы о детских обязанностях, которые на мне висели…

Михаил Козырев:
Мы-то подразумевали этим: вынести ведро и вымыть пол в своей комнате.

Владимир Мирзоев:
У меня была обязанность – купить билеты в кино. Мы ходили всей семьей раз в неделю в кинотеатр. Первый мой кинотеатр – это Художественный. «Королевство кривых зеркал», «Этот безумный-безумный мир» - это фильмы, которые я смотрел в Художественном. Кино для меня было праздником выходного дня.

Фёкла Толстая:
Кино обсуждалось потом с родителями? Ваши вкусы и вкусы родителей совпадали?

Владимир Мирзоев:
У меня был отчим, и я не могу сказать, что наши с ним вкусы сильно совпадали. Малый инженер-связист, скорее человек технический. Обсуждение не шло дальше – понравилось/не понравилось. Поэтому я как рефлексирующий по поводу кино зритель сложился довольно поздно. Я помню, что я был достаточно диким уличным ребенком ровно до того момента, пока не посмотрел фильм Тарковского «Солярис». И вот этот фильм произвел на меня настолько сильное впечатление, я в этот момент учился в 9-м классе. У меня что-то случилось в сознании.

Михаил Козырев:
Этот конкретный фильм - единственный в моей жизни случай, когда я после этого фильма заболел физически. Я посмотрел его впервые, когда меня забрали в армию, прошел всего месяц, я был в учебке, и как-то ночью у нас оставили включенным телевизор и показали весь «Солярис». А я еще так дико тосковал по дому, и так уревелся на моменте, когда он стоит на коленях перед отцом, что утром у меня было 38,5, меня увезли в госпиталь.

Владимир Мирзоев:
Я вас понимаю. Я год после просмотра фильма ходил в консерваторию, слушал органную музыку.

Фёкла Толстая:
Вы говорите, что в театре все изменилось, режиссерского авторитарного правления нет. Все то же самое люди говорят о семьях, о маленьких детях, что ничего нельзя навязывать. Вообще раньше строились совсем по-другому отношения в семье, чем сейчас, разве нет?

Владимир Мирзоев:
В этом смысле мне повезло. Я очень много проводил времени в семье бабушки и дедушки, они относились ко мне очень мягко. До такой степени, что я устроил себе «гнездо» на шкафу, куда затащил матрас, сухари, воду, книги, и жил на шкафу. При этом я наотрез отказывался спускаться, даже когда гости приходили. Это было странновато, потому что приходили серьезные люди чаевничать, общаться, а ребенок лежит на шкафу. И мне это существование в своем отдельном пространстве, причем именно приподнятым над полом, казалось абсолютно правильным. Я чувствовал, что это мое место.

Михаил Козырев:
А бабушка, кем была? Кем работала?

Владимир Мирзоев:
Когда они познакомились с дедом, он приехал из Киева учиться на рабфак, и вот стал ученым-физиком, а бабушка в это время работала на заводе «Серп и молот», где они и познакомились. Дед там был на практике, бабушка была красавица, они познакомились и вот…

Михаил Козырев:
Как-то раз я прочитал перечисление кровей, которые в вас намешаны. Вот не могли бы вы озвучить этот реестр? Откуда они?

Владимир Мирзоев:
По линии отца моя родня из Тбилиси, фамилия армянская, но русифицированная. Но там не только армянская кровь. У моего дедушки по папе – четыре крови: армянская, грузинская, французская, немецкая. Моя бабушка – наполовину немка, наполовину француженка. По легенде это родня, которая переместилась в эпоху наполеоновских войн. Моя бабушка Алида Августовна Мюллер. Со стороны моей мамы – дед приехал из Киева, это еврейская семья. Прадед работал в банке, занимался бухгалтерией. А бабушка со стороны мамы – это русские крестьяне из староверов. Такой вот набор.

Михаил Козырев:
Война отразилась в вашем детстве? Что родители вспоминали об этом времени? Было ощущение того, что она была совсем недавно?

Владимир Мирзоев:
Дед вместе со своей семьей был в эвакуации на Урале. И поскольку он занимался ядерной физикой, то все военное время продолжались работы над ядерным оружием. Это военная тыловая история. Брат моей родной бабушки погиб на войне под Ржевом. Показывали фото в семейном альбоме. А мой тбилисский дед был военным архитектором, строил вокзалы. На фронте он не был, но он был военным человеком, который строил вокзалы и занимался железно-дорожным строительством и. А отец служил в армии, но уже в послевоенное время.

Михаил Козырев:
Вы говорили, что были дворовым, там же, наверняка, у половины не было отцов…

Владимир Мирзоев:
Безотцовщина была распространеннейшим явлением. В нашей квартире жил инвалид Павел Иванович, который на фронте потерял обе ноги, на каталочке ездил, двумя палками отталкивался от паркета и с грохотом катался по нашему длинному коридору. Боялся я его страшно! Павел Иванович был очень лохматый, заросший щетиной пожилой человек с длинными ногтями. Его жена была, по общему мнению соседей, особой легкомысленной, красила губы яркой красной помадой, носила какие-то крепдешиновые яркие платья, в общем такая была фифа. А Павел Иванович на этой колясочке рассекал.

Михаил Козырев:
В вашей биографии есть удивительная страница детского театра в Текстильщиках. Расскажите, пожалуйста, чему вас научили эти уроки.

Владимир Мирзоев:
Главный урок, что в хорошей компании можно сделать много чего интересного. Компания была замечательная. У меня до сих пор остались дружеские связи, которые оттуда идут. Ближайший мой друг Саша Волохов, или отец Александр Волохов, он сейчас под Домодедово священником служит. Когда-то тоже занимался театром, закончил ГИТИС, факультет оперной режиссуры. Я вот сейчас ему говорю: «Ты вот не последовал своей судьбе, карму твою я принял. Теперь я вынужден ставить оперы иногда».Но он замечательный священник.

Михаил Козырев:
А какие у вас вместе постановки были?

Владимир Мирзоев:
Много чего ставили, «Ромео и Джульетта»… Я был в массовке, я не был успешным актером, поэтому стал заниматься режиссурой.

Фёкла Толстая:
Я хотела вас спросить о пионерском лагере. Я знаю, что вы ездили в лагерь «Космические зори». Я знаю, что вашим любимейшим занятием было сбегать из лагеря.

Владимир Мирзоев:
Это было самое главное приключение. Во время тихого часа, когда все должны были лежать по койкам. Мы с одними или двумя друзьями оставляли подушки под одеялом, которые изображали наши тела, и через яблоневый сад уходили к водосточной трубе, по ней можно было выйти из лагеря, минуя все ворота, которые, конечно, охранялись «спецохраной» - пионерами же. Через ворота пройти было невозможно - забор высокий. Это были те незабываемые полчаса полной свободы, когда ты был предоставлен себе, ты купался вволю, выходил из воды, и через ту же трубу возвращался опять в постель. У тебя был свой тайный путь туда и обратно, и ты как бы попадал совершенно в другой свободный мир и возвращался обратно.

Фёкла Толстая:
Вы сформировались в такого человека, откуда все это пошло? Это было заложено родителями или это стечение обстоятельств? Откуда вы такой?

Владимир Мирзоев:
Я бы мог рассказать еще много историй из своего детства, которые связаны и с игрой, и с какими-то первыми влюбленностями, которыми можно дополнить то, что я сказал. Я могу твердо сказать, что есть ряд особенных поворотных точек, когда человек чувствует, что открываются двери, в которые он входит. В детстве эти точки такого рода – убежать из лагеря, вернуться в него вовремя и не быть пойманным. Это важная точка. Важная точка - появление в жизни особого педагога, который у меня появился в 9 классе, это была Роза Дмитриевна Щербакова, она преподавала нам русский язык и литературу, и у нас был школьный театр. В частности мы ставили Шварца.

Фёкла Толстая:
Несвойственная все-таки пьеса для советской школы.

Владимир Мирзоев:
Совершенно верно. Я играл короля. Именно Роза Дмитриевна и стала таким человеком, который привел меня за ручку в театр и вообще показал мне, что театр – это прекрасно. У нас были факультативы, где мы читали, разбирали зарубежную и русскую литературу. Бывшие ученики Розы Дмитриевны, которые уже были аспирантами и которые закончили университет, приходили читать нам лекции. Учитель – это очень важный человек. У тебя может быть накоплен невероятный эмоциональный опыт в жизни, ты сам по себе можешь быть человеком не банальным. Но если нет учителя, который в какой-то момент откроет тебе окошко, дверь или форточку и покажет тебе направление, куда ты можешь идти, то может ничего не состоятся. Поэтому так важно в школе, в институте, чтобы собиралась компания людей и компания педагогов, которые действительно педагоги, которые не просто тебе читают лекции, ставят оценки, а которые являются твоими проводниками по жизни. Если тебе повезло, и хотя бы один человек в твоей жизни такой был, то все в порядке. Но не у всех так случается. К сожалению, то, как сегодня выглядит обычная средняя школа или преподавательский состав в институте, это далеко от идеала. Нужно думать над тем, как сделать, чтобы туда шли самые интересные люди – и в школу, и в университет.

Михаил Козырев: Образ Сталина, который у вас в спектаклях неоднократно возникает, в частности в «Возвращении домой» он тоже присутствует. Каким образом воспринимался Сталин в вашей семье? Что говорили родители? Я понимаю, что вы родились уже после XX съезда и не застали его. Тем не менее, «Сталин из детства»?

Владимир Мирзоев:
У нас в семье никогда о политике не говорили. Я понимаю, что взгляды у людей соответствовали тому, что говорили во время оттепели, что были нарушены ленинские принципы, что культ личности – это преступление. Дед был коммунистом. На его письменном столе стоял бюстик Ленина. И он считал, что ему советская власть дала очень много, потому что он стал ученым, будучи выходцем из сравнительно простой семьи. Но дед слушал «Голос Америки» постоянно, часами сидел. А ведь тогда глушили, поэтому это все было через хрипы, через звуки. Это нужно было еще как-то все улавливать.

Фёкла Толстая:
Как бюстик Ленина с «Голосом Америки» сочетается? Неужели не было разговоров на эту тему?

Владимир Мирзоев:
Я в 14 лет был достаточно диким ребенком. Меня заинтересовал театр, и долгое время это было место, куда я полностью убегал от реальности, переключаясь на драматургию и внутритеатральную жизнь. Я был совершенно аполитичным ребенком. Я думаю, что наши дети чаще всего чувствуют себя аполитичными, и это нормально. Они считают, и это правильно, что за мир в стране и во всем мире должны отвечать взрослые дяди и тети. Главное решение в их руках. Думаю, что дети должны быть аполитичны. Ребенок, подросток еще решает целый ряд важнейших индивидуальных проблем, он разбирается со своей профессией, со своей личной жизнью. И слава богу! Он и должен быть на этом сконцентрирован. Конечно, бывает иногда, что молодые люди заострены политически, благодаря своим родителям.

Михаил Козырев:
У нас в студии Владимир Мирзоев театральный и кинорежиссёр, в рамках проекта «Отцы и дети», где мы выуживаем у наших гостей интересные истории из детства и сааме разные. Одну из страшных историй, я услышал от Максима Суханова. Не могли бы вы тоже рассказать, я думаю, что это будет интересно.

Владимир Мирзоев:
Действие происходит, видимо в конце 60-х. Мне, наверное, лет 11 в этот момент я прихожу из школы домой, я знаю, что мой отчим заболел, и он находится дома. Я открываю дверь, на пороге стоит незнакомый человек, которого я вижу впервые, но он в пижаме отчима. И я понимаю, что отчим этим человеком зверски убит, где-то он лежит внутри квартиры, и я вместо того чтобы убежать захожу внутрь и начинаю осматривать квартиру. Ищу труп.

Фёкла Толстая:
А что вы говорите этому человеку?

Владимир Мирзоев:
Я ничего не говорю, вхожу безмолвно, страшно побледнев и испугавшись. Говорю «здравствуйте», обхожу всю квартиру, труп не нахожу. Отчим тоже помалкивает. Это был он. У него была аллергическая реакция, и у него полностью деформировалось лицо. Это называется отёк Квинке. Для меня это стало невероятным потрясением.

Фёкла Толстая:
Мне нравится ваша логика. Каково было ваше объяснение того, что этот убийца завладел пижамой?

Владимир Мирзоев:
Я не успел сообразить, поскольку это был стресс, а в стрессовой ситуации люди странные вещи совершают и странным образом думают. Я думал странно и совершил странный поступок: вместо того чтобы убежать от маньяка, я наоборот пошёл в квартиру искать труп. Вот такая была неадекватная реакция.

Михаил Козырев:
Ужас. А ваши родители рекомендовали вам, каким делом стоит заняться в жизни, или никогда особо ничего не советовали и оставляли возможность выбора?

Владимир Мирзоев:
У всех же детей спрашивают: а кем ты хочешь быть? Я всегда отвечал, что хочу быть клоуном в цирке. Олегом Поповым! Это был такой известный клоун в то время. Он, кстати, до сих пор жив. Живёт в Германии.

Михаил Козырев:
Красный нос и клетчатая кепка!

Владимир Мирзоев:
Да.

Фёкла Толстая:
Он работал потом в цирке на Вернадского, это был суперстар, его знали все дети.

Владимир Мирзоев:
Да, и как ни странно, я потом действительно закончил цирковое отделение режиссёрского факультета ГИТИСа. И Никулин мне вручал диплом. Мама была удивлена, когда я всё это говорил. Но, конечно, меня переубеждали очень интенсивно. Что нужно получить человеческую профессию, получить какую-нибудь инженерную специальность. Что не нужно валять дурака. И мама меня убеждала даже, когда я учился в ГИТИСе. Но когда я начал ставить спектакли, и эта профессия стала кормить мою семью - мама пересмотрела свою позицию. Сейчас она уже не помнит, что уговаривала меня не делать этого. Но это нормально. Тем не менее, в детстве я каким-то загадочным образом понимал, что я буду заниматься именно чем-то близким к цирку.

Фёкла Толстая:
Вы говорили о своём приятеле, который учился на оперного режиссёра, а вы теперь за него ставите оперы. Наверное, кто-то и за вас ставит цирковые представления. Вы же не занимаетесь цирком.

Владимир Мирзоев:
Фёкла, но я не могу заниматься цирком! У меня очень сильная аллергия на животных. Это технически невозможно.

Фёкла Толстая:
А есть что-то из принципов циркового искусства, что ложится на вашу серьёзную драматическую работу? Или это абсолютно несовместимо?

Владимир Мирзоев:
Конечно. Но концепция монтажа аттракционов: это концепция Эйзенштейна, которую он применил в кинематографе. Но, тем не менее, это и есть постмодернизм в театре и в кино, который естественным образом присутствует в традиции цирка. Это принципиально коллажная система, полижанровая, текст, который работает на разных уровнях. Полижанровость - это возможность переходить внутри одного спектакля от открытого игрового спектакля к спектаклю психологическому. Со многими драматургами это проходит, это полезно. Шекспир так устроен, его пьесы так устроены. Здесь есть высокая поэзия и ритмизованная проза, и проза как таковая, куда попадают импровизации актёров, которые уже совсем не смешные, и которые нужно заменить на какие-то репризы. То есть без какого-то циркового чувства комедию Шекспира поставить вообще не возможно.

Фёкла Толстая:
Если цирк так подходит под современное время, то почему он остаётся традиционным. Современные дети смотрят те же самые программы, которые смотрели мы.

Владимир Мирзоев:
Мы же знаем, что постмодерн перекочевал в политику, например. Мы знаем, что теперь цирк везде, кроме цирка.

Михаил Козырев:
Моё первое театральное потрясение, связанное с вашим творчеством – это спектакль «Сирано». Гипербола, гипертрофия, нарочитость, декларативное донесение текста персонажами. Почти клоунское воплощение. Это тоже связано с вашей влюбленностью в цирк?

Владимир Мирзоев:
Пожалуй, это связано с вахтанговской школой, которая предполагает формы игрового, открытого, декларативного театра. Недаром любимовский театр родился именно из вахтанговской школы. Щукинское училище и его курс, который перекочевал на таганку, да и сам Любимов - изначально актёр театра Вахтангова. То что мы знаем и любим как политический, публицистический театр, во многом вырастает из вахтанговской школы.

Михаил Козырев:
Я хочу ещё вернуться к теме вашего детства. Как я понимаю из каких-то воспоминаний и ссылок, которые вы даёте на детские впечатления: для вас самыми мощными двумя влияниями был дед и мама. А роль отца была существенно меньше. Правильно ли я понял?

Владимир Мирзоев:
Это так, да. Мой отец по профессии художник-живописец. Он довольно рано умер, я его, фактически, не помню. А с отчимом у меня особой близости не было. А вот дед являлся для меня проводником в мир каких-то взрослых феноменов. В частности одна из детских игр, которая для меня является как бы протокинематографом – это игра с фонариком. Мы ложились на диван с дедом: он засвечивал потолок карманным фонариком и с его помощью создавал сложную систему теней. Это был мой первый кинематограф, который совершенно меня изумлял, поражал, мне это очень нравилось. Это почти как игра теней Платона. Через деда - литература и кино и, в итоге, театр. С дедом я ходил во МХАТ смотреть «Синюю птицу». Самое большое впечатление на меня произвёл момент, когда хлеб вонзает себе в живот нож и вырезает оттуда пшеничный кусок. Я любил кошмары, да. Мне очень нравилось страшное, поэтому мне так нравился Гоголь. Нравилось слушать страшные истории в пионерском лагере. До сих пор: нет-нет - да и посмотришь фильм ужасов.

Михаил Козырев:
Как во всё это встраивается дефектологический факультет?

Владимир Мирзоев:
Сразу после школы я был в сомнениях: чем мне заниматься. Я хотел быть актёром, но у меня была сильная аллергия. А для актёра это профнепригодность. И вроде бы, меня интересовали какие-то вещи в педагогике. Я всё-таки был гуманитарием. Я поступил в МГПИ на факультет дефектологии потому что там не нужно было сдавать английский. Это единственный предмет, который я плохо знал. Но отучившись там чуть меньше года, я пошел поступать во ВГИК. Не поступил. Срезался на 3-м туре, когда уже было поздно поступать на факультет драматического театра, и поступил на цирковое отделение. Был дополнительный набор.

Михаил Козырев:
Оказалось ли общение с больными людьми, с людьми с различными дефектами полезным? Или нет?

Владимир Мирзоев:
Практика была минимальная. В основном, на первом курсе идёт теория. Некоторые контакты были с больными детьми, но немногочисленные. Это произвел сильное человеческое впечатление, а не профессиональное. Когда ты приходишь в специальную школу для слепых детей и видишь, как они ходят на перемене. Это то, что я могу вспомнить из этого периода.

Михаил Козырев:
Есть ещё упоминание в каких-то источниках, что вы на заводе успели поработать.

Владимир Мирзоев:
Было дело, да. Это был завод «ИЗОЛИТ». Работал я на нём, перед тем как поступил в ГИТИС и не поступил во ВГИК. Это был небольшой период: несколько месяцев. Это был цех, где нужно было работать с выплавленными деталями, где их обрабатывали. Моя задача была уже загруженный этими деталями ящик при помощи кран-балки переместить в нужное место. Народ разбегался, когда я перемещал этот ящик! Потому что я экономил время, цеплял не 4 крюка, а 2. Создавал аварийные ситуации, я был типичный человек не на своём месте.

Михаил Козырев:
В какой момент вы обнаружили в своих родителях уверенность в том, что сын не пропадёт? Первую позитивную реакцию на ваши занятия?

Владимир Мирзоев:
Когда мама начала приходить на мои спектакли и увидела, что публике нравится. Когда сын выходит на сцену вместе с актёрами и даже получает цветы. Тут она поняла, что да, пожалуй, это было всё не лишнее.

Фёкла Толстая:
А она хвалит вас за постановки?

Владимир Мирзоев:
Да, я получаю комплименты, но мне кажется, что даже если бы я сделал что-нибудь не очень понятное или интересное, она бы всё равно это приняла, потому что это сделано её сыном. Она в этом смысле очень добрый зритель.

Фёкла Толстая:
Нет ничего лучше маминой похвалы. А на сколько вам кажется то, как воспитывали вас, отличается от того, как вы воспитывали ваших детей?

Владимир Мирзоев:
На меня особого давления никто не оказывал. Лежал я себе на шкафу, читал себе книжки или играл с товарищами на улице или бегал за девчонками. Детство моего сына в этом смысле похоже на моё. Это тоже детство уличного ребёнка. Да он пошёл сначала в юридическую академию, получил образование как юрист. Потом стал писать в газете на юридические темы. А потом захотел писать про кино. Я его спросил: «А зачем тебе Паша чем-то ведать - быть киноведом, когда можно это делать?» Он поступил к Владиму Абдрашитову в режиссёрскую мастерскую, закончил ВГИК, и занимается своим делом. Недавно я посмотрел его новый документальный фильм - совершенно замечательный. Называется «Земляки», где он рассказывает о детях, родившихся в той провинции, где когда-то родились знаменитые режиссёры. То есть в местечке Заовражье, где когда-то жил Тарковский, в деревне Андреевка, где жил замечательный маленький Норштейн. Он пообщался с детьми в этих посёлочках, сделал изумительные коллективные портреты. Показал им фильмы этих режиссёров. На экране мы не видим сами фильмы, слышим только фонограмму, но видим, как дети смотрят, как их глаза горят. Многие из них впервые слышат эти имена и видят эти фильмы. Это невероятный антропологический опыт. Мой сын тянется к детской теме. Я чувствую, что для него это какая-то особая тема, которой он занимается со своей курсовой работой. Я всячески пытаюсь быть неавторитарным отцом, но иногда чувствую, что детям хотелось бы сделать меня ещё менее авторитарным, ещё больше другом. Например, моя дочка Настя тоже интересуется кинематографом, и мы пытаемся соавторствовать. Она пишет для кино и хочет продолжать этим заниматься. Режиссура её не интересует, но сценарное дело интересует очень. Она работает со мной как 2-й режиссёр на моих кино- и телепроектах, иногда как исполнительный продюсер. Но её мечта писать для кино. И когда мы пытаемся соавторствовать, она очень бурно реагирует на любые мои идеи. Ей кажется, что должно как-то иначе строиться соавторство. То есть она придумывает – я записываю, например. Я даже на это готов. Я даже предлагал ей игру: давай, ты будешь играть взрослого сорокалетнего человека, а я претворюсь, что мне 10 лет. Но как-то она не видит во мне 10-летнего, борода ей моя мешает, что ли. (Смеется) Я для неё, априори, какая-то подавляющая отцовская фигура. Ей это трудно принять, когда мы соавторствуем. Но когда я однажды попал в ситуацию на съёмочной площадке, у меня возник очень серьёзный конфликт с оператором, - Настя, работая вторым режиссёром, была просто толмачом-коммуникатором. Она между нами ходила, и мы общались через неё. И надо сказать получилась интересная работа.

Михаил Козырев:
А в какой момент вы ощутили, что ваши дети понимают кто папа? И начали испытывать чувство гордости?

Владимир Мирзоев:
Я не знаю, я как-то этот момент не зафиксировал. Но я сам как-то не очень понимаю: кто я, поэтому требовать этого от детей было бы тоже странно. Комплименты я от них получаю регулярно, но комплимент от людей, которые тебя любят, это сложная эмоциональная история, в которой они как любящие дети могут меня пожалеть и о чем-то не говорить. Ну, спасибо, на это есть критики, которые говорят мне гадости.

Михаил Козырев:
Как вам кажется, расти в сегодняшнем дне сложнее, чем в 60-е годы?

Владимир Мирзоев:
Думаю, что сложнее. Сравнительно недавно было ощущение всё-таки, что мы живём, ну, не в абсолютно свободной стране, но в полусвободной стране. Сегодня это ощущение стремительно уходит. Это очень плохо. Это справедливо и для советского государства. Конечно, после того как ты прочитал «Архипелаг-ГУЛАГ», начинаешь понимать, что ты в ловушке, из которой нужно, как из пионерского лагеря по трубе срочно выбираться.

Михаил Козырев:
Другой стороной трубы для вас стало Торонто.

Владимир Мирзоев:
Да, совершенно верно.

Михаил Козырев:
У вас не возникает желания настоятельно порекомендовать Насте и Павлу взвесить всё и решить где им дальше жить?

Владимир Мирзоев:
Они должны решить это сами, я не хочу оказывать никакого давления. И даже всерьёз давать какие-то советы. Сегодня для молодых людей выбор очень не простой. Я уверен, что как можно большему количеству людей в России нужно не просто побывать туристами в Турции или Черногории. А нужен опыт жизни за границей. То, что когда-то 16-летних юношей-дворян посылали путешествовать и учиться за границу, было очень правильно. Опыт жизни в другом языке, в чужой культуре невероятно расширяет сознание. Это нужно для того, чтобы не заблуждаться ни по поводу себя, ни по поводу заграницы или родной страны.

Михаил Козырев:
Скажите, пожалуйста, несколько слов о вашем последнем спектакле «Возвращение домой», в котором играют Максим Витарган и Максим Суханов. Спектакль мы ещё сами не видели: ни Фёкла, ни я.

Фёкла Толстая:
Он будет 16 июня на сцене театра Маяковского, может быть, мы его и увидим.

Владимир Мирзоев:
Я не буду пересказывать сюжет, скажу только, что этот текст, странным образом, является развёрнутой метафорой того, что сейчас с нами происходит. То есть, мы ощущаем, что наша страна опять возвращается в архаику. Иногда это обозначают как новое средневековье, иногда как нео-феодализм. Но рассуждать об этом нужно не только на страницах политических журналов, но и через художественные формы. Мы пытаемся это делать. Понять: что же такое архаическая реакция на современность? Мы имеем дело с ситуацией, когда наша элита почувствовала, что общество бурно развивается, становится сложнее. Оно естественным образом вместе с историей движется вперёд, стрела времени так заточена, а элита просто не соответствует. Они неконкурентоспособны. А руководящие позиции они могут удержать только одним способом: это развернуть общество назад.

Фёкла Толстая:
Но ведь наше общество невероятно неоднородно.

Владимир Мирзоев:
Это очень хорошо. И очень хорошо, что у нас в конституции записано, что мы имеем право на эту неоднородность, разномыслие, что мы имеем как бы свою свободу воли. Свободу: как нам думать, что нам делать, какие фильмы смотреть, какие спектакли ставить, какие тексты писать и какие иметь политические убеждения. И когда кто-то пытается двинуть общество вспять - называйте это каким угодно словом - он на самом деле совершает антиконституционный переворот. Он работает против основного закона страны, это самоочевидные вещи. Но надо всё-таки объяснить тем, кто пытается это сделать, что разномыслие это прекрасно, это хорошо, это то, что порождает идеи, динамику. Конкуренция – это здорово. В том числе и политическая. Это возможность даёт возможность двигаться вперёд не только обществу и культуре, но и её экономике, её культуре, политической жизни. Это очевидно, понимаете! Но, к сожалению, это для многих не очевидно, потому что есть свой корыстный, шкурный интерес.

Михаил Козырев:
Спасибо, Владимир Владимирович, за удивительную и прекрасную беседу.



Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
06:00 - 13:00
Расписание эфира на сегодня