Авангард Леонтьев

Выпуски программы «Отцы и дети» / 18 апреля 2016

«Образованному человеку легче понять, на что надо ориентироваться, а чего стоит избегать, к чему стоит присоединяться, что стоит поддерживать, а что, хотя бы молчаливым несогласием, не поддержать. Не все – герои, которые могут бороться открыто, но не принять участие в чем-то постыдном – это решение каждого человека».

GG2A6807.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя! Настал очередной понедельник, и у нас выходит в эфир очередная передача из цикла «Отцы и дети». Наверное, вам не надо ничего уже объяснять про нашу галерею портретную, но у меня вот такая замечательная «объяснялка» Фёкла...

Фёкла Толстая: Я очень, очень люблю объяснять! Я, во-первых, хочу сказать, что ведём передачу мы – Фёкла Толстая и Михаил Козырев, и приглашаем в нашу студию людей, которые нам интересны, людей, которых нам хотелось бы расспросить: об их детстве, об их взрослении, об их родителях, о том, как они стали теми, кого мы сейчас любим. Одновременно эти истории складываются для нас в историю нашей страны, в то, как меняются поколения, как меняется ощущение времени. С удовольствием предвкушаем, что расскажет сегодняшний наш гость!

Михаил Козырев: Это народный артист Российской Федерации, актёр, педагог – Авангард Леонтьев. Добрый вечер, Авангард Николаевич!

Авангард Леонтьев: Здравствуйте!

Михаил Козырев: Спасибо, что навестили нас.

Фёкла Толстая: И артист Московского Художественного театра имени Чехова! Мне кажется, как-то было заведено, что особое звание для артиста – быть ещё и артистом Московского Художественного театра, это правда?

Авангард Леонтьев: Да, хотелось бы стремиться к этому.

Михаил Козырев: Я предлагаю начать с радио...

Фёкла Толстая: Я хочу ещё сказать нашим слушателям: буквально минуту назад, когда мы рассаживались в студии перед эфиром, Авангард Николаевич очень профессионально располагался перед микрофоном и даже проверил свой пиджак: не стучат ли пуговицы о стол, вокруг которого мы все сидим. И сказал: «Да, хорошо, радийный пиджак, радийный».

Михаил Козырев: Вы застали вот эту плеяду великих радиоведущих, которые работали ещё в Советском Союзе: когда можно было ещё услышать по радио Ростислава Плятта, когда можно было услышать Пельтцер, когда уже начинал работать Табаков... Вот что значило радио в вашем детстве, и помните ли вы вот этих великих актёров, которые записывались на радио?

Фёкла Толстая: Но только, Миш, это всё разные времена, разные эпохи, что ты перечислил.

Михаил Козырев: Просто я хочу услышать первые впечатления о радио, дома, а потом уже об этих великих артистах.

Авангард Леонтьев: Да, очень хороший вопрос. Я думаю, что радио было няней, папой, мамой, а главное – учителем. Что, несмотря на пропагандистскую составляющую, в Советском Союзе у радио, прежде всего, в большей степени функция была просветительная. Потому что по радио можно было услышать прекрасные фрагменты русской литературы, и может, иногда мы узнавали о ней раньше, по радио: «Василий Тёркин», например. Я услышал, как читал «Василия Тёркина» Дмитрий Николаевич Орлов – был такой замечательный артист Художественного театра. Он читал, там гармонь сопровождала это чтение – ну, не фоново, а в какие-то моменты – очень уместно это было. И даже не гармонь, а, кажется, оркестр народных инструментов с гармонью. Но это было здорово! Читал он просто гениально, Дмитрий Николаевич Орлов, поэма гениальная. Это были такие невольные уроки: ты заслушиваешься, ты же не знаешь, что это урок, ты получаешь удовольствие, слушая радио – а в это время в тебя закладывается всё то, что туда писатель путём очень серьёзных «мозговых штурмов» записал в эти формулы словесные, за которыми – замечательное, многопластовое содержание! Радио было университетами всего народа, понимаете? Как говорил Чапаев в фильме замечательном братьев Васильевых: «Я университетов не проходил, я их не закончил!», – говорил. И невольно, как у Горького, «Мои университеты» называется его трилогия, потому что у него два класса школьных, а вышел в такого замечательного просветителя, борца за культуру, за судьбу народную, рыцарь литературы Максим Горький. Вышли они, они как-то учились по книгам – ну а мы по радио.

Фёкла Толстая: А что вы помните, кроме литературных чтений?

Авангард Леонтьев: По радио? Из радиорепертуара?

Фёкла Толстая: Да, вот мальчиком что вы слушали ещё?

Авангард Леонтьев: Ну, это, конечно, «Пионерская зорька» – это была замечательная, очень весёлая передача. Она шла рано утром, дети уже все встали, кто ещё не ходил в школу. Телевизора ещё не было. Там была ещё зарядка – преподаватель Гордеев её вёл! Он представлялся в конце: «Вёл урок преподаватель Гордеев!»

Михаил Козырев: Это вот «ноги на ширине плеч, приступаем к водным процедурам»?

Фёкла Толстая: Это кто-то делал вообще или это просто как форму литературную все воспринимали?

Авангард Леонтьев: Нет, я думаю, делали люди. У нас дома не делали, наш дом мимо физкультурной зарядки прошёл, но я думаю, были люди наверняка.

Михаил Козырев: «Пионерская зорька»... А музыка какая была?

Авангард Леонтьев: Потом, была «Детская редакция» на радио центральном в Москве, и там были шедевры совершенные, литературные там звучали. Для «Детской редакции» чуть позже писали Бенедикт Сарнов и Станислав Рассадин. Они писали «Путешествия почтового дилижанса в страну литературных героев». Мама дорогая! Какие там замечательные сюжеты они придумывали, какие авантюрные, как это было интересно! Сначала я это слушал, а потом я сам записывался в этой передаче в роли доктора Уотсона, а Шерлоком Холмсом был – были разные артисты, но вот был – Всеволод Ларионов, радиоволк знаменитый, у которого я учился, уже потом. А иногда говорили: «Сейчас стихотворение такое-то прочитает народный артист Советского Союза Василий Иванович Качалов». И однажды, я помню, Василий Иванович Качалов прочитал монолог Брута, Шекспир, «Юлий Цезарь»… И я был просто потрясён, просто потрясён глубиной, силой проживания – это он играл роль такую, я так думаю, или специальная была у него работа – но это было великолепно совершенно. И такие включения: «Поёт Сергей Яковлевич Лемешев» – и божественным голосом, с редчайшим тембром, лучше которого я, честно говоря, вот не знаю...

Фёкла Толстая: Значит, у вас дома были «лемешевцы», а не «козловцы»?

Авангард Леонтьев: Очень любили и Козловского, у нас не было разделения на лагеря. Отец мой очень любил и Козловского, и Лемешева. И родители мои очень любили радио, потом телевидение, с 56-го года.

Михаил Козырев: Извините, пожалуйста, Авангард Николаевич, сейчас к нему придём, только приёмник опишите: откуда раздавались эти звуки? Что это был за приёмник?

Авангард Леонтьев: Приёмничек был уже не та тарелочка картонная, чёрная – бывало во время войны и до войны – приёмничек был уже какого-то массового производства, фабрики, которая клепала какие-нибудь колёса для танков, а цех побочного производства и ширпотреба делал эти приёмнички.

Михаил Козырев: На кухне он висел?

Авангард Леонтьев: Нет, в гостиной он висел – в «гостиной», скажем, потому что это была одна комната. Правда, очень большая – 36-метровая, где жила вся семья, 4 человека. Ну и потом, я помню, я спрашивал родителей: что это такое шипит? Вот из радиоприёмника какие-то: «ш-ш-ш-ш-ш», «шшшшш», а родители мне говорят, что это аплодисменты. Я говорю: «Как – аплодисменты?» А это вот так вот: люди аплодируют, и получается вот такой звук. А выступал Аркадий Райкин, это было выступление Аркадия Райкина по радио. В общем, самые лучшие артисты, каких только можно было себе вообразить, все они были гостями радио, так или иначе. «Театр у микрофона» была такая передача, спектакли Малого театра, Художественного театра звучали в таких записях радийных – иногда не очень живых, правда.

Фёкла Толстая: Авангард Николаевич, можно мы немного от радио перейдём к этой обстановке, в которую вы нас поместили, или начали, я сразу что-то попыталась представить. Вот вы сказали: «Пионерская зорька», дети уже встали – утро, например, воскресного дня в вашей семье. Кто чем занят, какие планы, вообще: как жила ваша семья? Потому что, наверное, в будний день – просто на работу, в школу, а вот что вы вспоминаете в выходной день?

Авангард Леонтьев: В выходной день? Ну, во-первых, завтрак. Мама устраивала завтрак: он, в основном состоял, как мне кажется, из картошки варёной и селёдки. Чуть-чуть селёдочки со сливочным маслом или картошечки с подсолнечным – ой, как вкусно, ОЙ, как вкусно это было... Но это, наверное, было основное блюдо, честно говоря. На обед мама делала котлеты – она иногда покупала готовый фарш в гастрономе, но потом добавляла свои ингредиенты. Немножечко побольше мясца ещё в это дело! Ну, и мамины котлетки, конечно, были очень вкусные всегда: с зеленым лучком, ай-яй-яй, ай-яй-яй...

Михаил Козырев: Не встречали наверняка в жизни вкуснее котлет, чем мамины? Так обычно бывает.

Авангард Леонтьев: Папа читал газету за столом...

Фёкла Толстая: Что папа читал, «Правду»?

Авангард Леонтьев: «Правду», «Известия», может быть, «Комсомольскую Правду» для старшего сына выписывали.

Михаил Козырев: «Литературка», «Советская культура» были?

Авангард Леонтьев: Нет, таких газет не было. Я потом, когда подростком стал интересоваться театром, я выписывал журнал «Театр»: он был толстый, дорогой, красивый, иллюстрированный очень богато, на хорошей глянцевой бумаге, содержание интересное было... Такие вот завтраки я помню.

Фёкла Толстая: Как-то отец общался со своими двумя подрастающими сыновьями? Бывали ли беседы, о чём-то вы разговаривали с ним в выходные, он считал нужным с вами говорить?

Авангард Леонтьев: Я помню, что отец мог прочитать стихи: Некрасова или Надсона или Бальмонта. Мой папа занимался в театральной самодеятельности, Николай Иванович, в городе Орле, и из своего репертуара он иногда что-то читал за столом.

Фёкла Толстая: Но это было ещё до революции, когда папа занимался самодеятельностью?

Авангард Леонтьев: Это было или до революции, или во время... Папа 1901 года рождения, так что революция его застала в 16 лет в Орле. И там, в самодеятельности, папа познакомился с мамой. Так вот, они уже потом пошли по жизни: их знакомство орловское, потом, наверное, какой-то начался роман, который завершился, кажется в 21-ом году в Москве уже, регистрацией брака. Родители были неверующими людьми и очень просоветскими. Вот всё, что тогда происходило, они приняли: вот эти лозунги, что это для народа, что революция народная – родители в это верили абсолютно.

Михаил Козырев: С воодушевлением?

Авангард Леонтьев: Да-да, вот они принадлежали к таким людям.

Фёкла Толстая: Я пытаюсь соединить, но у меня это не очень соединяется в голове... Ну, просто это понятно, что мыслишь стереотипами. Вот тяжелейшее, как нам сейчас кажется, было время: революция, гражданская война, очень голодные 20-е годы. А ваши родители занимаются самодеятельностью, с увлечением!

Авангард Леонтьев: Папа ещё красноармейцем был в Гражданскую войну, уж не знаю, сколько там ему удалось застать.

Фёкла Толстая: То есть папа воевал в Гражданскую войну?

Авангард Леонтьев: Вот насчёт «воевал», он как-то не говорил, но то, что он был красноармейцем, мама говорила. Может, ему не довелось воевать, может, готовился к боевым действиям, может, обучение проходить, воинскую срочную службу – может, это имелось в виду. Но про участие в гражданской войне я никогда не слышал от отца, слава богу. Ну а потом, в Великую Отечественную войну, он был призвал и воевал. Но он был инженер-строитель, и он был в инженерных войсках, так что он строил укрепления, окопы, доты, дзоты, командные пункты... Я даже думаю, что он принимал участие в строительстве вот этих бункеров Сталина, в Куйбышеве. Я так думаю, потому что я знаю, что он в Завидово и из Завидово писал письма – что там было в Завидово, не знаю.

Фёкла Толстая: Ну, там и до сих пор резиденция руководства.

Авангард Леонтьев: Может, какие-то дачи там были, генералитеты, отцу приходилось вот эти бомбоубежища – ну всё, что полагается военному строителю – делать.

Михаил Козырев: Вы как-то раз сказали о том, что мама не дала папе стать актёром.

Авангард Леонтьев: Не дала. Отец хотел и мог бы, и, наверное, успешно. Хранится у нас в семье такая фотография большая. Раньше была очень хорошая техника фотографическая, даже в предреволюционные годы.

Михаил Козырев: Это вот когда снимают крышечку с объектива, тебе нужно замереть где-то секунд на 10-15-20, фотограф вот так обводит полный круг этой крышечкой и закрывает.

Авангард Леонтьев: И на этой фотографии – члены кружка, в котором отец в Орле занимался. А на обратной стороне – пожелание отцу: мол, Николай, ты поедешь в Москву, развивать свои актёрские данные, – это я своими словами говорю – мы тебе желаем, мы в тебя верим, ты уж за нас за всех... То есть, они там, в Орле, в него верили, как в одного из самых успешных в этом драматическом кружке. А потом, когда отец приехал в Москву, он подал заявление и прошёл какие-то испытания на высшие режиссёрские курсы Мейерхольда, написал режиссёрскую экспликацию к пьесе Найдёнова «Дети Ванюшина». Как отец мне сказал, он просто списал впечатление со спектакля, который он в Орле видел по «Детям Ванюшина», и это выдал за свою, так сказать, режиссерскую экспликацию – и был принят. Я не думаю, что там были профаны в приёмной комиссии. Но видимо, они принимали отца не только за списанную, так сказать, с чужого спектакля экспликацию, но ещё, может быть, был коллоквиум, собеседование, может быть, ещё были какие-то работы, может быть, читал он что-то – но его приняли. А вот мама, боясь, что ей придётся ревновать его к артисткам – я так думаю – ему не разрешила идти по этой линии.

Фёкла Толстая: Мама же тоже участвовала в этой самодеятельности?

Авангард Леонтьев: Мама в танцевальном кружке занималась, и как-то они хотели быть вместе. Поэтому папа не дал маме работать, усадил дома с детьми – а то ведь мама работала секретарём-машинисткой. Работала в какой-то моссоветовской организации, видимо, которая помещалась в бывшем здании Московской городской думы, впоследствии – музее Ленина. А сейчас там, кажется исторический музей?

Фёкла Толстая: Музей 12-го года, да.

Авангард Леонтьев: Вот там мама работала машинисткой. Мама с папой ходили хоронить Ленина в Колонный зал: был жуткий мороз, они стояли в этих очередях, костры на улицах жгли люди, согреваясь, и горевали все всенародно – всё это правда было. И отец мой плакал, когда умер Сталин – я помню, в 6 утра 5-го марта сообщили о смерти Сталина. А уже предварительно шли бюллетени о состоянии здоровья: что пульс такой-то, это я тоже помню...

Михаил Козырев: Дыхание Чейн-Стокса – тогда все узнали этот термин.

Фёкла Толстая: Что такое дыхание Чейн-Стокса?

Михаил Козырев: Это агональное дыхание, которое свидетельствует о том, что человек уже прощается с жизнью. Это просто такая форма очень медленного и глубокого дыхания, которое характерно для предсмертного периода. И никто не знал, кто такой этот Чейн-Стокс, но по радио объявили, что у товарища Сталина по осмотру докторов обнаружено дыхание Чейн-Стокса. Для немногих людей в стране, для врачей, было понятно, что смерть за углом буквально.

Авангард Леонтьев: Мой отец надеялся – как все люди-неврачи, надеялся на чудо. К нему относились как к истине в последней инстанции – ну, на таком, житейском уровне, что он разрешит все невзгоды, поможет преодолеть любые трудности, любые сложности.

Фёкла Толстая: Мне кажется, это в наше время очень понятно – сейчас тоже люди так относятся к руководству.

Авангард Леонтьев: Я думаю, сейчас больше верят в то, что руководство не очень поможет. Там где сможет, поможет, а где нет – и нет.

Михаил Козырев: Но, конечно, для нашей страны, мне кажется, это вообще очень свойственная черта: тот человек, который руководит страной, наделяется фактически божественной аурой.

Фёкла Толстая: Начальник просто всегда прав.

Михаил Козырев: И это тоже, да. Так вот, он плакал в 6 утра, когда сообщили...

Авангард Леонтьев: Да, тихо очень радио звучало, чтобы маму не разбудить – мама ещё спала – а папа уже был «на стрёме» и слушал. Он чувствовал, что какие-то будут сообщения, и я встал тоже так рано, именно от того, что он слушал радио и плакал. И слёзы катились из глаз.

Фёкла Толстая: Вы же совсем маленький были, в школу не ходили ещё.

Авангард Леонтьев: Мне было 6 лет, не совсем маленький, но в школу не ходил. И я видел Сталина в гробу.

Фёкла Толстая: То есть вы ходили, что, на похороны Сталина?

Авангард Леонтьев: Я ходил потом, когда его уложили в мавзолей, и весь народ ломанулся, значит, смотреть на него – хоть в гробу увидеть его. Иначе же увидеть было нельзя, если ты не член политбюро и не Максим Горький и не с трибуны. В общем, ходили, и я ходил.

Фёкла Толстая: Вы с отцом ходили?

Авангард Леонтьев: С родителями, и в очереди стояли долго на Красной площади.

Михаил Козырев: Сильное это впечатление было?

Авангард Леонтьев: Для меня это было впечатление... Зря они меня взяли, родители – я потом боялся спать ночью и просился к родителям в их отсек: они приставляли стулья к своей кровати, и на этих стульях я недельку с ними спал, потому что я боялся один в темноте находиться. Это зрелище очень сильно освещённого лица Сталина – почему-то Ленин тогда на втором плане был – вот его, Сталина, зачёсанные наверх волосы седые, волосок к волоску, так картинно, как в жизни не бывает; и его лицо, строгое очень, этот мундир парадный, как мне казалось. Это детское впечатление, я боялся.
GG2A6802.jpg
Михаил Козырев: Прошу прощения, но у меня сейчас перед глазами стоит вот этот потрясающий финал «Утомлённых солнцем», этот потрясающий эпизод, где вы играете заплутавшего водителя «полуторки». Когда Олег Евгеньевич Меньшиков видит, как под литавры поднимается этот гигантский портрет Сталина на воздушном шаре, и мы понимаем уже судьбу человека, которого вы играете....

Авангард Леонтьев: И я говорю: «Товарищ Сталин»... Я как бы ему честь отдаю, я как бы как те люди отношусь к нему, которых я играю. Да, но вы знаете, я сначала вот испугался маленький, увидев Сталина в гробу – а потом я был очень доволен тем, что я его видел в гробу. Потому что я его ненавижу как персонаж исторический и человеческий. Я его ненавижу, презираю и сочувствую всем тем миллионам, которым он испортил жизнь. Так что я очень рад, что я его видел в гробу. И когда меня очень обижают, я говорю: «Знаете что, я Сталина в гробу видел».

Михаил Козырев: И в этот момент говорите чистую правду!

Фёкла Толстая: Наш гость сегодня, нашей программы «Отцы и дети» – народный артист России, артист Московского Художественного театра, знаменитый педагог, артист – я даже не буду перечислять роли, по которым вы все знаете Авангарда Николаевича Леонтьева. Мы остановились с вами в беседе на таком персонаже, мимо которого, конечно, невозможно пройти, если вы родились во время войны, если ваш отец – ровесник века. Это Сталин. Я хочу спросить, как ваш отец, такой советский человек – в любом смысле этого слова – который революцию встретил в 16 лет – видел ли он что-то, что происходило в сталинские времена? Видел ли он какую-то оборотную сторону? Потому что очень многие говорили, что об этих репрессиях как-то не знали.

Авангард Леонтьев: Скорее всего, мои родители принадлежали к тем, которые как бы не знали об этом. Но мой дядя, мамин брат, был директором какого-то небольшого заводика в Москве. И он был членом коммунистической партии не то с 17-го, не то с 16-го года – то, что потом называлось «старый большевик».

Фёкла Толстая: Очень опасное звание.

Авангард Леонтьев: Очень опасное – потому что вот XVII-ый съезд, когда Сталин уничтожил делегатов XVII-го съезда... Кстати говоря, они ведь были романтики, эти люди, коммунисты-большевики «первого призыва», что называется – они действительно были жертвенны. Этот дядя, например, жил с одним венским стулом в квартире. Это была абсолютно аскетичная жизнь: книги там, Ленин на полке без стекла, журнал «Коммунист» его жена выписывала – это были убеждённые люди, всегда честно работавшие.

Михаил Козырев: «Двое в комнате. Я и Ленин — фотографией на белой стене»…

Авангард Леонтьев: Но остальные родственники за него боялись. Так что сказать, что репрессии не коснулись нашей семьи, не совсем верно. Моя мама говорила, что моя бабушка, мамина мама, она за этого своего сына-директора, очень боялась: она ждала, что его каждую ночь заберут. Он жил отдельно.

Фёкла Толстая: То есть всё-таки все понимали, что происходило в стране?

Авангард Леонтьев: Вы знаете, как – понимали? В силу своего понимания, что его могут забрать случайно, по ошибке, что это не чья-то злая воля. А тех, кто сидел, считали, что это справедливо, вот я так думаю. Я не говорил, что они тогда думали – а потом мне приходилось их перековывать.

Михаил Козырев: Вот это очень интересно. Я хотел бы хотел начать с XXсъезда: как отец его принял, и были ли у вас, с вашим отношением ....

Авангард Леонтьев: Отец был членом партии тоже, кажется, во время войны вступил в партию, когда батальонами вступали в партию.

Фёкла Толстая: Ну, это совершенно особая история, конечно.

Авангард Леонтьев: Да, ну что можно сказать? Во-первых, я думаю, что многие так жили – и я хочу сказать, что это хорошая черта советского периода – честная жизнь. Все так жили: не воровали. Отец был строитель, и если он приносил табуретку из столярного цеха, то мать требовала из бухгалтерии организации, где отец работал, справку, что он расплатился за эту табуретку.

Фёкла Толстая: А мать не доверяла, что ли, вашему отцу?

Авангард Леонтьев: Она была страшная трусиха вообще! И она была кристально порядочный человек, как и отец. Но вот ей нужно было, чтобы, может, если начнется какая-то проверка, чтоб у неё были документы эти, что она их сбережёт, сохранит отчётность эту, чтобы отец нигде себе не позволил нарушить никакую финансовую дисциплину.

Михаил Козырев: Это инстинкт самосохранения.

Фёкла Толстая: Понятно, то есть не то, что недоверие мужу.

Авангард Леонтьев: Бывает, мы видим в кинофильмах, когда жёны пилят своих мужей: «Вот, кто-то хоть что-то принесут в дом, а ты ничего»....

Фёкла Толстая: Это не позднесоветское кино уже, не послевоенное...

Авангард Леонтьев: Но моей маме это было абсолютно чуждо: она довольствовалась тем, что было, жили очень скромно, на папину только зарплату. Часто её не хватало – мама занимала у соседей. Иногда, если соседи были богатые, они у мамы занимали – они тратили больше и легче, потом приходили к маме занять сотенку-другую.

Михаил Козырев: Как вы перековывали?

Авангард Леонтьев: Нас трое было детей у родителей. Один – Авангард, Авангард «Первый», который погиб на Курской дуге, а я Авангард «Второй», я родился после войны, и назвали меня в честь Авангарда «Первого», погибшего. Первый-второй – такую классификацию дал Владлен Давыдов: как-то он слушал эту историю и сказал: «Так! Выпьем за Авангарда Первого!» Вот XX-ый съезд. Об этом говорил брат мой, Валерий, он уже был студентом или школьником, он на 7 лет старше меня, и он эту оттепель всю эту принимал близко к сердцу, её одобрял и ей вдохновлялся.

Фёкла Толстая: Простите, а брат ваш, наверное, назван был в честь Чкалова?

Авангард Леонтьев: Откуда вы знаете? Правильно! Некоторые думают, что мой брат – есть такой певец очень хороший – Валерий Леонтьев, так нет. Мой брат, инженер-строитель, в отца пошёл.

Фёкла Толстая: Я просто знаю, что и девочек многих называли Валериями, которые 38-39 года рождения – в честь Чкалова! И ещё хотела спросить, извините, что отвлекаюсь от темы: вы когда-нибудь встречали своего тёзку в жизни вообще?

Авангард Леонтьев: Я лично его не встречал, но я знал, что есть директор Московской филармонии – Авангард Алексеевич Федотов.

Фёкла Толстая: Тоже примерно тех же лет рождения, что и ваш старший брат – 20-е годы?

Авангард Леонтьев: Да-да.

Фёкла Толстая: Значит, ваш брат Валерий, воодушевлённый оттепелью…

Авангард Леонтьев: Он мне рассказывал об этом, он говорил мне, что Ленин главнее Сталина. Я говорил: «Как?! Разве не Сталин самый главный?» Он мне: «Да нет!»

Фёкла Толстая: Мне нравится, когда раскладывают уже на такие понятные мальчику слова: этот важнее этого, понял?

Авангард Леонтьев: И я поэтому знал, что было письмо после ХХ Съезда ко всем коммунистам СССР, и его читали на закрытых и не всегда закрытых партийных собраниях. Это письмо читали почти в подпольной обстановке почему-то.

Михаил Козырев: Это письмо, осуждающее культ личности – и, очевидно, его читал и отец ваш?

Авангард Леонтьев: Ну конечно.

Фёкла Толстая: Какая была реакция у отца?

Авангард Леонтьев: Шоковая. Отец был сдержанным человеком, в общем-то: вернее так, он держал язык за зубами, я бы сказал. К этому уже успели привыкнуть советские люди, потому что я от него не слышал разговоров на эти темы – а вот брат вот говорил, уже оттепель, уже можно говорить – он разговаривал. И вот, когда я маме говорю: мама, ну вот же, что было – расстрелы, репрессии... Она говорила: «Сталин не знал!» И вот я убеждён, что они с отцом так и думали: что Сталин не знал. Потом, с течением времени, стало это уже и в прессе, газеты отец же читал – и радио, телевидение, кино стали осуждать культ личности. Вообще как-то к истории стали относиться более объективно, чем это было принято до разоблачения культа личности. И в отце, видимо, внутренняя работа какая-то происходила. Потому что с течением десятилетий я уже мог с ним говорить о «сталинщине» абсолютно с одинаковых позиций: я уже чувствовал, что у нас нет с ним противоречий. Что он принял, что он убедился в том, что там были перегибы, были страшные, чёрные стороны в том времени.

Михаил Козырев: И что Сталин «знал».

Авангард Леонтьев: И что Сталин «знал», да. Хотя, думаю, что совсем распроститься всё-таки им было трудно вот с этим, родителям.

Фёкла Толстая: Это суть всей их жизни.

Михаил Козырев: Интересно: ведь совсем распроститься с этим даже стране не удаётся... Мы видим сегодня, когда имя Сталина всё чаще возвращается – именно в положительном контексте...

Фёкла Толстая: А у вас откуда эта ненависть к Сталину и когда она возникла?

Авангард Леонтьев: У меня возникла от брата, Валерия, которого я очень люблю, и он для меня был тоже учителем. Он, кстати говоря, замечательный книгочей: он, став старшим школьником, студентом, сидел в Исторической библиотеке, он знает историю так!... Он, оказывается, всё читал! Если я ему скажу – а знаешь, вот об этом я что-то слышал, он начинает об этом со знанием говорить! И я поражаюсь – вот что такое «читать»! Я плохо читал мальчиком, подростком, юношей, я не любил читать, к сожалению. А очень важно прочитать рано, потому что запоминается хорошо, как-то врезается в голову и потом тебя не покидает это всё. Не просто так вот – я прочёл там того, другого – это же школа жизни! Что такое писатель? Это же человек, который выстрадал, перестрадал, передумал, перемучился и написал некое послание людям: люди, прочтите – может, это вам поможет!

Михаил Козырев: В этой связи я обнаружил такой неожиданный факт в вашей биографии – что вы всё-таки вступили в КПСС в какой-то момент.

Авангард Леонтьев: Подождите, это вы как-то перескочили...

Михаил Козырев: А я потому что отталкиваюсь от того, что у вас же оценка сформирована уже была.

Авангард Леонтьев: Сейчас я скажу, почему я отношусь трезво к Сталину. Потому что я ученик Олега Николаевича Ефремова. Сейчас, в эти дни – 60-летие театра «Современник». Олег Николаевич Ефремов был человеком замечательным в очень многих отношениях. У него были кое-какие недостатки, свойственные не только ему, но и другим людям, но вот достоинства у него были такие замечательные и выдающиеся, что нам этого всем хватило на всю жизнь, его ученикам, к коим я и принадлежу. И театр «Современник» был в своём репертуаре, в подборе, борцом с последствиями культа личности, «за восстановление ленинских норм» – тогда это так говорилось, тогда ещё Ленин был кристально чистым в нашем понимании.

Михаил Козырев: Я даже не знал такой формулировки – «восстановление ленинских норм».

Фёкла Толстая: Это была общая идеологическая установка, театры же должно были поддерживать эти тренды.

Авангард Леонтьев: Именно не на словах, а на деле! Даже в этой трилогии о революции, которую Ефремов поставил к очередному юбилею советской власти, в 67-м году – декабристы, народовольцы, большевики по трём этапам революционной истории российской – даже эти спектакли пафос носили антикультовый, и театр боролся. На самом деле – вот без кавычек – действительно боролся за, ну скажем, социализм с человеческим лицом, вообще за человечность. И Ефремову эта борьба давалась очень трудно: ему выговоры объявляли, ему грозили выговорами, он был член партии, не мог не быть членом партии, потому что он – руководитель театра и ему бы не дали руководить этим театром. А он его создал, ему пришлось вступать в партию. Хотя он был замечательно принципиальный и честный человек: ему хорошо быть в партии, потому что он не шкурник и «кусошник» («кусошник» – это его выражение).

Михаил Козырев: Мы ворвались в очень важный момент – это момент, как в театре «Современник» формировалось отношение к последствиям культа личности, и наш гость как раз вспоминал постановку Олега Ефремова в 67-ом году.

Фёкла Толстая: Вам, было, значит, 20 лет? Вы были молодым артистом «Современника».

Авангард Леонтьев: Да, 21 мне был уже год, когда я пришёл в «Современник» после школы-студии МХАТ, и я был счастливый человек, Ефремов был моим кумиром актёрским, я его очень любил, как зритель я его любил.

Фёкла Толстая: То есть вы ходили ещё в школьные годы в театр?
GG2A6795.jpg
Авангард Леонтьев: В кино! В театр «Современник» нельзя было попасть, я не ходил туда. Может, пару раз кто-то меня проводил туда по какой-то контрамарке, билетов-то было туда не достать... Ефремов был для меня замечательный артист кино, прекрасный, потому что он был очень естественный, невероятно естественный, и ему всегда верилось, кого бы он ни играл, что бы он не говорил – ему верилось, есть такие артисты прекрасные. К ним относился Олег Ефремов, при этом он никогда, между прочим, никого не играл: всегда оставался Олегом Ефремовым в любой роли, даже когда он играл Николая I в «Декабристах». Он мог наклеить что-то, но это был абсолютный Ефремов! У него уникальное дарование было: ему ничего не надо было, он превращался в этого человека по щелчку пальцев. Он превращался в этого человека на химическом уровне, и ему не надо было думать, какая нужна характерность дополнительная – и ты верил, что это Николай I. Боже мой, это Николай I! Вот такой замечательный дар актёрский у Олега Ефремова. И у него было безграничное обаяние, оно и с экрана, и со сцены исходило. А в жизни, если ты с ним общался хоть чуть-чуть, ты становился его человеком. Абсолютное доверие он вызывал благодаря этому обаянию, и он был искренний очень. Мы все там, в «Современнике», в него были влюблены поголовно. Он был такой «лидер по любви», как говорил Олег Табаков, и поэтому он мог с нами делать всё, что хотел: ему верили, с ним могли спорить и серьёзно спорить… А он был убеждённым борцом против последствий культа личности, это была «оттепель», это были 10-15-20 лет в истории нашей, с 50-х годов. Потом уже стали гайки закручиваться, уже в брежневский период, но это была такая закрутка «вегетарианская», как говорили впоследствии, потому что кое-кого, конечно, сажали – или в сумасшедший дом, или в тюрьму – но всё-таки уже не расстреливали, мягче уже был режим, чем при Сталине. Но всё-таки нам казалось, что при Хрущёве легче дышалось – казалось тогда – понимаете, как интересно. Поэтому мы Хрущёва любили, честно говоря, я его любил. Я, когда умер Хрущёв, очень переживал. А когда его сняли, как мы переживали, студенты! Как нашего преподавателя истории КПСС, значит, на кафедре марксизма-ленинизма, допрашивали: как сняли Хрущёва, почему сняли Хрущёва? А он ничего не мог ответить: это было утро того дня, когда в газетах об этом сообщили. И потом у нас был перерыв, он ушёл на перерыв, видно, позвонил в райком партии, и там ему сказали: волюнтаризм, субъективизм... И он пришёл, эти слова нам и сказал.

Михаил Козырев: Сегодня у нас в гостях Авангард Леонтьев. Я бы хотел ещё вот этот период, который мы сейчас вспоминаем, довести всё-таки до того, чтобы услышать ответ на вопрос: как вы вступили в КПСС и почему?

Фёкла Толстая: Просто надо сказать, что мы говорили с Авангардом Николаевичем о том, как по-разному поколения семьи Леонтьевых относились к тому, что происходило в стране. Как отец Авангарда Николаевича очень переживал разоблачение культа личности Сталина, как старший брат был вдохновлён «оттепелью», и как Авангард Николаевич уже совершенно не принимал культ личности и вообще – фигуру Сталина.

Авангард Леонтьев: Знаете, в партию я вступил потому, что меня туда очень звали мои любимые коллеги, старшие товарищи в театре «Современник». Это был 75-ый, кажется, год, и секретарём партийной организации был Пётр Щербаков, такой замечательный артист, он много лет был секретарём партийной организации. Вообще, партийная организация в театре – она никаких привилегий, в общем-то, не даёт. Ну, может райком партии секретарю такому многолетнему дать квартиру, может быть, когда-то, или поменять…

Фёкла Толстая: Артистам театра тоже же давали квартиры.

Авангард Леонтьев: Конечно, поэтому я и говорю, что не было привилегий каких-то. И шли в партию не за привилегиями, а чтобы укрепить эту партийную организацию, просто количественно, потому что райком партии всё время требовал молодёжь вовлекать в партию. Это просто было требование жёсткое, это требование ставилось перед Олегом Табаковым как директором театра, перед Петром Щербаковым как секретарём парторганизации и перед беспартийной Галиной Волчек, которую её коллеги вышеперечисленные подговорили тоже меня уговаривать вступить в партию. И я понимал, что им это нужно было для того, чтобы их перестали мучить в райкоме партии. Иногда Галину Волчек вызывали в райком партии – вы можете себе представить? Она беспартийная.

Фёкла Толстая: Очень хорошо можем себе представить

Авангард Леонтьев: И что-нибудь там ей вменяли там в вину. Так вот, когда много лет Пётр Щербаков, которого я очень любил как артиста и как человека, когда он ко мне уже в очередной раз пришёл... Мне уже было неудобно ему отказывать, а я тянулся... Как сказал один умный человек, мне не хотелось «обрезать пуповину», пуповину с беспартийностью, со свободой какой-то. Ну, и в результате я поддался и вступил.

Фёкла Толстая: На самом деле, я с огромным интересом слушаю ответ Авангарда Николаевича на этот вопрос, но я вот не вижу никакого смысла – в смысле семантики, какого-то особого значения – в том, что люди в советское время вступали в партию. Вот то, что это – человек партийный, а это – беспартийный. Вот для меня, честно говоря, никакой идеологической нагрузки это не несёт. Это может нести идеологическую нагрузку, особенно, когда мы говорим о людях, которые вступали в партию до войны, во время войны – вообще другая история... Но вот когда идёт речь о том, что в театре человек вступает в партию в семидесятые годы? Вот мне кажется, что этот вопрос сегодняшний не предполагает понимания общей ситуации. Какая идеология была в партии? Никакой идеологии не было в партии!

Михаил Козырев: Ты хочешь ответ услышать? Ответить тебе?

Фёкла Толстая: Подожди, последнее скажу: было очень мало особых зон, где это было принципиально – не вступать в партию. Вот у меня отец принципиально не вступал в партию, как человек глубоко верующий.

Михаил Козырев: Мы все поверяем истории наших героев с семьями наших родителей. И папа, и мама мои, будучи творческими людьми – один музыкант, другая кинорежиссёр – были под таким же прессингом. Я просто сверяю разные судьбы, вот и всё: они в партию не вступили. Эта аргументация, которую я сейчас услышал, меня абсолютно убеждает – то, что сейчас сказал наш гость, но я всё время поверяю со своей собственной судьбой.

Фёкла Толстая: У меня, притом, что отец был беспартийный, нет идеи мерять советских людей...

Михаил Козырев: Я вообще не меряю! Вот и мне интересны разные судьбы, разные принятия решений.

Фёкла Толстая: Ну а вот что думает наш герой по поводу нашей дискуссии?

Авангард Леонтьев: Слушайте, вы лучше беспартийно об этом судите. Я как вступил в партию, так я из неё и выступил в девяностом, кажется, году, когда началась вот эта череда выходов из партии, когда перестройка произошла.

Фёкла Толстая: Когда Марк Анатольевич Захаров в прямом эфире сжёг свой партбилет в пепельнице хрустальной…

Авангард Леонтьев: Вот я не поддерживаю таких акций демонстративных.

Фёкла Толстая: Но Марк Анатольевич – он же яркий режиссёр.

Авангард Леонтьев: Я как-то к демонстрациям не очень склонен. Но мы в театре «Современник», мы, члены партии, собравшись однажды, решили, что мы закрываем нашу партийную организацию.

Фёкла Толстая: Ого, какой это год?

Авангард Леонтьев: Наверное, девяностый. Но мы не были первыми: были уже пионеры этого дела, выхода из партии, даже закрытия на производстве или в коллективе партийной организации. Больше того: мы даже приняли, кажется, постановление, ну было такое моё предложение, это точно я помню: вообще запретить в театре, чтобы была какая-либо организация какой-либо партии – впредь и навечно.

Фёкла Толстая: По-моему, хорошее предложение!

Авангард Леонтьев: Не знаю, мне трудно сказать, я не работаю в театре «Современник». В Художественном театре нет партийных организаций.

Михаил Козырев: Я предлагаю вернуться снова, ещё раз, в детство. Хотел бы услышать, когда вы почувствовали, что вот актёрство – это ваше призвание? Потому что, как я понимаю, это произошло очень рано, и вы были таким ребёнком, который актёрствовал.

Авангард Леонтьев: Рано, рано, конечно.

Михаил Козырев: Помните ли первое выступление ваше, кто были зрителями?

Фёкла Толстая: На табуретке, наверное, которую ваш отец принёс из столярного цеха, а мама просила к этому квитанцию...

Авангард Леонтьев: Нет, первое выступление я не помню, мой брат, Лерик, как я его зову – он мне рассказывает, что я на ёлке новогодней в Клубе Совета Министров СССР, это где теперь Театр Эстрады, в Доме на набережной. Что я там, на ёлке, читал басню Михалкова и получил какой-то приз. В фойе там были какие-то мероприятия. Я этого не помню, значит, я был совсем маленький. Но выступать я любил, я и у вас сейчас потому, что я люблю выступать, обожаю. Если бы вы передачу вели сто часов, я бы сто часов тут сидел, выступал. Я безумно люблю выступать, я не знаю, что это такое – это какая-то аномалия!

Фёкла Толстая: Это профессионализм?

Михаил Козырев: Это в медицине должно иметь название «выступлениефилия» – страсть к выступлению! Это я только что придумал!

Фёкла Толстая: Как ваш отец относился к тому, что его несостоявшиеся какие-то мечты реализуются в сыне?

Авангард Леонтьев: О, отец был счастлив, я думаю.

Фёкла Толстая: «Я думаю» или у вас есть доказательства?

Авангард Леонтьев: Я просто чувствовал, как он всячески способствовал моим уже занятиям в самодеятельности и как он ходил на какие-то концерты, на какие-то потом спектакли...

Михаил Козырев: Это, кстати, абсолютно нетипично для отцов, которые обычно говорят своим детям: «Ну пожалуйста, ну только вот не в эти творческие профессии! Дело в руках должно быть! Пойди, окончи строительный институт!»

Авангард Леонтьев: Нет, здесь другой случай! Одной из первых моих работ в театре «Современник» была роль Алёшки в «На дне» Горького, ставила Галина Борисовна Волчек. Я играл в массовке, народ я играл, обитателя ночлежки, мальчишку – ну, самого себя практически. Босого играл: ноги гримировал жжёной пробкой, чтобы они были грязные, и лежал на авансцене спиной в зал, глядя на Евстигнеева, который играл Сатина. Он – лицом в зал, чуть выше меня – он сидел на нарах, а я на полу, не перегораживая его. И вот нас было несколько человек слушателей его рассказов, а он рассказывал: «Человек – это звучит гордо», и так далее.

Михаил Козырев: А Лука кто был?

Авангард Леонтьев: Лука был Кваша. Ой, какие там вокруг были артисты!

Михаил Козырев: Актёр кто был?

Авангард Леонтьев: Актёр был Валентин Никулин и Михаил Казаков.

Михаил Козырев: Потрясающе, вот это спектакль!

Авангард Леонтьев: А Вася Пепел был Олег Даль, Нина Дорошина была Василиса, значит, Милочка Иванова играла жену полицейского – забыл как её фамилия там у Горького. Фролов играл этого полицейского, фамилию которого я забыл. Короче, там были прекрасные артисты совершенно: Мягков, Сергачёв, Щербаков, Татьяна Лаврова, Лидия Толмачёва, Алла Покровская, ой-ой-ой! Олег Табаков играл Татарина. Я сначала зажимался, находясь на расстоянии вытянутой руки от таких замечательных и любимых артистов. Я – новичок, я неловко себя чувствовал... А они были так демократичны, репетиции Галины Волчек были восхитительны – вот я пришел из школы-студии МХАТ и вдруг стал получать такие мастер-классы бесплатные от Галины Волчек. Потому что она все же постулаты и основы веры в систему Станиславского, которую я получил в школе-студии, вдруг на практике уже взрослого театра, не студенческих работ... Я вдруг увидел, как она работает с другими артистами – ну, что там со мной было работать, с обитателем ночлежки – ну где-то она говорила: вот здесь покачайся на этих ступеньках, как на качелях, возьмись просто. Она ставила партитуру, конечно, даже наших мелких ролей. Но как он работала с остальными – это просто была школа, это была вторая школа.

Фёкла Толстая: Вы хотели рассказать, как ваш отец отреагировал...

Авангард Леонтьев: А, слушайте. На премьеру я сказал: папочка, нам не дают билетов, нет билетов, ни контрамарок, ничего, весь комплект продан, и на премьеру я не смогу пригласить вас с мамой. Ни на генеральную репетицию – ничего. Прихожу домой с премьеры, и отец мне как-то так уклончиво: ну ничего, хорошо, я посмотрел, хороший спектакль. Я говорю – как, как ты попал? Он говорит: «Я пришёл в кассу и сказал, что я отец Леонтьева». То есть, отец не выдержал, пошёл, и ему дали – настолько, видно, поразило, что пришёл человек с таким движением души. Билета ни одного не было, но вот отец посмотрел. Так что отец интересовался, и как-то, когда мне стало казаться, что мне не дают главных ролей – я много проработал в «Современнике», несколько десятилетий – и что я начинал иногда хандрить, депрессировать и жаловаться, отец говорил: «Как тебе не стыдно! Ты работаешь в лучшем театре Советского Союза»!

Михаил Козырев: А как мама относилась к этому? И ещё, я хотел услышать про тот кружок самодеятельного театра, который вы сами придумали?

Авангард Леонтьев: Мама, скорее, переживала и боялась за меня. Мама плакала, когда пришла на спектакль Художественного театра «Три толстяка», где я играл трусливого гвардейца, будучи студентом, и где перед антрактом была сцена попадания продавца шаров в торт. Значит, давление в шарах снизилось, гирлянда с продавцом шаров опустилась в торт на королевской кухне трёх толстяков! А продавца шаров играл Вячеслав Невинный-старший, играл потрясающе, потрясающе совершенно!!! Весь театр приходил из-за кулис смотреть, как он играет продавца шаров. А мы на сцене были в это время, студенты. В общем, такая история, что вдруг гвардейцы начинали стрелять, подозревая какой-то бунт, демонстрацию – шары взмывали вверх, и Невинный уносился под колосники, туда, скрываясь с глаз, в небо. Это очень эффектная сцена. И папа мне рассказывал: мол, закрылся занавес – мама рыдает.

Михаил Козырев: А почему?

Авангард Леонтьев: А почему она рыдает – она видит, какой это тяжёлый актёрский труд! Невинный на этой самой лонже цирковой, лямочки все эти, ремни (ну, она понимала это, как человек из самодеятельности, что это не Невинный полетел наверх на шарах, а что его подняли на тросе), и как это тяжело, и как это рискованно, и ведь на самом деле рискованно! Ведь трос мог оборваться... Ну, в общем, мама нашла, о чём волноваться.

Фёкла Толстая: Вы как-то говорили или где-то я читала, что ваша мама вообще необыкновенно эмоционально воспринимала театр: до войны ходила в Большой театр и после конца спектакля плакала...

Авангард Леонтьев: Рыдала, рыдала: ей было жалко Чио-Чио-сан. Прибегали капельдинеры из гардероба: «Заберите пальто, вы держите номерок, мы не можем уйти домой!» Потому что мама оставалась уже одна и не могла выйти из зала.

Фёкла Толстая: Вот это потрясающая характеристика времени: какие удивительные были люди, такие открытые, эмоциональные, такие восприимчивые... Потому что сейчас легче всего ярлык наклеить: о, какие наивные! Как можно сказать «наивные» о людях, которые пережили революцию, Гражданскую войну, первую мировую войну...

Авангард Леонтьев: Да они были чистые, чистые очень.

Михаил Козырев: Я думаю, что прогрессивно увеличилось в мире и в стране количество цинизма, процент цинизма – и уничтожен практически такой фактор человеческого качества, как идеализм...

Фёкла Толстая: Вообще, какая-то открытость души. Михаил Козырев:... потому что идеалистом сегодня считается быть слабым, наивным: на каждую фразу, которую ты искренне пытаешься сказать, найдётся десяток людей вокруг тебя, которые тут же тебя обвинят в неискренности, в пиаре, в корыстных устремлениях, во всём чем угодно. А это было время, свободное от цинизма.

Фёкла Толстая: Вот вы согласны с тем, что Миша говорит?

Авангард Леонтьев: Да, да, конечно.

Фёкла Толстая: Но это значит, что и артист должен совершенно по-другому работать с этой публикой, которая такая, закусив губу, сидит и ждёт: «Ну, чем вы меня сейчас удивите?»

Авангард Леонтьев: Артист как работал, так и работает, старым казачьим способом, понимаете. Другое дело, что публика стала хуже. Она стала хуже.

Фёкла Толстая: Вы это чувствуете?

Авангард Леонтьев: Я это чувствую. Она стала темнее...

Михаил Козырев: Необразованнее?

Авангард Леонтьев: Да, более образованные были слои публики, даже на моей жизни. Вот в том «Современнике», семидесятых-восьмидесятых годов, зал был умнее.

Фёкла Толстая: В других местах смеялся.

Авангард Леонтьев: Конечно. И не ждал того смеха, к которому приучает телевидение – нормально, я же могу на радио критиковать телевидение?

Михаил Козырев: Можно-можно, всё можно.

Авангард Леонтьев: Телевидение приучает зрителей своих к развлекухе бесконечной, к ржачке бесконечной: тут я абсолютно солидаризируюсь с Михалковым, что так мы прохохочем всю страну. Вот такие тренды телевизионные. Театры пошли на поводу у телевидения: что надо ставить только комедии, что в театр публику можно завлечь только медийными лицами – это катастрофа вообще театральная. И многие театры очень повелись на это и делают ставку на медийные, телевизионные лица, а не на хороших артистов. Иногда это совпадает, а иногда и нет. Так что жалко, что театр уступает свои позиции и хочет, так сказать, быть кассовым. Ну, кассовым театру удастся быть, но быть кафедрой при этом ему не удастся. А завет-то был такой от Гоголя!

Михаил Козырев: Есть какие-то исключения позитивные, которые вы можете привести в качестве примеров: театр, который не поддаётся?

Авангард Леонтьев: Есть, например, – но это, к сожалению, частный театр – это театр Женовача, где маленький зал, его легко довольно заполнить. Там вопрос кассы руководством не ставится: мол, во что бы то ни стало привлечём зрителя. Нет, там ставят то, о чём, мне кажется, хочется говорить со зрителями и так ставят, как хочется, как видится правильным. Сергей Женовач руководит этим театром, студия театрального искусства на улице Станиславского, на Таганке... Я очень люблю этот коллектив, ему чуть больше 10 лет, очень люблю: там очень искренние ребята молодые, молодёжь там работает. Я очень люблю там бывать, там прекрасное помещение, построенное ими всеми вместе, коллективно, под руководством Александра Боровского.

Фёкла Толстая: Замечательного художника.

Авангард Леонтьев: Я думаю, есть такие театры.

Фёкла Толстая: Надо ещё поблагодарить человека, который сделал это возможным: господина Гордеева, которому, конечно, сейчас уже труднее поддерживать этот театр. Но интересно, что вы, человек, принадлежащий, наверное, к самой мощной и плодовитой школе в широком смысле слова, школе Художественного театра, «Современника», вы работали в театре Табакова, вы сами преподавали много лет – и вдруг вы в качестве примера приводите птенцов гнезда совершенно другого, ГИТИСовского...

Авангард Леонтьев: Нет, ну вы знаете, наше время ограничено, а есть, скажем, школа Табакова, этот лицей...

Фёкла Толстая: Мы поговорим уже в следующей части нашей программы и о ваших учениках, уже невероятно известных, потому что среди ваших учеников уже сейчас такие суперзвёзды, и, может быть, о молодёжи, если вы тоже сейчас им какие-то основы отношения к театру преподаёте.

Михаил Козырев: Предваряя этот разговор, я задам вопрос: как вы считаете, рождаются артистом или становятся?

Авангард Леонтьев: Рождаются – и рождаются с задатками от мамы с папой, от природы. Их можно не увидеть, заглушить, а можно развить. А талантливые рождаются – как рождались в России талантливые к актёрству дети, так и продолжают. Этот тренд продолжается.

Михаил Козырев: У нас в студии сегодня Авангард Леонтьев, и мы остановились в прошлой части программы на педагогике и на том, рождаются ли артисты или артистами становятся и о педагогическом опыте нашего сегодняшнего гостя.

Фёкла Толстая: Я просто хочу сказать, что, например, если обратиться к самым простым интернет-источникам, то пишут, что среди учеников Авангарда Николаевича, который много лет является профессором школы-студии МХАТ, такие всем известные имена, как Елена Майорова, Игорь Нефёдов, Ирина Апексимова, Сергей Газаров, Марина Зудина, Евгений Миронов, Олеся Судзиловская, Денис Суханов, Владимир Машков. То есть, это люди, которые очень мощный костяк современного театра и кино составляют. Евгений Миронов, например, руководитель Театра Наций, кроме того, что один из самых ведущих и востребованных артистов. Но вы-то хотели сказать про совсем молоденьких?

Авангард Леонтьев: Да, совсем молоденькие: есть школа Табакова, где после 9-го класса дети принимаются, их собирают со всей России, ездят приёмные комиссии по регионам, там отбирают детей...

Фёкла Толстая: Как в старые советские времена хорошие...

Авангард Леонтьев: Как в ЦМШ. И привозят сюда, в Москву: здесь они на полном пансионе, у них 4 раза в день хорошее питание (мне бы кормиться в этой столовой!), и они живут там и учатся, получают среднее театральное образование. И я посмотрел спектакль, который поставил ученик Табакова Виталий Егоров по Виктору Астафьеву, военная тема. И там вот эти мальчики играют солдат Отечественной войны. Ох, мне прямо комок к горлу... А я, вы знаете, я люблю в театр прийти, как мама моя – видимо, от неё мне передалось – я люблю поплакать в театре или в кино, чтобы меня зацепило, понимаете, чтобы меня задело. Или так хорошо играет артист – и заплакать от этого; или так поёт, что – аааах! Понимаете, таким замечательным голосом – какие бывают голоса в Италии... И я пришёл на этот спектакль – я не знал, что эти мальчишки и девушка одна меня так возьмут за живое своей искренностью. Они так похожи были, видимо, на моего братишку и на всех этих военных ребят. И так страшно было на них смотреть, когда они играют солдат – страшно от того, что они могут быть солдатами, как любой мужчина может быть солдатом! Что это тяжёлая очень судьба.

Фёкла Толстая: Авангард Николаевич, вот это ужасно важная тема, которую вы сейчас затронули, и я не могу вас не спросить, потому что сейчас обращаются к теме Великой Отечественной войны очень много и очень по-разному, и на очень широком государственном и пропагандистском уровне. И, с другой стороны, такие пронзительные спектакли, которые играют дети, которые родились через полвека, как война закончилась. Для вас же война – совершенно другая категория: ваш старший брат погиб под Курской дугой. Вы много десятков лет ездите на его могилу, для вас это – ваша собственная, личная история, история ваших родителей, которые не смогли никогда оправиться от этого удара. Как они-то могут в этом понимать, как им это объясняют, что нужно знать детям об этой войне?

Авангард Леонтьев: Ну, вы знаете, во-первых, Виталий Егоров с Виктором Астафьевым их, так сказать, подготовили хорошо – ну а потом, есть магическое «если бы» в театральном искусстве. Да, они поверили в это чудо театра – на какие-то секунды они верят – и зритель начинает верить тогда, когда верит артист. Вся система Станиславского, её цель – заставить себя поверить, и на какие-то секунды это удаётся. А наиболее одарённым, например, как Евгений Миронов, им, может быть, на минуты удаётся верить. Я помню, Евгений Миронов, наш ученик с Олегом Павловичем Табаковым – вы справедливо заметили – когда вышел спектакль «Калигула», у него там такое, без текста появление, просто молчаливое. И когда он вышел, я понял, что сейчас что-то невероятное начнёт происходить!! У него было бледное лицо человека, загруженного какими-то нечеловеческими грузами, какими-то жерновами внутри, проблемами – он так своего героя ощущал. Зал замер! И потом этот прекрасный спектакль Някрошюса дальше начался и продолжался, и он в этом загрузе и существовал; но мне стоило, как зрителю, только увидеть его в первую секунду, как он уже привлёк меня, зрителя, к себе и заставил сопереживать ему. Вот это – чудо театра, понимаете, для этого ходят в театр.

Михаил Козырев: Этому же невозможно научиться!

Авангард Леонтьев: Ну, вот есть такие люди некоторые, есть такие артисты. Я знаю такого своего коллегу – это Константин Райкин. Он не будет спать, в буквальном смысле слова, до тех пор, пока у него не получится какой-то кусочек роли.

Фёкла Толстая: Это к вопросу о том, рождаются или не рождаются. Рождаются, а потом всю жизнь не спят, работают...

Авангард Леонтьев: Да-да, это одержимые люди, конечно. И вот Евгений Миронов – я говорю о нём, как об одном из наиболее одарённых наших выпускников. Есть и другие, но вот сейчас мы заговорили о нём, мы с ним дружим, и я поэтому вижу его, так сказать, муки закулисно-закадровые. И, как и его мама, я говорю, что все его успехи – за-ра-бо-тан-ные. Это плод больших очень усилий, его не надо принуждать – он сам, сам берёт на себя эту работу внутреннюю, такую работу мозга постоянную. Поэтому эти люди плохо спят ночами, поэтому им не помогает снотворное – потому что это бесконечный внутренний труд. Ну, назовите это духовной работой, я могу сказать, что это работа души и мозга. Что такое душа – пока не объяснили нам, но и сказать, что её нет, нельзя. Так что знаете что: театр и вообще драматическое искусство – мы о нём говорим, оно в кино проявляется – это чудо. Алёша Серебряков, наш ученик и выпускник, иногда меня спрашивал: «Авангард Николаевич, а почему вы меня не называете в числе своих учеников в своих интервью?» Я говорю: «Лёшенька, потому что ты учился на курсе, которым руководил Олег Павлович Табаков, ты – его ученик». «Но вы же там тоже были?» Я говорю: «Я был, но всё-таки ты его ученик». Это наши всё выпускники, и мы с Табаковым счастливые люди, потому что нам всегда радостно смотреть на работы своих учеников. Нам не то что не стыдно – нам за себя бывает стыдно иной раз – а вот за учеников радостно, потому что мы видим, что они работают «пупком», то есть своими нервами, своим личным опытом, личным своим, интимным опытом, который они вносят в роль и таким образом оживляют эти роли. И поэтому мы счастливые такие преподаватели, которым повезло с учениками.

Михаил Козырев: Скажите, а вот ученики семидесятых, восьмидесятых, девяностых, нулевых – они как-то отличаются поколенчески?

Авангард Леонтьев: Да, они отличаются. К сожалению. Ребятам, чем они моложе сейчас, они очень мало знают, они полагаются на компьютер: что в любой момент любое неизвестное явление или слово им станет объяснённым, нажатием кнопки. Что справедливо, но: они это не запоминают, потому что зачем? Они каждый раз могут нажать на кнопку. В результате у них связи не возникает между одной кнопкой и другой, понимаете? А вообще-то, в связях работа мозга – именно в этих связях, это же питает, развивает интеллект, мышление, и это надо стимулировать. А они становятся рабами какой-то копилки знаний автоматизированной, электронной – очень удобной, как справочник – но, в общем, они рискуют остаться дурачками, детьми, не развиться. Мне кажется, есть такая опасность. Они не понимают, как это объяснить, им трудно.

Михаил Козырев: Вы пытались как-то наладить эти причинно-следственные связи?

Авангард Леонтьев: Я не преподаю уже много лет – страшно сказать, пятнадцать не преподаю – и поэтому не несу ответственности.

Фёкла Толстая: А почему перестали преподавать?

Авангард Леонтьев: В результате интриг коллег. Понятно?

Фёкла Толстая: Понятно. Так понятно, что и спрашивать дальше не нужно. Понятно.

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, такой вот ещё очень общий вопрос: вот что самое главное в вас от мамы, а что самое главное в вас – от отца?

Авангард Леонтьев: От обоих – эмоциональность. Они, значит, смотря телевизор, плакали очень часто, и мне, дураку, было как-то неловко: я был молодой ещё, ну что они такие сентиментальные? Хотя я ещё не знал этого слова. Отец плакал всегда, когда ему что-то нравилось: если он пытался сказать о том, что ему нравилось, он сначала плакал.

Фёкла Толстая: Это вообще люди старшего поколения совершенно по-другому к этому относились.

Авангард Леонтьев: И вот такая эмоциональность – они подходили очень друг другу. И, наверное, это в какой-то степени мне передалось, в моей профессии эмоциональность – это очень важно. Ну, наверное, от папы драматические какие-то гены, гены для работы на сцене передались. А от мамы... Понимаете, я не могу украсть, никто неня никогда не заставит украсть, под дулом пистолета в том числе. Я абсолютно принципиальный человек – это мама во мне заложила. Мама хотела, чтобы порядочными людьми были её дети, и делать что-то непорядочное – это значит маму подводить. Так не хотелось маму подвести! Когда я поздно приходил в студенческие годы, мама говорила: «Я знаю, что мой сын ничего плохого не сделает».

Фёкла Толстая: Какая замечательная формулировка: после этого ничего нельзя сделать плохого. А вот вопрос, собственно, который наши слушатели уже знают. Как вам кажется, когда труднее или когда легче было расти, становиться личностью?

Авангард Леонтьев: Я думаю, что теперь, в наше время, труднее, потому что оно циничнее. И вы знаете, почему ещё? Культурный уровень упал, мы одичали и продолжаем этот процесс. В советское время ещё были живы недобитые и оставленные люди дореволюционного времени, которые были хорошо выучены, были очень культурны.

Михаил Козырев: Вы имеете в виду аристократию или просто хорошо образованных?

Авангард Леонтьев: Нет, ну дворян же почти истребили... Значит, замаскированные дворяне.

Фёкла Толстая: Люди с образованием просто, даже гимназическим.

Авангард Леонтьев: С образованием люди, понимаете, разночинцы – а гимназия какое давала образование! И поэтому образованному человеку легче понять, на что надо ориентироваться, а чего стоит избегать, к чему стоит присоединяться, что стоит поддерживать, а что, хотя бы молчаливым несогласием, не поддержать. Не все – герои, которые могут бороться открыто, но не принять участие в чем-то постыдном – это решение каждого человека. И, мне кажется, сейчас ничего нет такого – пока что ещё – что могло бы заставить человека принять решение, с которым он не согласен и не хотел бы принимать, понимаете? Ну, прошли те сталинские времена, о которых мы сегодня говорили много. И человек более свободен, несмотря ни на что! И поэтому быть человеком постараться надо: это не громкие слова, надо постараться. Потому что надо, чтобы дети тебя не стеснялись и тебя не жалели. Чтобы они легко тебя вспоминали – вот всем, я думаю, детям надо это: чтобы родителей можно было вспоминать добрым словом и ни о чём не умалчивать, так сказать. Чтобы было комфортно вспоминать родителей – это очень важно. Я сейчас плохими словами говорю, неточными, но мысль такая: что всё-таки как-то надо оставаться человеком, вот несмотря ни на что. Я вчера думал об этом на спектакле театра «Современник», к шестидесятилетию поставленному молодёжью «Современника» – что спектакль об этом: надо оставаться человеком, ну несмотря ни на что, пытаться, пытаться! И кое-кому это удаётся.

Фёкла Толстая: Замечательно, что мы на такой серьёзной ноте, на такой важной мысли заканчиваем наш сегодняшний разговор.
GG2A6797.jpg
Михаил Козырев: Спасибо вам огромное, Авангард Николаевич, потому что очень хороший у нас получился разговор, и чувство после него какое-то очень светлое. Под каждым вашим словом этого финального резюме я готов безоговорочно подписаться и стараюсь именно так и жить.

Авангард Леонтьев: Спасибо.

Михаил Козырев: У нас в гостях был Авангард Леонтьев, это цикл программ «Отцы и дети».

Фёкла Толстая: Спасибо большое, не успели мы спросить Авангарда Николаевича, где можно сейчас вообще вас увидеть, но я думаю, что в спектаклях, которые идут на сцене Московского Художественного театра.

Авангард Леонтьев: Да, и Театра наций, и театра Табакова.

Фёкла Толстая: Ну вот, милости просим, и большое спасибо, что вы сегодня пришли к слушателям Серебряного дождя. Всего доброго.

Авангард Леонтьев: До свидания. Спасибо.
  • Е.Н
    Е.Н
    Щемящее интервью. Редки такие люди теперь.
    25.07.2016 15:50


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
18:00 - 19:00