Алексей Симонов об отце, «сердечном» клане и традициях книгопечатания в СССР

Выпуски программы «Отцы и дети» / 12 сентября 2016

«В "Арагви" моего отца любили очень. Он человек щедрый, поэтому меня это не сильно удивляет. Плюс, он уже тогда был председателем совета по грузинской литературе. Что, как вы понимаете, к ресторану имеет прямое отношение».

444.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые радиослушатели Серебряного Дождя. Этот вечер вы проведете с нами, очередная передача из цикла "Отцы и дети". У микрофона Михаил Козырев и Фёкла Толстая.

Фёкла Толстая: Добрый вечер, уважаемые друзья! Я напоминаю, что наша программа - это цикл интервью с людьми, которых мы выбираем и приглашаем в нашу студию, и надеюсь, что вы цените, каких чудесных людей мы приглашаем и расспрашиваем их о родителях, детстве, об их происхождении, становлении.

Михаил Козырев: Мы представляем нашего сегодняшнего гостя, это режиссер, журналист, переводчик Алексей Кириллович Симонов. 

Фёкла Толстая: Правозащитник и президент Фонда защиты гласности.

Михаил Козырев: Ну, и немаловажная деталь, что его отец имеет непосредственное отношение к теме нашей передачи, это выдающийся поэт и писатель Константин Симонов.

Фёкла Толстая: Добрый вечер. 

Алексей Симонов: Добрый вечер.

Михаил Козырев: Вы знаете, вот натолкнувшись на потрясающее описание в вашей книге "Воскресных обедов на Сивцевом Вражке", мы хотели бы услышать это в цветах и красках, хотели бы начать с этого.

Алексей Симонов: Это хорошо, с Сивцева Вражка всегда хорошо начинать, потому что не зря книжка называется "Я родом с Сивцева Вражка".

Фёкла Толстая: "Парень с Сивцева Вражка".

Алексей Симонов: В общем, на Сивцевом Вражке жила вся моя еврейская половина семейства (мамина), жила моя тетушка - мамина старшая сестра, Фаина Самойловна, ее звали всегда "Дусенька". Там жили мои бабка и дед (ее мама и папа), Самуил Моисеевич Ласкин и Берта Павловна Ласкина, там жил мой двоюродный брат Вовка, там периодически жили теткины мужья, потому что главный муж, первый (которому квартира изначально принадлежала) - он был архитектор из группы архитекторов Весниных. Ему  досталась эта квартира, но он в 43-м году умер. Сначала меня туда принесли из роддома, а потом я уже туда попал из-за эвакуации, то есть в конце 43-го года. Когда мы вернулись из эвакуации, вот с тех пор жизнь моя довольно долго была связана с Сивцевым Вражком, там было сердце нашего семейства. Там было то место, где мы, на самом деле, получали нравственную зарядку. В жизни всегда, что бы ты не делал, всегда есть люди, которые это готовы оценить, готовы тебя похвалить или осудить, а на Сивцевом не хвалили и не осуждали. На Сивцевом воспринимали тебя таким, как ты есть, потому что ты был их частью. Это была такая "варежка", уютная "варежка", которая надевалась на тебя, и ты в ней жил, и дышал в ней, у тебя что-то получалось - ты был молодец и у тебя что-то получилось, а если у тебя не получалось - то ты все равно был молодец, у которого что-то не получилось. Вот это ощущение "молодец, у которого что-то не получилось" я вынес на всю жизнь. Я до сих пор такой. В этом смысле я полностью своим представлением о том, что правильно и что неправильно я обязан Сивцеву Вражку.  

Фёкла Толстая: Вот эта уютная "варежка", она подходила под одну руку, в смысле что это было для членов большой семьи, которая там жила, или любой другой человек, приходивший в вашу большую квартиру, тоже начинал себя ощущать в уютной "варежке"?

Алексей Симонов: Замечательный вопрос! Очень правильный и очень точный вопрос. Я вашему журналистскому ходу отдаю должное. Дело заключается в следующем: этот дом легко отвергал людей, которые духом ему были непристойны. Но люди, которые были очень разные, но духом совпадали с этим ощущением дома, они в дома были приняты, и у них было ощущение то же самое, что и у меня. Рассказываю об одной истории, просто чтобы было понятно. В очередной раз тетка вышла замуж, мне уже было 18 лет, я уже жил не на Сивцевом, я пришел к бабке с дедом, тетка к тому времени уже года 4 была замужем за достаточно крупным инженером, который ушел к ней из семьи. Вообще, там, как говорится, были не простая система отношений. Ну, вот он не попадал. Да, и я решил жениться. У меня был роман, я решил, значит, на этой молодой девочке жениться, все было замечательно, бабка с дедом решили меня от этого отговорить. Вот сидим и обсуждаем в одной сравнительно большой комнате (было еще 2 крохотных). Вдруг из маленькой комнаты появляется Владимир Викторович - муж моей старшей тетки, начинает принимать в этом участие. Говорит:  " - Ты понимаешь, что тебе бабушка с дедушкой говорят? Почему ты делаешь вид, что не понимаешь? Ты что, собираешься не только сам сидеть на шее у своей мамы, но и еще посадить туда свою жену? Ты вообще отдаешь себе отчет?" Это не тон Сивцева Вражка. И тогда из другой, маленькой комнаты, появляется 
средняя из сестер Ласкиных, Софья Самойловна, и говорит: " - Вы с кем разговариваете? Вон отсюда! Чтобы ноги вашей в этом доме не было!", и выгоняет мужа своей старшей сестры, и старшая сестра принимает этот вызов.

Фёкла Толстая: Подождите, надо разобраться, как в "санта-барбаре", старшая сестра уходит вместе с мужем?

Алексей Симонов: Ничего подобного.

Фёкла Толстая: Просто выгоняет мужа? И она остается без мужа?

Алексей Симонов: Да. Она еще с ним  где-то встречается, выясняет отношения, но он в дом больше не приходит.

Михаил Козырев: Вот это да. Это называется "клан"

Фёкла Толстая: Вместо того, чтобы жениться...

Алексей Симонов: Но это был "сердечный" клан.
65.jpg
Михаил Козырев: Извините, что перебиваю, это был тот самый случай, когда вы решили жениться, когда ваш отец сказал вам, что "не буду и не приду к вас на свадьбу, но через год, если ты останешься, то я накрою поляну на любое количество гостей"?

Алексей Симонов: Совершенно точно. Это тот самый случай. Он не выдержал своего обещания, потому что он через три месяца подарил нам поездку на зимние студенческие каникулы в Прибалтику, и перед этим повел нас в "Арагви", где у него были хорошие друзья, его очень любили в этом ресторане. Даже если у него там был постоянно действующий кабинет (это все вранье), но ему, если был какой-то свободный кабинет, его с удовольствием туда пускали. В "Арагви" его любили очень. Он человек щедрый, поэтому меня это не сильно удивляет. Плюс, он уже тогда был председателем совета по грузинской литературе. Что, как вы понимаете, к ресторану "Арагви" имеет прямое отношение. Я тут совершил абсолютно нахальную ошибку - я посмотрел на стол, уставленный закусками, и сказал: "А карские будут?". На что папаша на меня посмотрел и сказал: "А ты сожрешь?". Я говорю: "Сожру". " - Ну хорошо, заказывай карские." К тому моменту, когда я съел этот карский шашлык, у меня уже из ушей выходила еда. И что самое ужасное, мы обнаружили, что мы опаздываем на поезд. Поэтому, через вип-зал Рижского вокзала драпали и успели в последнюю минуту. Так что он все-таки познакомился с моей женой. Я не выдержал года.

Михаил Козырев: Расскажите про секретные рецепты приготовления селедки.

Фёкла Толстая: Ваша бабушка была знаменитым поваром.

Алексей Симонов: Рассказываю. Секрет приготовления селедки крылся в выборе селедки. Дед, Самуил Моисеевич, 
начинал в магазине собственного отца мальчиком по рыбе. И всю жизнь проработал торговцем рыбой. В НЭП он открыл магазин, вследствие чего трижды был выслан, лишен прав, квартиру у него отобрали, ну это уже не важно все. Важно, что он всю жизнь разбирался в рыбе. Только он появлялся в Москве, его брали на снабжение всех гастрономов рыбой. И, поэтому, селедка всегда была высочайшего класса, потому что она никогда не была пересолена, она была наполненная, когда ты ее ел, ты чувствовал, что она не расползалась у тебя, она таяла во рту. Капля уксуса и обязательно кругами нарезанный лук. 

Михаил Козырев: Скажите пожалуйста, ведь в ваши школьные годы фамилия "Симонов" была известна каждому школьнику. К вам как-то по-особенному относились, понимая, что вы - сын главного военного поэта в стране и автора великого стихотворения "Жди меня, и я вернусь"?

Алексей Симонов: Школа №1, которая была в Сокольниках, возникла в 49 году, и брали туда отличников со всех остальных школ. Я туда поступил в 4 класс. В 59-й школе, где я до этого 3 года учился, как-то ничего особенного не было, все было относительно благополучно. Что мне взбрело в голову, почему меня в 4м классе ударило, но я вдруг стал выпендриваться по поводу того, что я - Симонов. 

Михаил Козырев: В чем это выражалось?

Алексей Симонов: Ну, вот этого вам я сейчас не скажу. И не потому, что не хочу, а потому, что просто не помню, а врать и придумывать не хочу. Я выпендривался. Я считал, что я - особенный. Особенным был мой отец, а не я. Но я считал, что особенность на меня, безусловно, распространяется. Может быть, потому что я мало общался с отцом. У меня, для того, чтобы считать себя просто нормально сыном Симонова, у меня не было серьезных оснований. Во всяком случае, я своим выпендриванием довольно быстро надоел своим одноклассникам, и они решили мне устроить "темную". О чем я узнал, два дня от них убегал. Я прыгал из окна туалета, зима была, в снег прыгал, выходил вместе с директором под ручку, пока до меня не дошло самолично, что это не потому, что я - Симонов, а потому что я выпендриваюсь, что я - Симонов. И когда я понял, что они правы, я вышел к ним и сказал: "Давайте бейте. Я все понял". Ну, когда человек выходит, никакого удовольствия нет, они не поймали же. Они меня поваляли в снегу, и с тех пор у меня как рукой сняло, больше не был никогда и нигде сыном Симонова. Но, за исключением, как говорится, необходимости, вот как на радиостанции Серебряный Дождь.

Фёкла Толстая: Я хотела бы еще расспросить о начале вашей семьи, о том, как познакомились ваши родители.

Алексей Симонов: Фиг их знает, как они познакомились. Они вместе учились в литературном институте, а мать поступила в 37-м и сразу стала председателем профкома. Есть даже протоколы профсоюзных собраний, где мать - секретарь, а папаша выступает с осуждением своих коллег за какие-то там неправильные стихи.

Фёкла Толстая: Почему мама сразу стала председателем профкома, она была очень активным человеком?

Алексей Симонов: Она вообще была гением. Мама поступила в литинститут, кончив, до этого, электроламповый техникум. Институт она закончила 22-го июня 1941 года. А дальше что? Война же началась. Мать пошла в танковую промышленность и занялась снабжением металлом. К концу войны мать была начальником дела наркомпрома по снабжению цветными металлами и прокатом. Мать была гений. Матери было метр пятьдесят росту, она была крохотная, при этом она абсолютно не комплексовала из-за роста, ни капельки. Она была хорошо сложена. Она пользовалась успехом. Она была, вообще, на самом деле, живая, настоящая женщина. Но при этом, мать была "голова". Ей палец в рот класть не надо. Мать очень любила стихи. В жизни своей не зарифмовала ни одной строчки, никогда. Она была завотделом поэзии в журнале "Москва". Попала она туда по большому блату. Потому что первый редактор Николай Атаров пригласил в редакционную коллегию Владимира Александровича Луговского. Он был отцовским преподавателем, отец ходил к нему на семинары в литинститут. Луговской сказал: "Я буду работать в редакционной коллегии, если вы возьмете Женю Ласкину заведовать отделом поэзии. Атаров сказал: "Возьмем!". Вызвал Евгению Самойловну и сказал: "Дорогая Евгения Самойловна, я хочу вас взять на работу и очень этому рад, но я не могу вас взять на ту работу, на которую хочет Луговской. Потому что 3-х евреев на все три отдела я терпеть не смогу. Поэтому вы будете официально именоваться "руководителем поэтического отдела", но будете числиться по документам сотрудником отдела прозы. И мать стала руководить отделом поэзии, числясь сотрудником отдела прозы. До тех самых пор, пока Атарова не... Нет, он ушел еще, он успел не помереть. И пришел совершенно фантастический персонаж, с которым связана история "Мастера и Маргариты" - Евгений Поповкин. Почему надо было брать на роль редактора журнала "Москва" человека, имеющего опыт крымского писателя, написавшего "Семья Рубанюк", это объяснить я вам не смогу. Это вне моего понимания. Но это было так. Когда речь зашла о напечатании "Мастера и Маргариты", он сказал фразу, которая делает ему честь и задействует наличие у него незаурядного чувства юмора и очень высокого чувства собственного достоинства. Он сказал матери: "Евгения Самойловна, этого напечатать нельзя, но я понимаю, что для меня единственный способ остаться в истории литературы, это напечатать роман".

Михаил Козырев: Отец же ваш тоже принимал участие посильное...

Алексей Симонов: Не просто посильное. Когда Атаров ушел, а пришел Поповкин, то выяснилось, что у него отдел поэзии голый. Он хотел, чтобы все занимались своим штатным расписанием. И моя мать стала исполнять обязанности сотрудника отдела прозы. И, в качестве сотрудника отдела прозы, она пришла к отцу и сказала: "Костя, нам нужна классная проза. Нам нужно поднять тираж. Как это сделать, дай какой-нибудь намек". Отец сказал: "Проза есть, но вы ее не напечатаете". На что мать сказала: "Ну можно попробовать. Наша, здешняя? Не переводная? Русская проза?". " - Русская проза". " - Дай посмотреть".  И пришла домой с папкой, в которой был "Мастер и Маргарита". Ну, реакцию матери не надо объяснять, потому что это, как говорится, это ударило всех. И мать принесла этот роман, мы его прочли дома, как и положено, ошалели. Мать его дала Поповкину, он взял его на дачу. Приехал с дачи, запер дверь и сказал: "Евгения Самойловна, этого напечатать нельзя, но если я это не напечатаю, то я не останусь в истории советского литературы". Начинается история, не до конца мне понятная, но смешная. Заместителем Поповкина был человек, до этого работавший в цензуре. Один из главных советских цензоров. Он, к тому времени, стал пописывать какие-то повести, и его взяли заместителем главного редактора, он из цензуры ушел. И решено было дать роман ему, чтобы он убрал при публикации все, что ему кажется сомнительным и подозрительным. Он сел этим заниматься, а Симонов отправился к Елене Сергеевне и сказал: "Елена Сергеевна, дорогая, сейчас решается вопрос жизни и смерти - будет оно напечатано или нет?" Как это напечатано будет? Вы можете даже не заглядывать в эту публикацию. 
Я своим словом отвечаю, что чтобы они не сделали с рукописью, через 2 года роман будет полностью опубликован. Я отвечаю вам чем хотите. А сейчас пусть они вынут из него все, что считают нужным". В итоге был получен роман, в котором не было половины бала Сатаны, не было сна Никиты. В общем, было около 160 изъятий. 

Михаил Козырев: Кошмар.

Алексей Симонов: Это изъятия крупногабаритные. Иногда страница, иногда - полстраницы. Еще были словесные изъятия, по фразам и т.д. Вот это все и было напечатано в №11 за 1966, и в №1 за 1967. К тому моменту, когда вышел №1 за 1967, тираж журнала сильно поднялся, как вы догадываетесь. Мы с матерью купили несколько экземпляров и сделали одну очень смешную вещь. Вот с той самой рукописи, с которой все и началось, восстановили все, что было изъято, и вклеили 4 комплекта журнала "Москва".

Фёкла Толстая: Просто машинописью вклеили?

Алексей Симонов: Вклеивали или вкладывали. Эти журналы распухли, они открывались как раскладная книжка. Когда про это узнала Елена Сергеевна, она пришла к нам и сказала, что хочет иметь этот экземпляр. Ей мы не могли не отдать экземпляр. "А нам?", - спросили мы. "А вам я за это дам прижизенную перепечатку "Мастера", 3й экземпляр, который у меня есть. Елена Сергеевна была женщина лукавая, и поручиться за этот экземпляр я не могу, но он у меня есть. Но тем не менее. Вот так был напечатан роман "Мастер и Маргарита". Он произвел ошеломляющее впечатление, несмотря на все изъятия.

Фёкла Толстая: Но напечатал ваш отец полный роман через 2 года?

Алексей Симонов: Конечно. Причем, сначала итальянцам продали в том виде, в котором это вышло. Затем, по отдельной просьбе итальянцев им продали то, что цензор выкинул. А потом, когда итальянцы напечатали это по-итальянски, можно было не переводя напечатать это по-русски.

Фёкла Толстая: Ах вот как.

Алексей Симонов: Вот так вот это все и произошло.

Фёкла Толстая: Мы говорим с Алексеем Кирилловичем Симоновым.

Михаил Козырев: Я хотел бы еще узнать как ваш отец, Константин Симонов, помог наследию Ильфа и Петрова быть опубликованным. 

Алексей Симонов: Ну, там больших заслуг отцовских нет, просто отец, во-первых, очень дружил с 
младшим Петровым. Ему посвящены стихи. Отец виделся с ним перед полетом в Севастополь, из которого возвращаясь, попал в авиационную катастрофу и погиб. Поэтому у отца всегда было ощущение долга перед теми, кто остался на войне. Если он мог что-то доделать, выполнить, напечатать и т.д., он это всегда делал. Плюс, это была одна из его любимых книжек литературной юности. Когда зашла речь о том, что этого нельзя печатать, Константин был тем человеком, который спросил "Почему?". Поскольку объяснить внятно этого не мог никто, это была уже традиция не печатать Ильфа и Петрова, она шла с 30-х годов, Симонов сказал: "Если нет резонов, так почему же не печатать?". И написал предисловие и это было напечатано. Вообще, значительная часть советской литературы держится на этих предисловиях. 

Михаил Козырев: Давайте теперь о ваших детях и внуках.

Алексей Симонов: Давайте. У меня уже большой-большой ребенок, он родился в 68-м году. Ему через 2 года будет 50. У меня очень удачный старший ребенок, потому что он сделал то, что хотел, и у него нет в этом смысле к себе претензий. Он с 5 лет хотел заниматься экологией. Начинал еще в школе, ходил в дружину, учился на биофаке, кончил аспирантуру в Йельском университете, потом получил доктора в китайском университете в Харбине. Он - сильнейший специалист  по экологии. В настоящий момент он - смотрящий за Амуром, то есть все протяжение Амура - это все сфера его интересов. Он уже 8-9 лет живет в Китае. Там женился, то есть женил я его здесь, а еду туда на десятилетие их свадьбы. Он - крупный специалист, получил Зеленого Оскара, Королевский Английский дом ему вручал, даже костюм купил для этого случая! Это был единственный костюм, который он купил. Ходит он как босяк, несмотря на то, что ему собирается исполниться 50 лет, он ходит в исключительно драных рубашках, но так, чтобы ему было удобно. А, поскольку он сейчас мотается по всяким конференциям, то я с интересом смотрю фотографии, и не было еще конференции, которая заставила бы его одеться прилично. Там он нашел себе девочку, не китаянку, русскую, преподававшую русский язык китайцам, и у них двое детей: старший Данила, которому уже 9 лет, а младшая, Маша, которой 5 лет.

Михаил Козырев: Детство Евгения проходило на ваших глазах?

Алексей Симонов: Детство Евгения проходило на моих глазах. Но оно проходило под руководством моей мамы. Так получилось, что его мама умерла, когда ему было 9 лет. Мы были врозь и редко на эту тему разговаривали. Он ни с кем не любит на эту тему разговаривать. Его мама была очень хорошая советская актриса Оля Бган. Он - очень славный парень с трудным характером, жене его я не завидую, но она очень хорошая, она его терпит. 

Михаил Козырев: А дети говорят на китайском?

Алексей Симонов: А как же! Самым смешным образом. Я был там 2 года назад, Данька сидел рядом со мной, мы о чем-то беседовали, на пляже мы были, потом отошел, сел рядом с китайской девочкой и заговорил с ней, но по-китайски. 

Михаил Козырев: Завидно стало?

Алексей Симонов: Нет, как мне может быть завидно? Я же востоковед по образованию. Какие завидки.

Михаил Козырев: Вы с индонезийского переводили.

Алексей Симонов: Я 35 лет спустя приезжал и первые 3 минуты разговаривал на индонезийском, за что мне потом весь мой английским прощали. 

Михаил Козырев: Можете нас поприветствовать по-индонезийски?

Алексей Симонов: "приветствует по-индонезийски". Это язык пиратов Малукского архипелага.

Михаил Козырев: Это программа "Отцы и дети".

Фёкла Толстая: Наш сегодняшний гость - Алексей Кириллович Симонов, писатель, журналист, режиссер, автор многих фильмов. Мы расспрашиваем о его родных, о его детстве, о его знаменитом отце, мы постарались почувствовать мир со стороны вашей семьи. Я хотела бы спросить о другой части вашего семьи, об отцовской. Константин Симонов - из княжеской семьи, что это вообще была за семья, ткуда родом ваш отец?
555.jpg
Алексей Симонов: Он - наследник Оболенских.

Фёкла Толстая: По линии матери?

Алексей Симонов: По линии матери. Мать - княжна Оболенская, была младшей любимой такой, что называется, "мизинкер". Далеко младшая, она была младше предыдущей на 9 лет. Вышла она замуж за полковника, в 17 году он получил генерала, Михаил Агафонгелович Симонов. Вот откуда взялась фамилия "Симонов" и почему они решили оставить отцу фамилию "Симонов", этого я вам сказать не могу. 
Видимо, бабка сильно поругалась с отцовским отцом, что на несколько лет они потеряли связь. В 20-м году она уехала вместе с семьей из голодного Питера в Рязань, где у нее завязался роман с другим бывшим белым офицером, полковником Иванишевым, Александром Григорьевичем, который произвел на нее такое сильное впечатление, что она к этому "штыку" привязалась. Он был прямой, как штык. Он был военный человек. Был из паровозных машинистов, воевал на Японской войне, на 1-й империалистической войне, был трижды ранен, дважды атакован газами, то есть он храбро воевал, а потом встал на сторону победившего пролетариата. В гражданской войне он участия не принимал, он подготавливал солдат. Весной 30-го года в Саратове его арестовали и пытались из него выжать какое-то признание. Это еще называлось "относительно гуманитарные" времена, ему просто испортили глаза, потому что сутками светили в глаза. Тем не менее, дед вышел, ничего не доказали, и спокойно дожил жизнь. Родной отец не пропал без вести, как пишут во всех отцовских биографиях.

Фёкла Толстая: Вот родной отец Константина Симонова, Михаил...

Алексей Симонов: Его отец, Михаил Агафонгелович Симонов, в 20-м году написал из Польши, что он что-то там осознал и просит жену с ребенком приехать к нему в Польшу. Бабка довольно долго мучилась - ехать или не ехать, в конце концов решила остаться и выйти замуж за Иванишева. Дальше я пытаюсь понять. Бабка взяла фамилию своего нового мужа. Она вся жизнь прожила Александрой Леонидовной Иванишевой. Оболенские как бы растворились, потому что 2 сестры, которые были арестованы, сначала высланы в 34-м году из Петербурга в Оренбург, там одна из них была арестована и умерла, а вторая умерла просто так, от голода, хромала на православии. 

Михаил Козырев: Очень тактично, спасибо. 

Алексей Симонов: Они были две Оболенские. Старшая сестра Людмила носила фамилию мужа. Ее я знал, Людмила Леонидовна, замечательная была старуха, умница, весельчак, имела 3 детей и покойного мужа, который успел умереть до Революции. И постоянно ее куда-то туда ссылали, потому что она неправильно воспитывала детей. Не своих, а чужих. Ее очень любил отец. С Оболенскими он познакомился, когда поехал в Париж. 

Фёкла Толстая: Ваш отец познакомился с Оболенскими?

Алексей Симонов: Он познакомился со своими родственниками Оболенскими когда поехал в Париж. 

Михаил Козырев: это была та самая поездка, в которой он пытался уговорить Бунина вернуться в Россию?

Алексей Симонов: Вы недооцениваете моего папу. Он в Париже бывал довольно часто. Более того, однажды он привел меня в совершенный трепет. Он сказал: "Слушай, я так хорошо поработал в Париже". Я подумал: "Елки зеленые, он едет в Париж, чтобы работать!"

Фёкла Толстая: Вместо того, чтобы гулять там.

Алексей Симонов: Оказывается, он уже все прогулял. 

Михаил Козырев: Алексей Кириллович, я хочу один важный момент для себя прояснить - судить человека не имеет смысла, потому что было такое время. Попытаться понять мотивы тех или иных поступков отца - с одной стороны мы видим, что он помогал людям, которые были лишены возможности опубликоваться..

Алексей Симонов: Ну так вы говорите прямо!

Михаил Козырев: Я сейчас приду к этому, да. И помогал спектаклям увидеть свет. С другой стороны мы имеем травлю Ахматовой, Зощенко,

Алексей Симонов: Ахматовой не было травли.

Михаил Козырев: Осуждение. Однако, подписание письма против Солженицына и Андрея Дмитриевича Сахарова... Как вы объясняете мотивацию его решений?

Алексей Симонов: Отец был солдат партии. Его вызвали и сказали: "Выскажи свое мнение". Он ничего дурного особенно не сказал. Но он после этого написал, что "где-то струсил. А в Японии в этом случае бьют в живот". Это он написал после того, как это сказал. Мне абсолютно понятна природа этого дела. В истории с космополитами, с докладом, который он сделал. Он эту версию подтверждал и лично мне рассказывал, что Фадеев ушел в запой и не мог делать доклад, и были 2 человека, которые могли делать доклад вместо него: Сафронов и Симонов. За Симоновым оставался выбор - он оставит состав космополитов в том составе, в котором это уже пришло, не добавляя при этом ни одного имени...

Михаил Козырев: принцип "меньшего зла".

Алексей Симонов: да, совершенно справедливо. Он так сам себе это и объяснял. Объяснить это отцовским антисемитизмом невозможно, так как среди его жен 2 были еврейки, сын - полуеврей. Он не был антисемитом ни с какой стороны, потому что он очень любил моих бабку и деда. В нем это начисто отсутствует. В нем вообще отсутствовало какое-либо националистическое начало. Поэтому это была чистая политика. А чистая политика - это всегда грязное дело. С Пастернаком другая история. Если говорить о романе "Доктор Живаго", то из огромного уважения к Пастернаку, отец, который считал, что этот роман плох и его не надо печатать, собрал подписи и дополнял письмо со всеми членами редколлегии "Нового мира". Он еще был тогда редактором "Нового мира", и они таким "уважительным" образом отклонили публикацию романа "Доктор Живаго". Это было сделано не директивно, а в виде коллективного письма. Напечатал это письмо Твардовский, когда возник конфликт ровно через год. Тогда уже отец не был редактором "Нового мира", а Твардовский был. 

Михаил Козырев: То есть то письмо предназначалось только Пастернаку и не должно было выйти в свет

Алексей Симонов: Оно и не претендовало на публикацию. 

Михаил Козырев: Понятно. То есть "подстава" получается со стороны Твардовского. 

Алексей Симонов: Да, подстава получается и кстати, у них были достаточно сложные отношения по этому поводу. Они, с одной стороны, очень уважали друг друга, а с другой стороны у них всегда были друг к другу претензии.

Фёкла Толстая: А как менялись ваши отношения в общении с отцом, вот, просто, когда вы взрослели. Понятно, вот сейчас вы упоминали несколько каких-то деталей с которых становилось понятно, что вы уже были взрослым человеком, вы занимались литературой, ваш отец был тоже очень важной фигурой и вы, наверняка, уже разговаривали просто как…

Алексей Симонов: Как писатель с писателем? Никогда!

Фёкла Толстая: Нет, нет, ну как колеги.

Алексей Симонов: Чего не было, того не было.

Фёкла Толстая: Как он вас воспитывал или этого…

Алексей Симонов: Меня, слава богу, отец не воспитывал. До пятнадцати лет моих я ему был до фенькиной бабушки.

Фёкла Толстая: И вы виделись не часто?

Алексей Симонов: Он понимал, что он обязан меня кормить, он меня обязан, время от времени, видеть, он был обязан оценивать мои официальные успехи, но я ему до 15 лет не был интересен. Моими мамой и папой была моя мама. Мама моя для меня сохранила папу, потому что она при том, что у неё самые разные, противоречивые и неприязненные случаи общения с отцом вот в период с 46-го по 53-й год. Но в 54-м мне исполнилось 15 лет, и, в общем, я стал отцу интересен, потому что у меня уже были свои какие-то взгляды, я уже чего-то хотел, чего там, со мной уже можно было советоваться, можно было спорить и вся история, значит, моих с ним отношений начинается, по большому счету,  с экспедиции 56-го года, когда мне уже 17 лет.

Михаил Козырев: В Якутию?

Алексей Симонов: В Якутию

Михаил Козырев: На полюс холода?

Алексей Симонов: На полюс холода.

Михаил Козырев: Где, куда он к вам приехал?

Алексей Симонов: Приехал, но летом.

Михаил Козырев: Расскажите, интересно.

Алексей Симонов: Я хотел идти во ВГИК, но после 10 класса, я понимал, что я шпана и я поехал за жизненным опытом в экспедицию, пробыл там полтора года на полюсе холода, где год был за два, где зарплата была 2 к 1, а съездить повидать меня из всех родственников мог только он, "Ребехсу антарха ита на ледник сунтар хая". Я в это время был на леднике, мы там занимались бурением. Я сидел на штанге и мною вдавливали бур в лед, я был задницей, давил, во мне было не так много килограмм как сейчас, ну все-таки, все-таки, прилично. Мне оттуда ракету пустили, что гости прибыли. Я досидел на штанге до того момента, когда вынули, значит, керн, небольшой ледовый керн вынимается, трубка такая. Я тогда помчался, значит. Три дня, у меня это написано, я к счастью, это успел написать. Я влюбился в отца в эти три дня на всю оставшуюся жизнь и все ему был готов простить, потому что он был тем мужчиной, на которого я, в дальнейшем, в жизни мечтал быть похожим. И он так безупречно чувствовал ситуацию, при том, не знакомую, не выигрышную ситуацию. И так верен был своим словам и так точен был в своих предпочтениях. Я влюбился в него насмерть, но вот эта влюбленность в отца сохранилась, потому что отец  и по сию пору считаю идеалом мужчины своего собственного отца.

Михаил Козырев: Вы вместе с отцом переводили?

Алексей Симонов: Было такое.

11.jpg
Михаил Козырев: Вот очень интересно. Это, как я понимаю, был Генри Миллер?

Алексей Симонов: Да, это был Артур Миллер.

Михаил Козырев: Артур Миллер.

Алексей Симонов: Да, это была пьеса "Цена". Ведь отец же не знал английского языка, а я знал английский язык, зато отец к тому времени написал почти десяток пьес, и очень хорошо знал театр, и поэтому я это дело перевел, а отец приспособил к театральному произнесению. Мой литературные изыски переводил на язык театра. Я честно думал, что это незначительная правка. Когда я снимал фильм в 2005 году об отце, мне показали рукопись с отцовской правкой. Там живого места от моих текстов не осталось. Он все перечеркивал и заново писал. Единственное, что сохранилось абсолютно, это очень смешная история. Там один из главных персонажей, 80-ти летний торговец мебелью, Грегори Соломон, и, разумеется, Грегори Соломон у Миллера разговаривает с еврейским акцентом. Когда начинают изображать евреев, вот это я терпеть ненавижу, но еврейский акцент-то существует. Отец читает и говорит: "Как-то странно слова стоят. Ну-ка, ну-ка, а че это ты так, Борис Моисеич так разговаривал. Точно. Поэтому в переводе Грегори Соломон разговаривает как мой дед Борис Моисеич".

Михаил Козырев: У нас в студии Алексей Кириллович Симонов. У нас осталось еще какое-то время. Это программа "Отцы и дети", никуда не уходите пожалуйста.

Фёкла Толстая: У нас в студии Алексей Кириллович Симонов. Хотелось бы задать вопрос с связи с тем, что мы только что произнесли. Мы говорили о пяти поколениях вашей семьи и вы - в середине. Насколько вам кажется, что история вашей семьи типична или не типична для истории страны. 

Алексей Симонов: История моей семьи не типична для страны.

Фёкла Толстая: Ваш дед, генерал царской армии, в Первой мировой войне, ваш отец, знаменитый советский писатель, вы режиссер, переводчик, правозащитник, ваш сын - ученый живущий за границей. Это все похоже на нашу страну?

Алексей Симонов: Знаете, на самом деле, с моей точки зрения, мы оказались в таком плавильном котле, что любая необычная биография, она стандартна для нашей страны, для нашего времени. Потому что такие слои социальные и противостоящие друг другу, куда ты попадешь, когда нырнешь в эту самую фигню. Непонятно совершенно, где ты нырнешь, а где - вынырнешь. То есть, на самом деле, сегодня можно нырнуть здесь, а вынырнуть вчера в совершенно другом месте. Это очень сложное время. Каждая в отдельности, а нам пришлось жить на переломе этих времен, но ведь согласитесь, сегодня трудно себе представить, что мы жили при коммунизме. А ведь мы жили при официальном коммунизме, который вот-вот должен наступить. Я не могу сказать, что я верил в это, был какой то такой, но официально это было объявлено. Как сегодня объявлено, что Крым наш. Примерно то же самое, потому что понимаете, какая штука. Жизнь нашего поколения, она ухитрилась, как вы говорили, штырь, на котором вращается эта история моей семьи. Этот штырь, на самом деле, я не знаю где он расположен. Я не знаю, где он расположен, я знаю, куда достают эти лопасти этих винтов, а где расположен сам винт, я не знаю, потому что, на самом деле, я никогда не хотел уехать из страны. Никогда. Последний год я стал об этом думать, это уже поздно об этом думать, смешно и нелепо. Но я стал об этом думать, и это очень горько, что я стал об этом думать.

Фёкла Толстая: Мы вам хотели задать вопрос, который задаем всем гостям в конце программы "Отцы и дети".

Михаил Козырев: Когда, как вам кажется, было легче расти.

Алексей Симонов: Расти?

Фёкла Толстая: Взрослеть, становиться личностью. Когда вы взрослели или когда ваши внуки взрослеют?

Алексей Симонов: Не, мне было легче. Мне было легче, во-первых, когда ты принимаешь жизнь на собственные плечи, ты всегда думаешь, что ты прав. А куда с ней, ты её не бросишь, она ведь твоя. У них, пока еще, все непонятно, у них непонятна страна в которой они живут, потому что они уже устали жить в Китае, с другой стороны, у них нет ни малейшего желания возвращаться в Россию нету. Как их учить, как их.. У меня было все определенно, у меня была школа, у меня был комсомол, у меня была литература, у меня был институт, у меня все было достаточно стандартно, хотя не всегда обычно, а у них все получается нестандартно, хотя на самом деле думаю, что им будет трудней.

Михаил Козырев: Спасибо большое, что так щедро, два часа нам уделили и я надеюсь, что нашим слушателям было настолько же интересно, как и было нам интересно слушать историю вашего рода.

Фёкла Толстая: Спасибо большое, мы благодарим Алексея Кирилловича Симонова и надеемся, что вы тоже присоединитесь к волнам Серебряного Дождя в программе "Отцы и дети".

Михаил Козырев: До свидания, хорошей вам недели.


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
07:00 - 13:00
Расписание эфира на сегодня