Зураб Соткилава

Выпуски программы «Отцы и дети» / 12 июля 2015

О чем я мечтал - все исполнил. Что я хотел спеть по-настоящему, я спел. Оказывается, самым трудным и самым тяжелым была, конечно, работа над «Отелло» в Большом театре. Было больше 7 месяцев ежедневного труда, вызов дважды в день по 5-6 часов, и работа со Светлановым и Покровским. Тщательнейшая работа, каждая нота разрабатывалась, каждый шаг Покровским отрабатывался  - это было очень мучительно и очень поучительно для меня. Я очень уставал, но я получал огромное удовольствие, я тут  поверил Шота Руставели - «что отдашь -  твое, что нет - потеря».


Михаил Козырев:
 Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя, приветствуем вас в нашей программе «Отцы и дети». В студии Фёкла Толстая.

Фёкла Толстая:
 И Михаил Козырев. Напомню, что это программа, в которую мы приглашаем людей, которые нам интересны, людей состоявшихся, и расспрашиваем их об их родителях, их детстве, их происхождении, о том, что их сформировало, а также интересуемся, как они считали нужным воспитывать своих детей, и таким образом перекидываем мостик от одного поколения к другому, и одновременно выстраивается такая мозаика, рассказывающая об истории нашей страны.

Михаил Козырев:
 С удовольствием представляем вам нашего сегодняшнего гостя, выдающегося оперного певца, народного артиста СССР Зураба Лаврентьевича Соткилава.

Звучит музыка

Михаил Козырев:
 И я бы хотел в первую очередь представить вам нашего сегодняшнего гостя - народный артист СССР, выдающийся лирико-драматический тенор Зураб Лаврентьевич Соткилава - добрый вечер, Зураб Лаврентьевич.

Зураб Соткилава:
 Добрый вечер. Спасибо за такие слова - ненавижу их!

Михаил Козырев:
 Я это говорю не для вас, я это говорю для наших слушателей в первую очередь. И спасибо за то, что вы, наконец, выбрали время для этой встречи, и мы долго на нее надеялись, и вот, наконец, она происходит. Первый вопрос, который я хотел бы вам задать - чем вас радуют ваши внуки?

Зураб Соткилава:
 Ой, они радуют меня просто тем, что они есть. И, кроме того, какие они есть, и как шумно у нас, и как весело. И сейчас мы остались одни, они уехали в Испанию на отдых - и так скучно, так грустно стало без них - правда, я их каждый вечер вижу на компьютере, но это не та радость, когда они присутствуют вместе со мной, когда они балуются, играют со мной, бегают вокруг меня, бьют меня. Я их тренирую, я их физически воспитываю, умственно тоже чуть-чуть - без них очень скучно.

Михаил Козырев:
 Ну, Леван.

Зураб Соткилава:
 Леванчик. Катино и Леванчик. Катино Санчес - там интересная была история, зять моей старшей дочери Теи испанец, он врач, и, когда он пришел просить руки, я сказал: знаешь что, я согласен, только, когда родится ребенок, у него будет фамилия Соткилава. Пожалуйста - а у испанцев там сколько хочешь, столько можно ставить. И сейчас моя  внучка носит фамилию Санчес,  Кэти Санчес-Саткилава. И Леванчик Окерия, Окерия - это мой второй зять, он грузин, замечательнейший певец, который поет, лирический тенор, просто блестящий тенор, всюду поет, по всей Европе, в лучших театрах мира.

Михаил Козырев:
 Так чем Леванчик вас порадовал в последнее время?

Зураб Соткилава:  Анекдотичный случай - я это люблю рассказывать, потому что я сам просто ошалел. Я распеваюсь в комнате, закрылся в зале, и распеваюсь. Вдруг он заходит и говорит - «бабу» - «дедушка» по-грузински - бабу, ты очень громко кричишь! Я говорю - я распеваюсь. - Нет, очень громко, очень громко поешь, так петь нельзя.  Ты поешь - А-А-А! Я говорю - а как же надо петь? Раскрыл руки - а-а-а! Учил меня пению.

Михаил Козырев:
 Скажите, а вы его футболу?

Зураб Соткилава:
 Футболу да - ему 4 года сейчас, он уже очень хорошо бьет по мячу, бьет прямо с подъема - я ему взял легкий мяч, чтобы он хорошо научился, чтобы прямо с детства было - у нас маленький дворик около дома, и он там играет, бегает.

Михаил Козырев:
 То есть вы ему накатываете.

Зураб Соткилава:
 Я ему накатываю, он бьет. Уже попадает по мячу.

Михаил Козырев:
 В 4 года нормально уже, уже пора. Когда читаешь вашу биографию, то создается впечатление, что всем фантастическим оперным успехам вы обязаны футболу, футбол вел вас всю жизнь - так это, или нет?

Зураб Соткилава:
 Вы знаете, я серьезно буду на эту тему говорить, потому что я футболу обязан  дисциплине, он меня научил чувство спортивной злости, которое очень нужно в опере. Он научил меня житью-бытью в коллективе - футбольный коллектив тоже сложный коллектив, я бы сказал - театральный коллектив может быть гораздо сложнее, потому что там много говорят, а в футболе не столько говорят - но и там делают, и здесь делают, но - футбол дал мне эту великую закалку, за что я ему благодарен. И тот тренаж, та дисциплина, которой он меня научил, я все это перенес на мою профессию. Будучи студентом, я был на сборах по футболу весной, самые страшные моменты моей жизни - это вставать в 6 часов утра и по песку бегать 6 раз по 10 метров, 6 раз по 10 называется, и мне казалось, что у меня виски не выдержат - а мне было всего 16 лет, и мне казалось, что те 25-27-летние старики, которых я называл великими футболистами, если они могут, я тоже должен - и подтягивался. Этой спортивной злости, настырности, что надо перебороть себя, надо бороться, надо делать - этому я научился в футболе. И если я чего-то достиг, наверное, я  достиг благодаря этой дисциплине, той собранности, которую мне дал футбол.

Михаил Козырев:
 Как я понимаю, футбол начался с сухумского двора.

Зураб Соткилава:
 С сухумского двора, в Сухуми, напротив нашего дома была огромная поляна - я еще помню, в первый год войны на этой поляне были окопы, были всякие блиндажи, дзоты, доты, и там тренировались будущие наши красноармейцы, тренаж  проходили там, на этой поляне.

Михаил Козырев:
 Им оттуда же уходили на фронт?

Зураб Соткилава:
 И оттуда шли на фронт, да. Фронт уже был близко, уже подошел к Туапсе, а со стороны гор у нас единственное поселение было, поселок Псхун, где уже были немцы - это километров 150 от Сухуми, было близко очень. И я помню даже эти звуки немецких самолетов, почему у меня это сразу - з-з-з, з-з-з, сплошное какое-то такое было.

Михаил Козырев:
 4-6-летним ребенком были.

Зураб Соткилава:
 Да, в 1941-м мне 4 года, я хорошо помню, и помню все эти сирены, которые возвещали, что бомбежка будет, и как моя бабушка  сажала меня на спину, бедная, и мы бежали, гора Чернявская была, где стояли батареи, немцы туда не подлетали, зная, что там батареи стоят, и они, в основном, бомбили. Они разбомбили компартии и бомбили все, что было рядом с портом. Они думали, что скоро придут туда, им надо где-то жить, и особенно Сухуми не бомбили. В Сухуми военных частей особенно и не было.

Михаил Козырев:
 Бабушка несла вас на спине под орудия, потому что туда не.

Зураб Соткилава:
 Да, прямо по дороге, туда не подлетали немецкие самолеты - и там были бомбоубежища на горе Чернявская, так называлась.

Михаил Козырев:
 Кто из вашей семьи ушел на фронт?

Зураб Соткилава:
 Из моей семьи ушли трое братьев моего отца. Трое погибли, один вернулся, под Москвой ранило его, ему отрезали ногу, безногий, а мой отец был уже, он работал директором школы, и его взяли в 1940-м году его взяли.

Михаил Козырев:
 Историк он был.

Зураб Соткилава:
 Историк, да - его взяли во внутренние войска, и он так и остался до 1953 года во внутренних войсках, а потом был уже директором объединения гостиниц сухумских - такая была у него история короткая.

Михаил Козырев:
 Удивительная часть ваших воспоминаний, связанных с войной - это то, что бабушка и мама пели военные какие-то песни, мне еще хочется узнать репертуар, что звучало.

Зураб Соткилава:
 Военных песен они не пели, военные песни пел мой дядя, который вернулся безногий, вернулся с фронта, и он учил меня, и эти все песни, военные песни, которые он знал, знал я тоже - до сих пор их помню, и они мне очень нравятся, замечательные - «вот солдаты идут», разные вещи - «Эх, дороги».

Фёкла Толстая:
 А насколько те песни, которые поют в честь победы, в честь Великой Отечественной войны, насколько это отличается от того, что пели тогда на фронте?

Зураб Соткилава:
 Отличались какой-то мелодикой и отличались внутренней глубиной и грустью - и грусть и хорошее настроение в одно и то же время были в этих песнях. И оптимизм был, и грусть была,  и грусть того, что происходило, грусть потери людей, и потом грусть тех, кто возвращался - возвращались изуродованные, больные, безногие, их было очень много, я это видел в детстве. И самое главное, что меня потрясало в Сухуми - после войны немецкие солдаты пленные ходили по городу Сухуми, и они ходили, попрошайничали. И я помню, как они стучались в окно, я открыл окно - стоят двое немцев, и просят что-то. Я им дал кусок хлеба и говорю - скажи «Гитлер  капут». Он сказал «Гитлер капут», я ему дал хлеба. Еще связано с этой войной, это 1942 год, уже немцы приблизились, когда к Сухуми - мой отец был партийный, он был на Кавказском фронте, и в это время разошелся слух, что немцы убивают детей, евреев и детей не крещеных. И меня тут же бабушка схватила, и я помню попа, который крестил меня, 5 лет мне уже было, и меня крестили. Как меня крестили, как меня вели, как моя мать боялась, как бы отец не узнал, как это скрывалось сильно тогда - это как-то запомнилось очень.

Михаил Козырев:
 Мама окрестила втайне от отца.

Зураб Соткилава:
 Втайне, да.

Михаил Козырев:
 А когда он об этом узнал - и узнал ли?

Зураб Соткилава:
 По-моему, потом это никого не интересовало уже - а маму я спас: в 1942 году после того, как меня крестили, я заболел корью - чем только не болел, всеми детскими болезнями, и лежал в заразном бараке. А моя мама училась в медицинском - молодая была совсем, она меня родила в 20 лет в 1937 году, и она училась в медицинском училище, и ее должны были забрать в армию. А так как я единственный ребенок, и еще лежу в заразном бараке и больной такой, то ей дали определенный срок, пока я вылечусь, она осталась со мной - а потом уже был приказ в 1943 году, матерей так не брали в армию - так я ее спас от армии.

Михаил Козырев:
 Я хотел бы все же уточнить репертуар мамы и бабушки - что они пели? Потому что это же были первые песни.

Фёкла Толстая:
 Бабушка же под гитару пела?

Зураб Соткилава:
 Бабушка моя и ее сестра, они замечательно играли на гитаре - и моя мама, кстати, тоже блестяще играла, и вообще мама была очень веселая и с красивым голосом, я помню до сих пор. Они втроем собирались, начинали петь по-грузински, пели русские романсы, популярные городские романсы грузинские, и до сих пор они у меня есть - я плохо играю на инструменте, но я иногда для себя подыгрываю - такая красота, как красиво» и я эти воспоминания - чем делились между собой - всем делились абсолютно. У нас около дома платановое дерево росло огромное, и там весь вечер друг друга развлекали, общая радость была, общее горе было, там знакомились, там же свадьбы проводили, около этого дерева. И дома были открыты, никто никого не боялся, никто ни у кого ничего не воровал - да воровать-то нечего было, между нами говоря. И как-то мне эти военные годы, несмотря на то, что мы выжили, я помню, благодаря хамса - знаете, что такое хамса? Это маленькая рыбка, ее полно было в Черном море - и крапиве.  Крапиве и орехам, которые делали, бабушка делала такой салатик из этого.

Михаил Козырев:
 Из крапивы?

Зураб Соткилава:
 Из крапивы с орехами.

Михаил Козырев:
 Достаточно много крапивы, я точно знаю, что такое салат из крапивы.

Фёкла Толстая:
 Есть такой город Крапивный, там все эти рецепты крапивенские - очень много.

Зураб Соткилава:
 Очень полезно для желудка, оказывается - я сейчас уже узнал, после болезни.

Фёкла Толстая:
 Я хотела спросить у вас - может быть, вечный вопрос, может быть, общий вопрос, но все же: почему грузинский народ такой музыкальный, откуда это пошло? Ведь, как всегда, знаете, как в моей знакомой московской грузинской семье приходит какой-то знакомый, молодой парень, и тут же ему говорит хозяйка дома - ну садись, поиграй! не может быть, чтобы грузинский мальчик был без музыкального образования! Или - ну давай, споем все вместе.

Михаил Козырев:
 Необязательно образование.

Зураб Соткилава:
 Образование необязательно, потому что - я помню, окончил горно-геологический, был на практике в горах, и мы в одной семье за Кутаиси в горах, попал в одну семью, 4 мальчика как запустили в 4 голоса! Малюсенькие, они без образования, без ничего. Многие знают, что грузинское застолье не для того, чтобы напиться - сейчас немножко обезобразили это понятие, а раньше застолье - это была школа, школа воспитания. Был просветительский стол, потому что был тамада, который -  Руставели знал, Чавчавадзе знал всех классиков, народную музыку - он первый запевала был, все подпевали - дети, женщины, все сидели и слушали, и так из поколения в поколение все это проходило. Руставели в школе несколько книг было всего, а из уст в уста передавалось, народ ее знал наизусть. Поэтому эта культура была, и культура была - почему-то, когда девушка замуж выходила, томик Руставели и шахматы дарили женщине - у нас великие шахматистки были раньше, сейчас девочки перестали играть - много было. Эта культура была, а что народы - все народы - поющие народы, я, сколько езжу, поют здорово все. Просто у кого богаче фольклор, у кого менее богатый фольклор. У южан он более богатый, он полифонический. Потом вы знаете - христианство пришло, многоголосье, полифоническая музыка, музыка появилась христианская - греческие песни, грузинские церковная музыка - почти даже иногда похожи друг на друга. Некоторые, когда тирольцы пели, я был в Зальцбурге, я вспоминал гурийцев, гурийцы так же, такие же отголоски звуковые.

Фёкла Толстая:
 Как это с горами связано.

Зураб Соткилава:
 Криманчули называется.

Фёкла Толстая:
 А вы дома сейчас, в московском вашем доме, когда собирается большая семья, поете?

Зураб Соткилава:
 У меня замечательные люди собирались, у меня были друзья - академик Тавхелидзе, который возглавлял здесь Институт высоких энергий, президент Академии наук Шхвацабая, академик, врач, был Лео Бакерия и многие другие – вот Отар Васильевич, который возглавлял, мы сидели за столом, мы так пели. И однажды во время этого музицирования я сказал Отару Васильевичу - гениальная личность, замечательный, я думаю, что это самый умный был грузин среди грузин, и не только среди грузин, по своей образованности, познанию западной литературы - и музыкальной тоже, кстати. И вот я ему вдруг говорю: «Знаете, вот мы поем за столом такие пенсии хорошие - сделайте так, чтобы - вот я спою со сцены, это же здорово будет!» И он говорит - знаешь, а ты, наверное, прав. И вдруг он мне звонит и говорит - Зураб, я написал цикл для дубль-квартета и для камерного оркестра - давай я тебе пришлю ноты. Он прислал мне ноты, я их выучил, приехали - и первый же. Я такого успеха в Грузии никогда не имел, это пустили по телевидению, и вся Грузия хотела мне позвонить - вся! Кто только мне не звонил - они были очень популярны. И первый раз мы их отвезли в Голландию - во-первых, этот дубль-квартет были красавцы, 8 человек.

Михаил Козырев:
 Как он назывался?

Зураб Соткилава:
 «Рустави», ансамбль «Рустави». Он до сих пор существует, блестящий состав был тогда, такая темборичность глубокая, педального органного звучания - там были два парня, которые приукрашали тембром весь этот ансамбль - фантастически. У одного я даже учился, как надо пиано петь, как он это делает - я этому учился. Он был больше баритон, я тенор, у меня не такое было богатое, как у него, пиано, но я этому учился - и я научился, я этим пользуюсь очень сильно, и даже в опере пользуюсь. И мы повезли в Голландию, и  Голландия просто ошалела от этого цикла. И я даже помню, в Париже, во Франции. Ездили. Но самое смешное - я помню, поехал вместе с Мининым в Японию. И петь на мегрельском языке. Поем первый концерт в Токио с Мининским хором. Одна там есть шуточная песня, там слова очень смешные, как лиса забежала в курятник и схватила самого главного петуха, который был главным в курятнике, и размножал два таких даровитых кур и петухов. И как они бегают за этой лисой, как хотят спасти этого петуха - очень смешная песня. И стоит хохот и бурные аплодисменты.

Фёкла Толстая:
 При этом в зале японцы.

Зураб Соткилава:
 Да! Я смолчал, думаю - что такое? Второй раз тоже в Токио, но уже где-то в 50 км от этого места, в блестящем зале - опять то же самое. Потом приезжаем в Осаку - в Осаке то же самое, и я остановился, я Минина спросил - Слушай, Минин, Володя, что, здесь мегрельский язык знают - а мы тогда еще не знали, это 1977-1978 год? Он говорит - Зураб, над тобой бегущая строка, прямо с мегрельского переводится на японский! Так что там они это читают - имело огромный успех.

Михаил Козырев:
 Я хотел одну деталь уточнить - дело в том, что я вырос в семье симфонического музыканта. Мой папа всю жизнь проработал концертмейстером Свердловского симфонического оркестра, учил студентов, и категорически был против, чтобы меня учить на скрипке - категорически, только в моем случае он как раз добился своего, и я даже не ходил в музыкальную школу. Мама ваша, которая замечательно пела, почему-то была против карьеры певца, ей казалось, что это несерьезно - а папа, наоборот, был «за». Почему люди, имеющие отношение к музыке, так не хотят такой участи для своих детей, в чем был мотив мамы?

Зураб Соткилава:
 Каждая мать хочет для своего ребенка, чтобы он был вместе с ним. Я сейчас как отец и как дедушка, у меня в доме всегда было много народу, всегда полон был зал людей, мне близких, любимых, и сейчас я почувствовал, что моя мама, наверное, чувствовала - она не хотела оставаться одна. И как я сейчас - все разъехались, я один, как грустно и скучно, я о них думаю. Сейчас есть возможность общения, я их вижу каждый день, а у мамы этого не было. И такое эгоистичное чувство материнское, я сейчас понимаю. И сейчас думаю - какие глупости делал - я приезжал на каникулы, моя мама меня встречала, так хотела, чтобы я с ней побыл, а тут проходили ребята, меня забирали, я приходил в 3 часа ночи, уходил в 8 часов на работу, когда приходила, меня уже не было - почти не виделись. Я очень жалею, что так мои студенческие годы, когда уже был взрослый, мог маму немного развлекать и побыть с ней - потому что с ней было очень интересно. Я об этом жалею. Это, наверное, было главное чувство - и потом, я вам расскажу одну историю, я ее часто рассказываю. Я играл в футбол за сухумское Динамо, а в это время, в весенний период, на подготовку команды приезжали из Москвы, ЦБК приезжало, в том числе ЦСКА военные команды приезжали, потому что там была хорошая база военная, военный городок, она была более-менее приличная, и все тренировались на сухумском стадионе Динамо. Бедное это поле превращалось в болото, в грязь от стольких тренировок - кстати, приезжали Крылья советов из Москвы - блестящая команда, которую вел гениальный Никита Симонян, а потом он уже был в московском Спартаке. И вот великий из той команды ЦДК вратарь Никаноров вдруг подходит после игры - такая товарищеская игра со Свердловском - подходит и говорит: - Мальчик - мне было почти 16 лет, я играл за сухумское Динамо - Знаете, молодой человек, я бы хотел вас взять к себе. Я старший тренер ЦСКА. Я говорю -  хорошо, только надо с моими родителями поговорить. А я уже оканчивал школу, и как-то не определился, куда мне деваться. Он говорит - хорошо, встретились, и по дороге говорит - а кем твоя мама хочет, чтобы ты стал? Я говорю - она мечтает, чтобы я стал хирургом. Он говори - хорошо - дипломат, высокий был такой, красивый, стройный. И мы сидим за столом, и он говорит - вы знаете, я хочу вашего сына забрать в Свердловск, он играть будет как мой сын, жить у меня, я его устрою в медицинский институт. Моя мать тут расплылась, ей больше ничего не надо, сын, мечта ее исполнилась - и так договорились, я должен был улетать в Свердловск. 25 июня, как сейчас помню, я сдал экзамен по физике, и мы пошли все ребята на пляж. А 29-го я уже должен был, у меня билет был, я улетал в Свердловск. И друг на пляже слышал - Зураб Соткилава, вас на выходе ждет отец. Я прихожу - что такое, отец стоит. - Ты что-нибудь натворил? Я говорю - я ничего не натворил. - Нас вызывает первый секретарь обкома партии. Что такое? Ну и пришли к нему, нас без очереди запустил к нему, и он показывает телеграмму, что наших молодых спортсменов никуда из Грузии не будут выпускать, и что меня отправили сегодня же ночью на базу тбилисской Динамо. Мой отец сказал - раз партия приказывает, будет сделано - посадили в ту же ночь меня в поезд, и отправили. Я помню, мне было очень грустно. Я честно скажу, что я плохо говорил - не плохо, а очень плохо знал грузинский язык. Я в русской школе в Грузии учился, я знал по мегрельски, знал мегрельский, потому что я общался по-мегрельски с бабушкой, и с мамой тоже, а по-грузински мы дома почти не говорили. И уже потом, когда я начал ухаживать за своей будущей женой, она меня научила грузинскому языку. И мне было очень грустно - я там никого не знал, 1955-й год, что я там буду делать, и как, не понимаю, что - и привезли меня на базу. Так я попал в Тбилиси. В Тбилиси в медицинский не попал, потому что  по тем временам 10 тысяч рублей, это очень дорого было. Брали взятки со страшной силой, и меня даже председатель комитета физкультуры сказал - Зураб, не мечтай о медицинском институте, любой другой, куда хочешь, только не медицинский. Тогда спортсмены же заранее сдавали экзамены, вы, наверное, не помните - хорошие спортсмены сдавали заранее экзамены, но это было абсолютно формально, потому что принимали туда, куда.

Михаил Козырев:
 За спортивные.

Зураб Соткилава:
 Так я попал в Политехнический институт, и горно-геологический факультет. Самый сильный спортивный факультет был не только внутри Политехнического института, но и всех институтов, которые были в Тбилиси - но основным соперником был госуниверситет и иняз.

Фёкла Толстая:
 Это вы говорите про спортивное соперничество?

Зураб Соткилава:
 Конечно, про футбол.

Михаил Козырев:
 Я хотел только закончить вашу историю маленьким постскриптумом, что стараниями моего папы, который категорически не хотел, чтобы я пошел в музыку, я таки попал в Свердловский медицинский институт, и его как раз и закончил. Когда вы говорите о том, что футбол вам помог в музыкальной карьере, а какие параллели, будучи оперным артистом, можете найти в настоящем музыкальном характере с тем, что вы наблюдали в команде на футбольном поле?

Фёкла Толстая:
 Тут я не понимаю вопрос.

Михаил Козырев:
 Смысл заключается в том - например, если у человека стальная воля, значит ли это, что ему и там, и там будет легче? Или наоборот - если человек способен к импровизации, на футбольном поле это замечательно в определенных пределах - замечательно ли это, например, в музыкальной стезе? Какие общие черты характера, ведущих к успеху, можно проследить у футболистов и у, например, музыкантов?

Зураб Соткилава:
 Абсолютно тривиально отвечу: дело в том, что и там, и там нужна большая работа. Очень большая работа, как бы ты ни был одарен, если ты занимаешься тем, чем я занимаюсь, пением или футболом - ничто тебе не поможет, кроме труда - большого-большого труда, самоотверженного труда. А вообще в пении итальянцы очень хорошо говорят: Бог тебе дал до 40 лет голос, если ты технически его не оснастишь и не поумнеешь, то он у тебя его отнимет. И много случаев - в молодости, в ранней молодости теряют голоса, особенно оперные певцы, уходят со сцены - это большая трагедия. Общность - это работоспособность, труд - ежедневный, изнуряющий труд, который и там, и там абсолютен. Что касается импровизаций - в футболе тоже есть установки, но мне более интересен футбол, когда играет личность. И вы говорили про личность - великие личности делают великий футбол. Великий футбол - я ненавижу защитников, хоть сам играл в защите. Вы представляете - защитник-костолом, бьет Месси, бьет Рональдо, великих футболистов. Я прихожу ради них на футбол, а они так бьют, тех уносят на носилках. Зачем мне на этих костоломов смотреть, я пришел смотреть интеллектуальный футбол, люди играют. Итальянский футбол вообще - вы знаете, минуту за нападающих бедных, я болел за Шевченко, чтобы он был на ногах, мяч держал, потому что вместе с ногами мяч просто - убивали людей, защитники итальянские самые жестокие. И поэтому я считаю, что личности создают великий футбол, и то, что вы сказали, я вернусь обратно - нам открыли, что такое футбол. Эленио Эррера приехал, великий тренер испанской сборной,  он тренировал в то время Интер миланский, он сказал: футбол - это скорость мысли с головы; это скорость пасса; это скорость бега и скорость исполнения. Итальянцы говорят про певцов - что такое певец: это, это и вот это.

Михаил Козырев:
 То есть голова, голос и сердце.

Зураб Соткилава:
 Горло и сердце или душа - как хотите, называйте. Эти параллели, они существуют. То, что импровизаций касается - в футболе импровизация, дело в чем: дело в том, что заранее тренеры задают тебе задачу как играть, и какие комбинации, которые даже наигрываются. Потом зависит от футболиста, какие моменты, потому что моменты разные бывают, и как он быстро соображает - допустим, сделать не то, что ему сказали, и это, наоборот, идет на пользу. У нас в пении как композитор написал, надо следовать ему - я приветствую тех, кто следует именно как композиторскому - умнее композитора никто не знает, лучше, чем композитор. То, что он написал, и никто лучше не сделает; я против тех режиссеров, кто уродует композитора, музыку не узнаешь, путаешься иногда, кого смотришь, что за спектакль смотришь. Поэтому следовать именно тому, что задумал тренер, именно тому, что задумал композитор, и если умный дирижер, он будет следовать композитору, и воспитанный, невоспитанный - воспитанный тоже. Мы, певцы, находимся под влиянием дирижера-режиссера, который нас учит, как это делать, и я благодарен Богу - хочу вспомнить эти имена: это Борис Александрович Покровский, который - я даже ходить научился по сцене, он потом говорил: я так научил Зураба, что, когда Зураб выходит, уже только на него смотрят, сцену перекрывает, хотя невысокий, коренастый, пузатый - а смотришь только на него!

Фёкла Толстая:
 А как надо ходить по сцене?

Зураб Соткилава:
 Очень просто - я не знаю, что это такое, выхожу - и все внимание уделяется тебе. Яне знаю, я ничего не делаю - я пою.

Фёкла Толстая:
 А что Покровский говорил о том, как надо ходить?

Зураб Соткилава:
 Стоит личность - все, больше ни на кого не хочется смотреть. То, что я перл среди великих, это 70-80-е годы это величайшие театры мира, и театры были лучше, чем в Метрополитене и в Ла-Скала - там были сборные спектакли, а здесь была основная группа, которая замечательная - я боюсь сейчас перечислять - это Атлантова, это Милашкина, Архипова, это Образцова, Мазурок, Женя Нестеренко. Когда я приезжал на гастроли, в Ленинград, 4 ночи ночевали на улице  люди,  чтобы попасть на «Трубадур» группы Большого театра - такая была, величайшая труппа была, и величайшие ребята пели на этой сцене.

Михаил Козырев:
 Я один нюанс просто хотел уточнить, что вам даже итальянский язык освоить помог футбол - я читал про вашу стажировку в Ла-Скала - как вы быстро нашли реберные точки, общие точки с местным населением?

Зураб Соткилава:
 Это было очень смешно, потому что нам назначили уроки, были в Ла-Скала, и почему-то директор Ла-Скала говорил: научитесь говорить по-итальянски быстрее, вам это поможет  лучше освоить итальянскую школу пения. На что Бара смеялся - а если, говорит, все говорящие на итальянском языке, хорошо говорящие,  могли бы хорошо петь, но это не так.  А я, владелец гостиниц, сетей отелей по Италии, он был болельщиком  Интера - я тоже в то время болел за Интера, особенно за Суареса, это был  феноменальный футболист, полузащитник.

Михаил Козырев:
 Не тот Суарес, что сейчас?

Зураб Соткилава:
  Нет, не тот, другой Суарес, но этот Суарес тоже.

Михаил Козырев:
 Хорош.

Зураб Соткилава:  Да, этот тоже замечательный, но - они узнали, что я бывший футболист, что я играл в футбол, и эти богатые люди по субботам и воскресеньям играли в футбол на хлеб-соль - это у нас тоже здесь принято, и они говорят - давай.

Фёкла Толстая:
 Что значит «на хлеб-соль»? просто.

Зураб Соткилава:
 Стол накрывали - кто проиграл, тот накрывает стол и идет времяпрепровождение.

Михаил Козырев:
 Проставляется.

Зураб Соткилава:
 Да. И в хороших ресторанах. И первая игра, они меня взяли с собой, под Миланом блестящая у них была база, поле потрясающее, и вы представляете - 1966-й год, а в 1959-м году я закончил, молодой совсем - как я играл еще тогда, несмотря на травму. Но я среди детей - бегали они - я начал забивать, забивать. Вдруг та сторона остановилась, и начали кричать: «Вы кого привезли, вы говорили, что он солист Большого театра, а он играет профессиональный футболист, мы не хотим»», опротестовали. И тогда один из главных ко мне подошел - Зураб, знаешь что, когда мы будем проигрывать - тогда забей, не надо так много - а я забил 16 мячей. И только когда нам трудно будет - те опротестовали, не хотели, все стол.

Фёкла Толстая:
 В общем, они были правы.

Зураб Соткилава:
 И потом я имел возможность в то время ездить - на 300 км от Милана, обязательно надо было, чтобы я ночевал, я дальше, чем на 300 км не уезжал от Милана, возвращались, чтобы я ночевал, под присмотром ночевал  в гостинице. И здесь каждый день, с ними общаясь, а потом, играя с ними раз в неделю, я научился буквально за месяц - я начал говорить. А потом те из наших, что учились в школе, меня спросили, как будет «до свидания», когда прощались - поэтому эта практика была очень сильная для меня.

Фёкла Толстая:  А я все, видите, тяготею к таким серьезным философским вопросам: вы говорите - и я тоже понимаю - что на футбольном поле, так же, как и на сцене театра, важна личность. Как эта личность складывается, как это было у вас - сейчас, оглядываясь на ваше взросление, что повлияло на вас?

Зураб Соткилава:
 Я не знаю, личность или не личность, но, поскольку меня уважают и хорошо ко мне относятся - это благодаря моему профессионализму, благодаря тому, что я полностью отдаюсь тому, что я делаю. Это чувствуется - народ чувствует. Кстати, мой педагог - маэстро Бара, говорил: сынок, если 70% зала твои, то ты победил. Я говорю - маэстро, 30% - это же много! он говорил - а, ерунда, пожалей их - у них есть одно слово итальянское очень интересное.  И он говорит - пошл их туда. Я говорю - маэстро, очень много 30%! Поэтому знаете,  когда мне нравилось, что я делаю - это бывает редко, но был такой случай, что тебе нравится, как ты все это делаешь. Я старался, во всяком случае - себя так заводить, чтобы я сам получил в первую очередь удовольствие, потому что, если я получал удовольствие, наверняка кому-то тоже, как Бара говорил - надо гореть, чтобы кому-то тепло было в зале, а не тлеть, как свечка - и это у меня было. И я думаю, это осталось до сих пор, и это чувствует публика - знаете, вот мне интересно, почему ректор сказал, что ему безразличен зал и безразлично публика - я не понимаю. Он исполнитель, ему, наверное, было приятно, когда его хорошо принимали, хотя он говорил, что ему это безразлично. Мне не безразлично, я люблю, когда меня хорошо встречают, я вижу лица людей - все-таки пианисты сидят боком, я вижу лица людей - я никогда не разрешаю тушить свет в зале, я смотрю на реакцию - правда, это иногда сбивает, потому что когда ты поешь, кто-то перешептывается, друг другу что-то говорит, это действует на меня, но я стараюсь не обращать внимания, потому что я отдаюсь музыке. Я люблю петь, я без пения жить не хочу, и совсем недавно, когда меня спросили - а что вы в воем возрасте, зачем вы так за свое здоровое? Я говорю -  не хочу здоровье, не хочу ничего - это все для пения. Сделайте так, чтобы я мог петь. Больше меня ничего не интересует. Я не хочу без пения жить. На что профессор-немец сказал: ты знаешь, Зураб, я тоже без, если не буду делать операции - жить не хочу. Вот такое единство есть даже в этой области.

Фёкла Толстая:
 Зураб Леонидович, но ваши родители так же относились к делу, и отец, и мама, так же фанатично были преданы.

Зураб Соткилава:
 Мама была рентгенолог, я считаю, ее ранняя смерть от этого. Я помню, я приходил к ней на работу, как висели свинцовые щиты, и эта - не жилетки, а такие длинные, до пола, высокие, тяжелейшие из свинца, и я думаю, эта радиация, это все повлияло на нее, и где-то в 1950 ее не стало - она заболела. Отец работал - ну был чиновником, директором института.

Михаил Козырев:
 Ну не было такой истовой преданности, влюбленности в свое дело, как у вас?

Зураб Соткилава:
 Я знаю, как они любили свое дело, но я думаю, это у нее было вынужденное, она все время говорила - это меня убьет, это меня убьет. Но она работала, она любила людей, она лечила людей, поэтому она отдавалась. Я иногда говорил - ты почему там стоишь? Она стояла - нет, я, говорит, защищена. Я думаю, человек, который уважает себя, если она работает там, где он любит свое дело, который относится к этому серьезно - мне так кажется.

Михаил Козырев: Говорили о детстве, о футболе, об итальянцах - мне хочется, чтобы вы немножко описали нам, что такое детство грузинского мальчика, чему посвящено время. Я пытаюсь себе представить какую-то атмосферу, еще в городе курортном - мне приходит только в голову замечательные грузинские фильмы, которые, правда, были сняты чуть позже, чем вы взрослели, но что это вообще было за настроение у детей, школьников?

Зураб Соткилава:
 Очень хорошо помню свое детство, даже помню - знаете, интересная вещь, я никогда не рассказывал: меня готовили в грузинскую школу. Мне купили букварь, и я все бегал и кричал по-грузински первые буквы - буквально знал наизусть. И вдруг подходит 1 сентября, я должен идти в школу, уже знал, в какую школу я иду - рядом с нашим домом была Третья грузинская школа - и я должен  был туда, и вдруг моя мать в слезах, с отцом месте, что такое - нечего надеть на ноги.

Фёкла Толстая:
 Вы босиком?

Зураб Соткилава:
 А вы не знали, что это такое, сухумцы называли «обувь», нет?

Фёкла Толстая:
 Нет.

Зураб Соткилава:
 Это из шины, шина вырезалась.

Михаил Козырев:
 Шина велосипедная или машинная?

Фёкла Толстая:
 Покрышка?

Зураб Соткилава:
 Да, покрышка - зашивалась, в этом ходили зимой.

Фёкла Толстая:
 Это на носок надевалось или на голую ногу?

Зураб Соткилава:
 на ноги - ну шерстяные носки у нас были, бабушка вязала - и в этом ходили. Нет брюк, неприлично я выгляжу, одевать нечего. А моя мать говори - слушай, меня там все знают, я там училась, там все мои знакомые, педагоги, все, и моего сына не хочу туда посылать - и меня послали в русскую школу. Там нас никто не знает, там никого нет знакомых, пусть в этих сухумсочи ходит в эту школу.

Михаил Козырев:
 Таким образом, обувь повлияла на то, на каком языке вы росли  фактически.

Зураб Соткилава:
 Так я попал в русскую школу, и учился в этой школе.

Михаил Козырев:
 Я запомню. Сухумсочи.

Зураб Соткилава:
 Сухумсочи называлось.

Фёкла Толстая:
 И все дети тогда так ходили, такая была бедность?

Зураб Соткилава:
 Да, немцы же придумали эти ботасы - деревянная подкладка, сверху тряпочка - в этом ходили летом немцы по городу, оттуда пошло у нас. Вспоминаю нашу полянку знаменитую, где я вырос - почти весь день, все светлое время я проводил на поляне - я играл в футбол. После футбола мы бежали тут же пляж, купались, плавали, ныряли, ныряли за монетами, когда туристы приезжали - монеты в воде, знаете, очень красиво опускаются на дно - я нырял, заполнял щечки этими монетами, и собирал себе на мороженое.

Михаил Козырев:  Отлично, теперь мы знаем, куда деваются монеты, когда мы приезжаем и кидаем в фонтан или куда - они, оказывается,  за щеками детей оказываются!

Зураб Соткилава:
 Да, я, таким образом, зарабатывал. И, конечно, основное время проводили, играли в казака-разбойника - потом физически очень сильно развивались - играли, кто дальше прыгнет, кто дальше перепрыгнет.

Михаил Козырев:
 В войнушку играли?

Зураб Соткилава:
 В войнушку играли обязательно - и в театр.

Фёкла Толстая:
 Это как?

Зураб Соткилава:
 В театр играли - знаете, мы разучивали пьесы, тогда были модные военные темы, и мы играли в подвалах домов, делали себе маленькие какие-то декорации, и весь квартал сухумский приходил смотреть, как мы играли - я это помню очень хорошо. А пели - пели так здорово, я начал, бабушки моей мать, я ей подпевал, и весь наш квартал - огромный квартал, кого только не было. Там были, в основном, греки, армяне, евреи, абхазцы, грузины. Очень веселая компания собиралась. Танцевали и пели. И там и мое музыкальное тоже там было в детстве - спортивное, музыкальное я получил на этой поляне. И воспитывался в той честности, в той морали, и считаю, что это лучшая мораль была, и самое лучшее приобретение в моей жизни - та скромность, честность и  человеколюбие, которые я там чувствовал.

Фёкла Толстая:
 Это было от других детей, или это было?

Зураб Соткилава:
 Нет. Было от всех тех, кто там был, взрослых - в основном было от взрослых - мы, дети, учились, такой злости и такой ругани в детстве не было, что я сейчас слышу.

Зураб Соткилава:
 Вы говорите про честность - я прочла, что по поводу честности вам мама однажды преподала очень серьезный урок, когда уничтожила ваши любимые бутсы за то, что вы.

Зураб Соткилава:
 Да, это были первые мои слезы, я первый раз плакал в жизни. Случилось так, что у меня хотели, чтобы я занялся музыкой, наши откуда-то приобрели пианино, «Красный октябрь» - кстати, хорошее пианино, начинка была немецкая, еще в Ленинграде выпускал, и нам кто-то подарил - по-моему, наш дядя подарил, он работал в Ленинграде - и они хотели, чтобы я занялся музыкой. Но мне уже было много лет, и я никогда не ходил в музыкальную школу. И мне тогда сказали, чтобы я ходил на частные уроки  к одной женщине. Моя мать встречается через год с этой женщиной - ну как мой сын? А я, говорит, его не видела вообще го. И она пришла - а я только получил, я играл уже за спортивную школу, и нам раздали венгерские бутсы - знаете, раньше были с хлястиками такие, с низким…

Михаил Козырев:
 Подъемом?

Зураб Соткилава:
 Не подъемом, а задняя часть как называется?

Михаил Козырев:
 Каблук.

Зураб Соткилава:
 Не, не каблук.

Фёкла Толстая:
 Не пятка - ну понятно.

Зураб Соткилава:
 Они был высокие, бутсы, почти как штиблетки, а потом они снизились, бутсы, на уровне туфель, и новые такие. Если масло попадало - в Сухуми-то зимой слякоть, дождь, мокро, и я это масло не ел, а я мазал мои бутсы, и чистил их, чтобы вода, не так мокла кожа, и хранил, и держал под подушкой.

Михаил Козырев:
 То есть пищевое масло?

Зураб Соткилава:
 Пищевое масло, которое мне было положено.

Михаил Козырев:
 Им мазали бутсы.

Зураб Соткилава:
 В неделю 1 раз получал - я мазал эти бутсы. И вот я прихожу один раз домой, смотрю - лежат бутсы пополам - мама топором как врезала. Пришла, узнала, что я не ходил к той женщине, сказала, что не ходил на занятия, она пришла и со злостью разрезала пополам мои первые бутсы - и это были мои первые слезы. Я плакал над этими бутсами. В следующий раз я плакал, когда мама умерла.

Михаил Козырев:
 Она застала один ваш концерт, одно выступление, и до второго не дожила?

Зураб Соткилава:
 Да. Так случилось, что меня взяли на правительственный концерт в Минск, 30 градусов мороза, и меня послали, почему-то обязательно я должен был стоять на трибуне. Машеров был тогда первый секретарь, он очень любил - кстати, он очень любил в моем исполнении, попросил в  одном из концертов спеть, и он почему-то попросил, чтобы я постоял рядом с ним. Я простудился. А у меня через неделю «Риголетто», первый раз было в Тбилиси «Риголетто». Я, видимо, схватил какую-то болезнь, простудился, и первые 2 акта я не почувствовал, а потом из меня как поперло, мокрота ушла, и еле-еле допел. Все от меня отвернулись - интерес был огромный: только приехал из Италии, и вдруг - не Италии, а выиграл Золотого Орфея, и вдруг такой провал. И моя мама говорит - сына, ты все равно был лучше всех. Вот это было ее первое присутствие на моем спектакле. А второе - я шил ей платье, чтобы она приехала на мой дебют в Большой театр, «Кармен», когда меня позвали на «Кармен», 1973 год, и мы пошили платье, я в этом платье ее похоронил, она не попала на этот  спектакль. Такая была неприятная история.

Фёкла Толстая:
 Но вы сейчас, оглядываясь назад, как оцениваете такой резкий поступок вашей мамы в отношении бутсов - это же не прекратило вашу футбольную карьеру?

Зураб Соткилава:
 Футбольную карьеру не прекратило, потому что.

Фёкла Толстая:
 Вы обиделись на нее?

Зураб Соткилава:
 Я обиделся очень. Мать есть мать, конечно, я ей все простил, но футбол - ну это не закончилось, потому что в Сухуми без футбола невозможно было быть, везде был футбол. На этой поляне команд, наверное, двадцать были разбиты на участки, и играли, и тренера приходили. Они не профессионально воспитывались, они воспитывались на этой полянке; тренера приходили - ты в спортшколу, ты за сборную, ты за это, ты за Динамо - оттуда я и попал в первую команду сборной, потом за сухумское Динамо - в 15 лет я уже играл за взрослых.

Фёкла Толстая:
 Мне кажется, сейчас те рассказы, которые Зураб Лаврентьевич рассказывает, сейчас можно увидеть в каких-то фильмах про Бразилию - там на каждом углу дети играют, и прямо идут - а у нас, наверное, таких мест.

Михаил Козырев:
 Расскажите, пожалуйста, о Льве Яшине. Вам довелось против него сыграть.

Зураб Соткилава:
 Да, это какой же год - 1959 год, приехал московское Динамо - московское Динамо, какое-то несчастье было для тбилисского Динамо, потому что очень мало игр мы выиграли у московского Динамо, как в Москве, так и в Тбилиси. И вот идет игра, я получил мяч, по левой стороне иду, и смотрю - Яшин так раскрыл руки, и мне он показался таким огромным, а ворота такими маленькими, он такой большой - да как же можно пробить туда? Очень гипертрофировано, помню. И стадион, чтобы разозлить Яшина, кричали «дырка, дырка!» чтобы разозлить Яшина - он играл феноменально. И, конечно, Мы проиграли 3:1, и Яшин был героем этого матча, и публика стоя приветствовала, его очень любили. В Тбилиси очень любили двух, даже молодые женщины, девочки приходили на футбол, когда играл Эдуард Стрельцов, и Яшина, очень любили этих двух футболистов. Кроме того, что многих любили, но особенно Стрельцова и Яшина. А потом - я очень дружил, потрясающая личность Николай Николаевич Озеров - я не знаю, кто ко мне так относился еще так хорошо, как он. Представляете - он в больнице, ему очень плохо, я пою, смотрю - сидит в ложе Николай Николаевич. Я после первого акта - Николай Николаевич, вы что,  с ума сошли? Как вы? Он говорит - Зураб, да мне осталось 3 дня жизни, я приду лучше тебя послушаю, чем буду валяться в этой больнице. Через неделю его не стало, и он просил меня на похоронах, чтобы я ему пел «Прощание Аиды», 4 акт, но я это не исполнил ему, не смог я исполнить - правда, звучали мои русские  песни, «Вечерний звон» и  другие, на панихиде. Он говорит - Зураб, давайте, Леве сделали операцию, пойдем, проведаем. Я говорю - а что он любит? Он, говорит, любит ликер. Тогда «Березки» только появились, я имел право заходить в «Березку», и купил голландский ликер с золотом, чешуйки такие, не знаю, что было. Я купил эти две бутылки, понес ему - жена, когда ушла, я говорю - вот это я для вас. ОН - Ой, как я это люблю, как люблю! - лежит на койке.

Михаил Козырев:
 Яшин?

Зураб Соткилава:
 Да, Яшин. И вдруг он говорит - ох, как болит! - и показывает то место, где ноги нет. Я тогда в первый раз узнал.

Михаил Козырев:
 Фантомные боли.

Зураб Соткилава:
 Болит здесь, оказывается. Я был потрясен, я, когда выпил этот ликер, мы втихаря, пока жена не пришла, выпили этот ликер, он говорит - Зураб, спасибо тебе, до гроба не забуду - потрясающая личность, и феноменальный был вратарь.

Фёкла Толстая:
 Я понимаю, что он психологически даже воздействовал, самой своей.

Михаил Козырев:
 Конечно - там еще аура такая огромная. Еще по поводу - мне очень мне понравился эпизод, который я - может быть, вы тоже вспомните - вы же делили эту общую страсть с футболом с Николаем Николаевичем Озеровым, а он был на ваших спектаклях. И когда в Грузии играла.

Зураб Соткилава:
   Спартак играл, да.

Михаил Козырев:
 Да - эту историю можно, попросить вас рассказать?

Зураб Соткилава:
 Идет игра  Спартак - Тбилиси-Динамо в Тбилиси, а в это время мы с Образцовой поем «Сельскую честь». А я суфлеру сказал - ты слушай, как там идет игра, и сообщай мне из будки, какие.

Михаил Козырев:
 А вы на сцене?

Зураб Соткилава:
 А мы на сцене, играем, поем.

Фёкла Толстая:
 Он вам пальцами, видимо, показывает.

Зураб Соткилава:
 Почему пальцами - я подходил ближе, говорю - как дела? Он мне говорил - 2:1. Я шел, он сидел в ложе, я туда, Образцова за мной, я говорю - в нашу пользу. Лена говорит - что ты делаешь? Я ничего, Лене - она поет, я ей: 2:1 выигрывает тбилисский Динамо.

Михаил Козырев:
 Со сцены знаками показываете Озерову, который сидит в ложе, что 2:1 выигрывает?

Зураб Соткилава:  Да. Кстати, Спартак проиграл тогда, это была для меня большая радость.

Михаил Козырев:
 А для  Николая Николаевича, конечно, трагедия.

Зураб Соткилава:
 Вообще Спартак спас Николая Николаевич - он спас этот клуб, он спас это имя, потому что он имел очень большой авторитет, и в те 80-90-е годы, ужасный период, он сделал все, чтобы это общество осталось, чтобы Спартак сохранился.

Фёкла Толстая:
 То есть его вообще могло не быть, вы считаете?

Зураб Соткилава:
 Конечно.

Михаил Козырев:
 А с Котэ Махарадзе вы когда-нибудь знакомы были?

Зураб Соткилава:
 Как незнакомы, очень знакомы.  Первый, кто мне крикнул «Браво!» после пения, был Котэ Махарадзе. А случилось это - готовился какой-то концерт, я студент 5 курса, меня уже выпускают на какие-то концерты правительственные, идет репетиция в театре Руставели, я пел Гастальдони «Запретную мелодию», и я когда закончил, слышу - «Браво!». Вижу, в ложе стоит Котэ Махарадзе - я его очень любил, он был очень интересный человек, и комментатор всех комментаторов - он иногда не столько о футболе говорил, сколько о той стране, той культуре, тех обычаях, которые представляла та или иная команда, его комментарии были очень интересные и  интеллектуальные.

Фёкла Толстая:
 Вы сейчас о нем так говорите, я вспомнила, что вы говорили о роли тамады - это немножко такой тамада, который должен знать все, и образовывать.

Зураб Соткилава:
 Тамада - это больше, чем комментатор, ни один комментатор тамадой так, если  - из тех комментаторов тамадой не думаю, что кто-то может быть - таким, каким должен быть настоящий тамада.

Михаил Козырев:
Мне очень хочется вас попросить, чтобы вы какое-то напутствие нам сказали по-грузински - необязательно Руставели, какое-нибудь напутствие на грузинском языке.

Зураб Соткилава:
 Я даже помню это застолье - до 1953 года, уже взрослый был, в 1953 году я уже знал, что такое вино, и мы сидим застолье, мы подражали старшим - и тост был за Сталина. Не выпить невозможно. Второй тост был за Берию - взрослые. Третий тост был за секретаря обкома - они не присутствуют. Потом за тот район, где ты живешь, первый секретарь. И только потом начиналось - за мир, за дружбу, потом за родителей - и шло это. Как они выдерживали,  по 9 часов сидели за столом! У меня друг мэр города одного итальянского - он сидел 9 часов за столом, и так внимательно слушал, не зная языка. Я говорю - Франческо, как ты? Как интересно. но у грузин еще интересно, между тостами идет песня, кто-то что-то рассказывает - не просто так. И я этого уже не могу, 9 часов сидеть за столом - уже ноги пухнут. Это долгоиграющие тосты я уже не могу больше слушать - вышел из того возраста, наверное, самое лучшее напутствие - я перенес очень тяжелую операцию совсем недавно, и после этой операции я понял одно: вы знаете - пусть каждый день приносит вам радость. Если он не приносит вам радость - делайте сами так, чтобы вам было радостно и было хорошо. Делайте так, поступайте так - а, по-грузински надо сказать?

Фёкла Толстая:
 Нет,  по-русски тоже хорошо - а потом по-грузински.

Зураб Соткилава:
 Делайте и поступайте так, чтобы с вами хотелось быть. и не только вашим друзьям, но и молодым. И я счастлив тем, что я преподаю в Московской консерватории, вижу молодые лица, которые держат меня в форме. И глядя на их лица, мне кажется, что я такой же молодой, такой же сильный, такой же способный, как они, Учусь у них всему этому, и они меня держат в хорошей форме. Поэтому (говорит по-грузински).

Фёкла Толстая:
 А вы - тамада за столом?

Зураб Соткилава:
 Меня почему-то все зовут, и думают, что я могу это сделать. Но я тамадой иду, когда знаю людей близких, а не, то, как подсказки - знаете, тамаде дают список, за кого надо петь, как петь. Он же изучает, он заранее знает, что он будет тамада, когда большие застолья, свадьба или большие мероприятия - тамада все знает, и он знает, с кого надо начать.

Михаил Козырев:
 Иерархия должна быть.

Зураб Соткилава:
 Да, порядок, кому, зачем почему, когда запели, когда все спели. Я присутствовал на мероприятии, потрясающе: приехал Хрущев с Кастро - это весна 1964 года. И я студент консерватории, а после речи Хрущева надо было петь по-грузински, и хор укрепляли. И вот меня, студента, в теноровую группу тоже поставили, нас несколько человек из Консерватории укрепить хор. И вот мы сидим - а это Хрущев и Кастро за столом, а мы рядом, чтобы в свое время, как нам скажут, загорланить это. и вдруг старик в белой приходит к Хрущеву с огромным рог, полный вина, дает Хрущеву, говорит - во т, ваша честь, вы должны тост сказал - и Хрущев начал говорить, минут 25 говорил, и выпил весь этот рог. Выпил рог, тут же подставил кувшин, напомнил этот рог и передал Кастро - Кастро молодой, красивый, худенький стоит - Кастро запустил на 50 минут речь, мы уже все устали - и потом это же все переводится - и представляете, как затянулось. И пригубил этот рог, и дает обратно. Хрущев как начал кричать - ты что, надо выпить до конца! Кастро говорит - я не могу, я никогда не пил такой рог. А Хрущев говорит - как, я - на немом языке - я, такой толстый, мол, и выпил, а ты такой высокий большой, и не пьешь? Ты маленький, но толстый, а я вы высокий и худой, не поместится в меня! Хрущев разозлился, и  вместо того, чтобы мы спели, он крикнул:  - Гопака! Я не знаю, кто это знал, вдруг гопака пустили, и он начал танцевать гопака. Я тогда смотрю - боже мой, а у него пена изо рта пошла, он как раз пока говорил, он опьянел - 2 литра вина. Я думаю - боже мой, кто руководит государством? Молодой, вот этот человек руководит государством, с пеной у рта, вприсядку танцует - я был так разочарован. Вот в связи с этим я перешел к этим воспоминаниям.

Фёкла Толстая:
 Как ваши родители относились к тому, что происходило в стране, оценивали ли они советскую власть, руководителей, Сталина?

Зураб Соткилава:
 В то время, по-моему, никто не оценивал ничего. Политикой сейчас больна Грузия, особенно больна политикой, и я, когда смотрю эти передачи, этих депутатов, эти полемики всякие, я с ума схожу, потому что - культура опустилась - культура речи, о мысли вообще не говорю - сама культура речи. Я как-то на радио - меня возненавидели, я сказал: пускайте по телевидению и по радио, пускайте, как говорил Иван Джавахишвили, на русском  языка как он произносил, говорил, на грузинском языке, чтобы эта речь вошла в народ, а не это. Знаете, откуда-то спустившийся, где так говорят, язык потрясающе искаженный, ужасно, а мысли еще хуже другой, какая-то травля, расколото общество - и на меня ужаснуло.  Этого не было.  Мы жили - эта война, и эти беды, которые были, они объединяли народ, народ друг за друга держался, и были совсем другие мысли.

Михаил Козырев:  Зураб Лаврентьевич.

Зураб Соткилава:
 Я не белькантист.

Фёкла Толстая:
 Но вы учились бельканто.

Михаил Козырев:
 Лирико-драматический тенор?

Зураб Соткилава:
 Теперь бельканто не учат сейчас. Вы по-иному можете выразиться, но я вам скажу: бельканто - это стиль пения, это 18-19 век еще, и это стиль пения - были оперы глюковские - ну Глюк был реформатором уже, но доглюковские оперы были, в основном, ораториальные: когда ария заканчивалась, каждый исполнитель начинал показывать фокусы какие он делал голосовые - трели, каденсы всякие - и вот это называлось бельканто. Это высшее техническое мастерство - но никакого отношения не имело к той арии, это было отдельно. Потом это белькантовое искусство стали применять, но уже эти каденсы и эти рулады, и все эти виртуозные вещи голосовые, уже композиторы начали использовать осмысленно, и  каденция была осмыслена - уже у Беллини появилось, и даже у Верди, у веристов нет белькантовых вещей абсолютно - даже у Верди в «Травиате» - каденсии всей «Травиаты» - это чувство любви, которое она не понимает, откуда оно пришло - была проститутка, всех лучших мужчин Франции знала, и вдруг этот пацан появился, и что-то в ней такое случилось, и она ошалело, это чувство - эти рулады ее эмоциональное состояние передают, они осмысленны. Ну сейчас уже белькантовых вещей совсем не пишут, так что бельканто - это определенный стиль, который не имеет отношения к красивому пению. Переводится да, бельканто: бель - красивое, канто - пение, но это совсем другое: можно красиво петь, но не быль белькантистом, не делать эти красивые - кстати, у  Алябьева с «Соловье» белькантисто это - он осмысленное, соловей дает свои трели, свои рулады - даже у Алябьева, уже в то время, когда белькантисты еще существовали.

Михаил Козырев:
 Как я рад, что я ошибся.

Фёкла Толстая:
 Теперь наши слушатели знают, более осмысленно этот термин применять.

Михаил Козырев:
 Очень любопытно, во-первых, какая ваша оперная партия потребовала от вас наибольшей отдачи, эмоциональной вовлеченности, и вы ее вспоминаете как некую самую любимую. И вторая часть вопроса - о чем вы мечтали, но вам не довелось спеть?

Зураб Соткилава:
 О чем я мечтал - все исполнил. Что я хотел спеть по-настоящему, я спел. И самое интересное в памяти остается. Оказывается, самым трудным и самым тяжелым была, конечно, работа над «Отелло», которая в Большом театре, и это было больше 7 месяцев ежедневного труда, дважды в день, вызов дважды в день по 5-6 часов, и работа со Светлановым и Покровским. Тщательнейшая работа, каждая нота разрабатывалась, каждый шаг Покровским отрабатывался  - это было очень мучительно и очень поучительно для меня, я получал - я очень уставал, но я получал огромное удовольствие, я тут  поверил Шота Руставели - «что отдашь -  твое, что нет - потеря». Действительно, тот труд, который я отдавал, ко мне возвращался тем, что я это делал хорошо, и я чувствовал себя счастливым от того, что я это делал, несмотря на то, что это было тяжело и трудно. Я не сказал бы, что это самая моя любимая партия, но она запомнилась мне как самый тяжелый труд, самый замечательный труд, и самое лучшее общение с такими великими музыкантами, как Светланов и Покровский. Я пел за рубежом 50 раз, по-моему, по городам Италии и в других городах, в постановках участвовал, но такого спектакля, как в Большом театре, я не видел, и состав был очень сильный. Я даже как-то вспоминаю, мне хочется об этом сказать - в одном спектакле 2 спектакля было «Отелло». Спектакль Покровский поставил на Атлантова-Милашкину - это был драматический, и поставил спектакль на меня и Касрашвили - это было романтически, более лирически. И даже мизансцены были разные - например, финальная сцена в 4 акте, когда Отелло идет к Дездемоне, душит ее. Я сказал - Борис Александрович, вот я Зураб Саткилава. Уже сцена поставлена, все - я никогда не спорю с режиссером, когда он сцену ставит, никогда, он поставит, когда уже все пойдет - потом я начинаю ему говорить: Знаете, мне бы хотелось; так случилось и с Покровским. Я говорю - знаете, Борис Александрович, мне очень нравится эта мизансцена, но - я Зураб Саткилава, не могу - идешь на Дездемону и говоришь: «Ты мне изменила». «Нет». «Дай мне минутку». «Нет». «Давай спросим у кого-нибудь, у Кассио» «А, опять Кассио!» - идет на нее, и душит. Я говорю - я не могу так женщину задушить.

Фёкла Толстая:
 Я грузин, так женщину задушить не могу.

Зураб Соткилава:
 Грузин, не грузин, но я, Зураб, не могу.  Я говорю - я не могу так задушить женщину. Он так покрутил нос, а там стояла ложа наша, где мы лежали, лестница, что на балкончик - лестница: знаешь что: когда она к  тебе обращается, те фразы, которые она тебе говорит, ты - «нет, нет, нет!» - в последний момент сорвал свои - тогда я мог это, бросаюсь оттуда на нее.

Михаил Козырев:
То есть он придумал вам.

Зураб Соткилава:
 Придумал этот драматический ход, и я совался, в какой-то момент у меня затуманились мозги от ревности, я набросился и ударил бедную Казрашвили - она не ожидала, чуть в коме не была, головой ударилась о постель, самортизировала постель - и такие нюансы были, и даже еще больше - настолько сильный спектакль был. Когда я уже постановки в Италии с великой Мария Керра, фантастическое сопрано, она так смотрела, следила, мы целый месяц работали, она смотрела, и говорит - Ты в 4 акте, ты знаешь - что там ваша сопрано делала, в вашем спектакле - умная женщина была, кроме того, что певица была великая - что сопрано делала? Ты знаешь, я прихожу, у нее начинается ария у постели, сидит на постели, поет эту молитву, и потом эта молитва, садится - и ложится. Приходит Отелло, она, сидя все время с ним разговаривает, он ее душит - и кончается спектакль. И я ей показал мизансцены Покровского - а у Покровского вы знаете, Дездемона не сдается - какая итальянка в 16 лет даст себя задушить? Подставила шею и на - души меня - такое же не может быть, итальянка, она рвет и мечет - я не изменяла тебе! Спроси у Кассио! - Как у Кассио, опять этот! - Да, спроси Эмилию, Эмилия! - Какая Эмилия! - Дай минутку хоть! Я потом жалел, что я ее научил, она  чуть не ободрала, костюм рвала, вошла в раж - и когда все кончилось, рецензии были феноменальные -мы никогда такую Марию не видели, какая Мария была в Дездемоне.

Фёкла Толстая:
 Видите, оказывается, можно режиссуру передавать, режиссура Покровского так хорошо в пересказе работает. Я  хочу спросить вас - вы говорите о замечательных спектаклях; сейчас, когда вы ходите в Большой театр, какое впечатление на вас производят постановки, и молодые певцы - я говорю это нее к тому, чтобы услышать, как часто опытные люди говорят: вот, в наше время, и так далее - наверное, просто вообще стиль, и подход, и зрительское восприятие тоже изменилось за последние 30-40 лет.

Зураб Соткилава:
 Мне уже много лет, и с каждым годом прибавляется, и мысль у меня такая - чтобы я не стал злым. Я борюсь с тем, что я самый злой; я борюсь с тем, что мне не нравится; я борюсь с тем, что все говорят - вот, во время нас было - каждое поколение говорит, что это было лучшее поколение - у меня идет внутренняя война против этого, я хочу воспринимать, как есть, и как - знаете, зернышко расковырять, и самое лучшее чтобы из этого вышло - борюсь за это, мне этого хочется. Но мои ученики поют в Большом театре, я хожу туда, в театр - честно говоря, ради этого хожу в театр, и я не хочу комментировать театр. Потому что я первый сказал, еще лет, наверное, 10 тому назад, что Большой театр на дне, и на дно кто его опустил, я тоже знаю. Это было ужасное время, и он пока не поднимается - я говорю про оперу.

Михаил Козырев:
 Поставим ровно на этой реплике. Когда в последний раз вы были на родине, в Сухуми, хотели бы вы туда попасть - я знаю, у вас там живых родственников практически не осталось, но я знаю, что вы хотели туда поехать, и не получилось.

Фёкла Толстая:
 Прямо из одной трудной темы в другую.

Зураб Соткилава:
 Да, вы все знаете, где нашли. Дело в том, что у меня родители там похоронены, и мои родственники хотели, чтобы я их прах перенес в другое место, в Тбилиси, но потом мне сказали церковники - не надо кости трогать, оставь там, где они есть. я не знаю, там есть и нет, но я считаю, что это кладбище оно существует, я его знаю - правда, никто не нашел могилу моих родителей из тех, кого я туда посылал, и я хотел там побывать. Есть такая замечательная певица, которой я отдал гран-при - я был тогда председателем конкурса Чайковского по вокалу, я ее первый возил на гастроли, даже в Сухуми, я ее взял, она была молодая совсем, взял в Сухуми, там мы давали концерт.

Михаил Козырев:
 Теперь ее знает вся страна, потому что она пела на закрытии Олимпийских игр в Сочи.

Фёкла Толстая:
 Только за это?

Михаил Козырев:
 Мне даже один раз довелось объявлять ее на сцене.

Зураб Соткилава:
 Все это ерунда. Она делает фестиваль в кирхе, в Пицунде, который я открывал. Я никогда не забуду, меня взяли отсюда как раз, Косыгин поехал в  Пицунду, и в этой делегации меня взяли, я давал сольный концерт в отделениях. Я открывал эту кирху, как концертный зал - вот она дает там фестивали, устраивает - хорошие очень фестивали, очень хороших возит музыкантов - и я попросил своего  - давай я поеду под соусом на фестиваль, заодно поеду на кладбище, посмотрю все. Она испугалась - что скажет, как скажет. Она узнала, ей сказали - Соткилава приезжает, будет политическое мероприятие. Я - что за политика, какая политика? - тихонько, никто не знал, поехал на машине на кладбище, посидел, поплакал бы, и уехал обратно - ну они не разрешили. Если я теперь скажу, что я не могу поехать, это будет неправда, потому что все мои друзья там - президент это человек, с которым я дружил, замечательный парень, меня, конечно. Примут. Но дело в то, что я знаю, те 300 тысяч, которые беженцы, они какая реакция будет на меня, что я защищаю их интересы, а сам езжу, провожу время - очень плохие сплетни. А я почему-то по жизни у меня так много сплетен, и столько придумывали всяких вещей, я из-за этого не еду туда.

Фёкла Толстая:
 А когда в последний раз вы были в  родном городе?

Зураб Соткилава:
 В последний раз был в 1992 году. Это был последний мой концерт - я дал концерт, замечательный, кстати, концерт, и стал - еще было до войны, в том году началась эта война, и я встал на колени - там абхазцы было много, грузины - я встал на колени в знак того, чтобы ничего не произошло, я молюсь, чтобы ничего не произошло - но произошло.

Фёкла Толстая:  Продолжая грузинскую тему, я хочу у вас спросить - вы живете очень давно в Москве, и ваши дети родились в Москве, и внуки - как вы сохраняете какие-то грузинские традиции, воспитываете ли вы в каком-то грузинском духе следующие поколения, и что это такое, что должно сохраняться - может быть, кухня, может быть, какие-то традиции?

Зураб Соткилава:
 Из всех, кого вы назвали, только внук родился в Москве, Леванчик, остальные дочери родились, они приехали сюда - очень хорошая история была, переводили: моя дочка училась, старшая, в грузинской школе, переехали сюда, надо в  русской школе учиться, а она там учила, зная, что я переезжаю, 2 последних месяца, она учила русские буквы, она учила писать, читать. Ее привели в школу, а у нее там написано в заявлении, что она читает и пишет на русском языке.  Директор школы вызывает и говорит - что вы неправду написали, она не ни знает, ни букв. А тот, кто ее учил, печатными буквами учил - еле по авторитету моего, оставили ребенка в школе. Я ничего не понимаю, голова у меня болит - она не говорила по-русски.

Фёкла Толстая:
 Сейчас наверняка обрусели уже.

Зураб Соткилава:
 Да.

Фёкла Толстая:
 Как сохранять грузинские традиции?

Зураб Соткилава:
 Моя жена все делала, чтобы они не теряли язык, они говорили на грузинском языке, и старшая наша дочь, несмотря на то, что они закончили московский университет - клянусь вам, я там ни при чем - они своим умом, своими мозгами этого добились. Романские языки они закончили, и старшая дочь, когда уже докторантуру закончила, защитила диссертацию, преподает в Мадриде испанский язык. Как она говорит, очень большой интерес к русскому языку, и во всех организациях испанцы, хотя учить именно при церкви, русской церкви огромный приход, испанцы приходят учить русский язык - она там тоже работает.  Младшая дочь, она больше пошла по пиару - сейчас в ассоциациях, которые  не надо пиарить, но она там работает и получает  удовольствие. По поводу воспитания, грузинское, не грузинское - не знаю: грузинское воспитание только в языке. Кстати, мой младший внук, он не говорит по-грузински, он говорит по-русски; когда с ним говоришь по-грузински, он все понимает. Самое интересное, что испанка моя внучка, она говорит по-грузински. Вот они встречаются - она говорит по-грузински с ним, а он отвечает по - как они это понимают, я не знаю, но эта по-грузински ему, он ей по-русски, и она все понимают. Но она быстро выучит, потому что мультики, столько мультиков, и она учится. Они, в основном, учатся не традиции грузинской, они удастся на мультиках, как жить, словарный запас у них просто огромный. И эти все дурацкие игры, которые на мультиках - я иногда смотрю мультики, мне страшно становится, как ребенок засыпает после того, Как увидит эти ужасы?

Михаил Козырев:
 Зураб Лаврентьевич, мы в конце программы задаем всем гостям один и тот же вопрос: как вам кажется, когда легче расти - когда вы росли, во времена вашего детства, или сегодня, сегодняшнего вашего внука?

Зураб Соткилава:
 Мне кажется, детство в любом, даже в тяжелейших условиях, детство есть детство, и все что-то приятно. Приятно, что ты растешь, приятно, что ты познаешь, много познаешь, со всеми знакомишься - в каждом поколении обычно. Сегодня, конечно - у нас игрушек не было, Я помню, американцы, вместе с тушенкой и порошковой яичницы до сих пор вкус помню американских консервов - и они присылали резину и каучук. И эту резину каучуковую, и мы делали из них мячи, они бедные -  не бедные, бедные мы: они так скакали, эти мячи, невозможно было их ни догнать, ни достать, они отскакивали страшно просто - их кидаешь, мы боялись даже бить об землю, потому что он улетал в небо, невозможно было их поймать - было прекрасно время. Мы играли, срывали корни травы, чистили землю, и называлась - кто сколько раз подкинет ногой, главный наш тренаж был, вот эту травку подкидывать. И потом у меня появился мяч, и я помню, где-то в 8 часов утра около меня - как собаки вокруг сучки сидят и ждут, пока я выйду с мячом, чтобы начать играть. Сейчас другое время - я думаю, что это  - хорошо: только просыпается есть только благодаря тому, что ему компьютер включаешь, он открывает рот и начинает есть. Если компьютера нет, они без мультиков не едят ничего - и слишком много они смотрят. Я помню, в Японии мне сказала переводчица, когда мы хвалили японский образ жизни, она сказала - ничего хорошего в этом образе нет, у нас дети слепнут, у нас дети в очках ходят, у нас портятся глаза у детей из-за того, что они все время смотрят, учатся - нет общения. И приходят мои ученики, я им запретил телефоны носить - сидят два - я недавно сижу в кафе -  два влюбленных сидят, не разговаривают - хоть целуйтесь, елки-палки - нет, сидят кнопки нажимают. Я обалдел - ну что за общение?

Фёкла Толстая:
 Спасибо большое.



Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире:
-