Борис Мессерер о театре, родителях и бесконечной художественной работе

Выпуски программы «Отцы и дети» / 03 октября 2016

«Олег Ефремов был инициатором и патриотом театра переживания, в отличие от театра представления. Он шел от глубины актерской работы. По идее он был абсолютный МХАТовец, поклонник системы Станиславского. Только придавал этому современное ощущение жизни, темп, искренность переживания».

IMG_1483.jpg

Михаил Козырев: Уважаемые слушатели «Серебряного Дождя», очередной вечер из цикла наших передач «Отцы и дети»! В студии Фёкла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Я напоминаю, что программа «Отцы и дети» - это программа, в которую мы приглашаем гостей, которые нам интересны, которых мы очень уважаем и любим. Расспрашиваем их об их детстве, о родителях, об их взрослении. Потом перекидываем мостик на следующее поколение.

Михаил Козырев: Об эпохах!

Фекла Толстая: Об эпохах, да-да. И, таким образом, из каждой личной истории – самой по себе очень разной – складывается, как из мозаики, и история нашей страны.

Михаил Козырев: Мы с удовольствием представляем вам нашего сегодняшнего гостя, который любезно согласился подарить вам, уважаемые слушатели, этот вечер. Это театральный художник, сценограф, педагог – Борис Асафович Мессерер. Добрый вечер, Борис Асафович!

Борис Мессерер: Добрый вечер.

Фекла Толстая: Добрый вечер, Борис Асафович! Вы знаете, мы, разбираясь с удовольствием в истории Вашей большой, богатой, истории Вашей семьи, в которой так много людей имеют отношение к искусству, так много людей…

Михаил Козырев: Извини, пожалуйста. Я даже попросил Феклу нарисовать мне Ваше генеалогическое древо! Потому что некоторые моменты у меня не стыковались, нужно было картину представить.

Фекла Толстая: Ты думаешь, что я специалист по древам, да?

Михаил Козырев: Да, у тебя самой древо достаточное.

Фекла Толстая: Да, следите за руками. Но мы сейчас попросим Бориса Асафовича это сделать. Но, может быть, мы хотели начать, раз уж Вы - художник, с картинки, которую Вы бы нам представили в звуке. Я бы хотела попросить Вас вспомнить закулисье театра, где работал Ваш отец, закулисье Большого театра, где Вы, наверняка, бывали мальчиком очень много раз. Что это вообще? Как помнится Вам этот мир? Что там видится, какие там запахи, звуки? Что вообще там происходит глазами ребенка?

Борис Мессерер: Немножко вы идеализируете ситуацию, но, тем не менее, такой вопрос правомерен, конечно. Я много-то не бывал, конечно, в театре, но все-таки помню ощущение закулисья, было такое. Это причудливый мир, потому что из-за кулис видно действие на сцене всегда какое-то и реакция всех, кто управляет этим действием за кулисами. Помощник режиссера что-то говорит, актеры переговариваются между собой, прежде чем выйти на сцену. Кто-то команды дает выходить на сцену. Какие-то неожиданности подстерегают, потому что там темно, фонари, провода. Как-то раз, помню, упала огромная бухта канатов возле меня, мальчика, сверху такая колоссальная штука.

Михаил Козырев: Бухта – это что?

Борис Мессерер: Бухта – это моток такой. Опасно для жизни даже было это.

Фекла Толстая: В этот момент Ваш отец был на сцене?

Борис Мессерер: Нет, вы идеализируете. Он действительно был там танцовщиком знаменитым. Но идеализируете в том смысле, что я не обитал там, туда не пускают просто находиться на спектакле и прочее. Его триумф артистический я видел, действительно. Мы ходили в театр, много меня водили, на некоторые я сам ходил. И ощущения театральные – они очень сильные были, потому что семья, в общем, была театральной. Просто тут немножко идеализм такой присутствует, что вот «Семья, семья…». Мои мать и отец развелись в свое время, это было перед началом войны перед самым. Но воспоминания об эвакуации, о театре в Куйбышеве, куда был эвакуирован Большой театр, присутствуют у меня. Еще мои театральные воспоминания по семейной линии, действительно, связаны с именем Майи Плисецкой, которая была двоюродной сестрой. Чтобы объяснить более подробно – семья, действительно, большая, и она все ширится-ширится – сейчас трудно об этом говорить, но, чтобы было понятно, родная сестра моего отца – Рахиль – была материю Майи Плисецкой. Отец ее – Михаил Эммануилович Плисецкий – был объявлен врагом народа, расстрелян. И он, конечно, не увидел никогда того чуда света, которое он произвел для жизни. 

Еще одна сестра – а их много было, родственников, - Суламифь, тоже известная очень танцовщица, которая в свое время осталась на Востоке, в Японии. Это все отдельные истории такие.

Фекла Толстая: Ну вот если мы пойдем по этим дорогам…

Михаил Козырев: Поэтапно – потому что есть вопросы.

Фекла Толстая: Да-да, вот вместо разветвления этих дорог хочется развернуться и узнать о личности Вашего деда, то есть отца всех этих знаменитых детей, которых Вы уже назвали, который был врачом, правильно, да? Что это была за семья с большим количеством детей?

Борис Мессерер: Семья была. Он был зубной врач, он в Москве практиковал, но это совсем давно уже, это я не помню и не знаю ничего. А семья вся жила на Сретенке, в доме угловом, он и сейчас есть – на пересечении с бульваром. Я этого ничего не помню абсолютно. Я знал его немного. Он был простой добропорядочный доктор, занимался зубными делами.

Фекла Толстая: Тогда называли часто «зубодеры»!

Борис Мессерер: Как угодно: дантист, как хотите. Но он был такой бескорыстный человек. Там висело объявление «Солдатам, студентам бесплатно» и так далее. Это, скорее, по рассказам. Я сам живых ощущений от этого не имею.

Михаил Козырев: А как получилось, что у такого простого скромного врача получились вдруг…?

Борис Мессерер: Правильный вопрос, по делу очень. Это, действительно, феномен такой времени. Скорее. Это было без времени: это же совпадало с первыми годами Революциии с таким неустойчивым общественным климатом времени того. Потому что мой отец, его путь пролегал таким образом, что он был молодой человек с определенно спортивным, будем так говорить, уклоном: гимнастикой он занимался и в футбол даже играл, в разные виды. А Салами занималась плаванием, была чемпионкой СССР по плаванию на короткие дистанции неоднократно. И вот он попал в Большой театр и увидел когда-то балет (на галерку случайно купил билет). Его заворожил мир танца, и он ребенком (16 лет) стал узнавать, где можно научиться.

Михаил Козырев: В 16 лет начинать балет? Сложно представить.

Фекла Толстая: По нынешним временам невозможно.

Борис Мессерер: Невозможно. Это действительно объективно, вы говорите совершенно правильно. И, тем не менее, это было так. Он пошел сначала в частную школу, а потом, очень быстро все освоив, поступил в конце своего 16-ого года жизни в хореографическое училище Большого театра, его приняли. И он стал делать успехи и в 18 лет закончил, пройдя за 2 года всю ту школу, которую полагается пройти с 8 лет.

Михаил Козырев: Такую школу-экстерн-то ведь не освоишь просто так.

Борис Мессерер: Он был способный очень человек к танцу, к спорту.

Фекла Толстая: Но при этом еще, прошу прощения, это 19, 20, 21-е годы?

Борис Мессерер: Да-да, эти годы.

Фекла Толстая: Несмотря на Революцию, вся эта система образования в Большом театре сохранялась?

Борис Мессерер: Это была такая удивительная заводь. Я тоже задавался этим вопросом, и многие задавались. Это одно из чудес советской власти, что было решено сохранить и Большой театр, и вот это причудливое, совершенно не коммунистическое искусство балета, которое всегда таило в себе покровительство всякой знати, императора и общества того времени, при этом, дореволюционного. И этот чудо-цветок балета вырос на этой ужасной почве времени, голода, репрессий и так далее. Он каким-то чудом сохранился. Это чудо: и для вас чудо, и для меня чудо. И тогда не упразднялось образование это балетное, хотя было много частных студий. Сейчас это снова звучит реальностью «частные студии» - а тогда я с интересом думал: “Какие частные студии? Как это может быть?”.

Михаил Козырев: Негосударственные машины.

Борис Мессерер:  Да-да. Я тоже прислушивался к этому с удивлением. И вот он учился в одной из таких студий, а потом он перебрался в хореографическое училище, его закончил и стал солистом Большого театра. Он делал огромные успехи, очень быстро проходил все стадии балетного знаменитого актера.

Фекла Толстая: Какие партии он танцевал?

Борис Мессерер: Я не думаю, что надо так подробно сейчас об этом говорить. Он танцевал партии классического репертуара (такие как принц в “Лебедином озере”), причем танцевал с удивительно благородной манерой, потому что, уж если мы углубились в хореографическое искусство, так неожиданно погрузились в него, то, вообще говоря, существует ленинградская школа, петербургская школа. А он так органично воспринимал всю эту науку, что он танцевал в благородной манере, даже аристократической, будучи никаким образом не аристократом. И в дальнейшем он стал педагогом – обычный путь любого артиста.

Михаил Козырев: Вы говорили, что были свидетелем его триумфа на сцене из зала. Это как раз какая партия была?

Борис Мессерер: Это такое, как «Лебединое озеро» все. Но были и характерные партии, острохарактерные, связанные с прыжками безумными. Такая партия была Нурали (в “Бахчисарайском фонтане” начальник Нурали), это постановка была танцев Голейзовского замечательного, Касьяна Ярославовича, которого я знал очень хорошо, когда был мальчиком. Они существовали до последнего номера «Бахчисарайского фонтана» - удивительной постановки Голейзовского, там были сумасшедшие прыжки. Другие балеты – «Саламбо»: он танцевал с огромной экспрессией. И потом был еще такой балет «Красный мак» Глиэра, там две партии он изображал. Тоже очень эффектно он в этих партиях выглядел и в прыжковых, и в темпераментных. И вот это сочетание характерного танца и классического – это далеко не всем Бог дал. И он был очень выразителен в этих партиях.

Фекла Толстая: Извините, что перебиваю. Если потом вспоминать, как Майя Михайловна Плисецкая…

Михаил Козырев: …взрывала общепринятую хореографию.

Фекла Толстая: И совершенно новую хореографию «приносила» на сцену Большого театра, но уже спустя какое-то время. Это какая-то традиция Вашей семьи. Я хотела еще про Мейерхольда в связи с этим спросить. Ваш отец сотрудничал с Мейерхольдом. Что это было и что они вместе делали?

Борис Мессерер: Понимаете, сейчас это все надо все время комментировать. Будучи молодым одаренным танцовщиком – а молодые танцовщики это разносторонние люди, вы знаете (на сегодняшний день такой человек Барышником, таким человеком был Нуриев и многие другие артисты). И мой отец тоже был таким: он тяготел к новациям, к авангарду. Вся молодежь тяготеет к авангарду, и он тоже тяготел к авангарду.И когда ставил свои номера, он ни от кого не зависел. Но когда возник театр Мейерхольда, он, конечно, был увлечен безумно театром Мейерхольда. Я точно не знаю, как он познакомился с Мейерхольдом, но его фамилия была настолько на слуху, ведь век балетного актера очень короткий. Сейчас любой, наверное, человек знает Мишу Барышникова – не может просто не знать, потому что прославился во времени. Потом это уходит, естественно.

И вот он сблизился с Мейерхольдом и ставил танцы во многих очень спектаклях – «Горе уму», многие, целый ряд спектаклей. Он был близок с ним, Мейерхольд даже планировал делать спектакль балетный с ним и так далее. То есть он соответствовал новациям Мейерхольда.

Михаил Козырев: То есть это ощущение духа времени?

Борис Мессерер: Это ощущение авангарда, ощущение необходимости новой формы.

Михаил Козырев: Я хотел еще такой нюанс уточнить. Люди, преданные балету и делающие балет основным делом жизни, как правило, очень настойчиво просят своих детей продолжить. У нас Илзе Лиепа была в гостях, и она рассказывала про это все.
IMG_1554.jpg

Борис Мессерер: Да-да, абсолютно верно вы ставите вопрос. Просто мы слишком, как мне кажется, углубились в тему балета, но не важно. Вот вы задали вопрос, как у простого врача могла быть такая семья. Поразительно. Он сразу имел успех, мгновенно за ним последовала Суламифь – сестра отца – которая тоже ушла из спорта и добилась выдающихся успехов очень быстро. А потом уже все родственники решили, что это «золотое дно».

Фекла Толстая: То есть Ваш отец был первый, кто обратил внимание на балетную школу. И дальше, соответственно, Суламифь стала танцевать, а сестра Елизавета?

Борис Мессерер: А это уже драматическая. Мы можем проследить только лишь немногих. Дальше возникло имя Майи Плисецкой – мне это даже ближе. Потому что она была старше меня на 8 лет, но я хорошо помню начало ее. Это было, действительно, связано с семьей, с понятием семьи. Они не были между собой так уже близки. Это сложно все рассказать. Был момент, когда арестовали Михаила Эммануиловича Плисецкого, дети были в Большом театре, Майя и Алик, Александр, ее брат, его нет сейчас.  И родственники стояли у выходов из Большого театра, чтобы дети не попали домой во время обыска.

Фекла Толстая: Это 38 год, да?

Борис Мессерер: Да. Потому что когда были обыски, то детей просто брали  обезличивали, их отправляли в детские дома и давали другие фамилии. Так у Васи Аксенова пропал брат, он был обезличен, потому что они считали, что нельзя воспитывать детей врагов народа. И вот так Рахиль арестовали вслед за Плисецким, ее арестовали как жену врага народа.

Но вот Плисецкая, о которой мы сейчас с вами говорим, она всегда меня интересовала, ее образ. И я мальчиком тоже приходил в дом, где она жила. Они жили сразу за Большим театром, трехэтажный дом, сейчас там декорации хранятся, он цел. Там была большая коммунальная квартира, перенаселенная, как всегда. И вот я мальчиком приходил туда, шел по этому коридору, где были запахи кухни, готовящейся еды, очереди были.

Фекла Толстая: Это квартира Плисецкий до ареста?

Борис Мессерер: Нет, это после ссылки, после возвращения уже. Тут без конца можно рассказывать.

Фекла Толстая: Давайте остановимся на этой квартире, а потом про судьбу Майи Михайловны отдельно просто. 

Михаил Козырев: Про квартиру можно еще чуть-чуть?

Борис Мессерер: Да, квартира была замечательная. Все довольно дружно жили, там было 11 семей или больше. Огромная квартира, там всегда была очередь и в туалет, и к конфоркам, была одна плита на всех. Столы стояли, у каждого свой стол, но плита была одна. Такая же очередь была в ванной и к телефону. Коммунальный телефон висел.

Фекла Толстая: Телефон был какой-нибудь пятизначный?

Борис Мессерер: Да, я помню, как я сам говорил «Девушка, соедините, пожалуйста». И когда я приходил в эту квартиру, я дружил с Александром, это брат Майи Плисецкой. Мы с ним шли на какой-нибудь спектакль Майи. Получали билет такой – входной только. И я помню, как я смотрел ранние спектакли, я помню все ранние спектакли замечательные. В ложе, сзади всех, вытянув шею, я стоял на цыпочках и смотрел, как она танцевала, и помню все ее партии, как она танцевала даже 3 лебедя. Не сольные партии еще. Потом уже партии – такие как Мирта, повелительница дриад. Дальше пошли сольные партии. Она станцевала первый раз «Лебединое озеро».

Фекла Толстая: Я хотела спросить о семейной составляющей. Насколько Майя Михайловна пользовалась уроками Вашего отца и своей тети? Семейная педагогика здесь присутствовала?

Борис Мессерер: Присутствовала огромная. Потому что она жила с Суламифь вместе. Наша семья – отец мой и мать тогда еще были вместе – взяли Алика к себе после ареста родителей. Ну, тут много интересного вообще намешано. Семейная педагогика была огромной, потому что отец, есть и снимки такие, где он 14-летнюю Майю гладит по голове и прочее. Есть и ее письма к матери, где она восхищается его танцем. И такое было замечательное письмо, наивное, детское совершенно. Она занималась потом 40 лет в его классе. У него был класс большой, где все солисты давились буквально. Они все одновременно поворачивались, одновременно вытягивали ногу, вбок руку, чтобы не задеть соседа. Имел огромную популярность этот класс.

И она прошла эту школу. И всю жизнь занимайся у него, написала замечательные строчки о его педагогике.

Фекла Толстая: Мы говорим с Борисом Асафович Мессерером, и сейчас БориАсафовичвоспоминаниями нас перенес в учебные классы Большого театра, где отец нашего сегодняшнего гостя – Асаф Мессерер – вел классы, и в них занималась в частности и двоюродная сестра Бориса Асафовича, Майя Михайловна Плисецкая.

Михаил Козырев: Мы сейчас вернемся к вам через пару минут, пожалуйста, никуда не уходите, у нас такой волшебный вечер, это программа «Отцы и дети».

Михаил Козырев: Еще раз добрый вечер всем тем, кто только присоединился к эфиру «Серебряного дождя», это очередная программа из цикла «Отцы и дети». У нас в гостях Борис Асафович Мессерер. Борис Асафович вот мы упомянули, Вы рассказали об этом моменте, когда детей вылавливали у выхода из Большого театра, чтобы они не пошли домой в тот момент, когда арестовывали их отца. Вы можете рассказать судьбу этой семьи? Что произошло с отцом, что произошло с матерью?

Фекла Толстая: Надо напомнить только нашим слушателям, что речь идет о семье родной сестры Вашего отца.

Борис Мессерер: Очень любопытно сложилось это все. Когда через 3 месяца после ареста Михаила Эммануиловича Плисецкого арестовали Рахиль Михайловну, у нее был грудной ребенок трехмесячный – Азарий, который сейчас тоже знаменитый человек.

Фекла Толстая: Знаменитый хореограф.

Борис Мессерер: Понимаю, что слушателям сложно все это воспринимать сразу. Но что делать? И вот она ехала в теплушке, как и все арестованные, с грудным ребенком. И где-то на полустанке она хотела дать знать родным, где она находится. Спичкой обгорелой на обрывке бумаги написала, что меня везут в лагерь в Акмолинск.

Фекла Толстая: Акмолинский лагерь женизменников Родины (А.Л.Ж.И.Р.).

Борис Мессерер: Да. Туда они ехали. Она увидела глазами, как на путях работали какие-то женщины в платках, замотанные, и одна из них кивнула ей, когда она из окна теплушки выбрасывала эту записку. И-таки передали записку. То есть это такой треугольный конверт был сложенный из бумаги. И вот как-то добралось это. И Майя пишет об этом тоже и восхищается поступком людей, которые передали эту записку, потому что тогда это чревато было опасностью большой. И вот она жила с сыном, с мальчиком Азарием в лагере. Но родственники старались помочь как-то, потому что случай все-таки редкий: с грудным ребенком арестовали. И вот они ходили по замминистрам – таким как Ягода. Нет, тогда были такие как Еромолов, Енукидзе. Такие фигуры. И просили перенести на вольное поселение кормящую мать. И такое разрешение дали – она поселилась в Чимкенте. И потом перед войной все-таки удалось получить разрешение на жизнь в Москве. И перед самой войной она вернулась. Ту смешная деталь такая. Была такая ситуация, когда Нурсултан Назарбаев устроил встречу, все-таки видите, как там относятся замечательным образом к тем, кто был в этом Акмолинском лагере, кто уцелел. Не так давно, года 2 назад это было. И вот они выписывали людей, щедро оплачивали поездку – а Азарию из Женевы оплатили билет в Астану. Он приехал туда, и там была эта встреча. Он был самый молодой на этой встрече.

Фекла Толстая: Потому что он трехмесячным был. 

Борис Мессерер: И его никто не помнит. Так, по спискам просто позвали. И Назарбаев его спрашивает: «Как Вы там сидели в лагере, расскажите». Он ответил: «Я не сидел, я лежал».

Фекла Толстая: Простите, что я позволяю себе оценку. Но, мне кажется, с одной стороны, хорошо, что он не помнит это время. КГБ недавно, после акции Петра Павленского, стало говорить о том, что двери КГБ и здание КГБ имеют особую культурную ценность, на основании того, какое количество деятелей культуры сидело в подвалах Лубянки. Это одновременно и дар памяти, и одновременно какое-то безумие. Как это воспринималось в Вашей семье?

Борис Мессерер: C ужасом.

Фекла Толстая: При этом, число людей вокруг арестованных вообще в конце 30-ых годов было достаточно большим.

Борис Мессерер: Огромное количество, конечно, огромное.

Михаил Козырев: Ваш отец был в Кремле, и даже была история, что Сталин поднял за его здоровье тост.

Борис Мессерер: Ну да, что-то подобное было. Поскольку он был знаменитый человек, танцовщик знаменитый, приглашали его. Он танцевал еще с Лепешинской Ольгой Васильевной. Это легенда. Он говорил, что Сталин сказал такую фразу, что «Если она – стрекоза, то Вы – орлик». Орлик – это орел такой маленький. Вот такая фраза.

Михаил Козырев: А это знакомство каким-то образом могло помочь?

Борис Мессерер: Нет, не могло. Наоборот. Могло только навредить. И какое это знакомство? Это не знакомство, а судьба артиста.

Фекла Толстая: Вот эти времена сталинские страшные. Насколько для людей театра это было опасно? Все-таки Михаил Плисецкий совсем другими вещами занимался, к искусству не имел никакого отношения, был как раз таким государственным чиновником очень высокопоставленным.

Борис Мессерер: Нет-нет. Он работал на Шпицбергене, как ни странно. И был заведующий – как же это? – Главуголь Северной Арктики. Как-то так это называлось. Он был скромный такой, ну, чиновник будем говорить, да.

Фекла Толстая: Для людей театра это время было достаточно опасным?

Борис Мессерер: Оно было для всех опасным чрезвычайно. Много судеб ужасных связано было с этим. Тут трудно сказать. Но, может быть, все-таки Большой театра как-то старались обойти стороной, чтобы не разрушить все совсем. Потому что некому было танцевать, петь. Власть заботилась всегда, чтобы развлекать публику. «Хлеба и зрелищ» - это всегда было.

Михаил Козырев: Я еще хотел попросить Вас, чтобы Вы вспомнили маму Вашу.

Борис Мессерер: Такой эпизод могу рассказать про Плисецкую. Она заходила уже – она старше была на несколько лет – домой, мы жили в доме Артистов тогда, брала нас маленький – меня и Алика – укутанных безумно, потому-то боялись простуды, в театр Центральный, который был на Пушкинской площади, на углу он стоял, где сейчас торговый центр.

Фекла Толстая: Там, где была пирамида снесенная?

Борис Мессерер: Да-да, в этом месте был кинотеатр «Центральный», очень популярный в Москве. Там шел фильм «Большой вальс». Зрители и мы, дети. Я это плохо помню, а Майя подробно об этом пишет. Мир этого фильма, и как заворожено его смотрели несметное число раз. Он шел долго очень, и люди ходили без конца, в каком-то гипнотическом состоянии. И Майя тоже смотрела его больше 20 раз. И нас туда она водила, и мы все смотрели с упоением этот фильм. Уже там раскутанные дети, потом снова она нас закутывала. Выходили на улицу, а там была жестокая действительность. А Майя пишет о том, что ее таким великим идеалов служила Милица Корьюс, звезда, которая снималась в «Большом вальсе», потом было суждено устроить им встречу. Майя уже было во славе, а Милицу уже почти никто не помнил. Но она бросилась к Майе, та ей рассказала про свои восторги, как она воспринимала ее на экране. Это была любопытная очень встреча.

Фекла Толстая: Да, вот я сейчас смотрю, что «Большой вальс» - американская картина 1938 года. То есть Майе Михайловне 13 лет.

Борис Мессерер: Да.

Фекла Толстая: Я тут же подумала о другой параллели между американским кино и Вашей мамой. Можно ли попросить Вас рассказать о Вашей маме?

Борис Мессерер: Темы огромные, трудно. Ну, первое, что я могу сказать, она была красавица. С огромными глазами, но нос с горбинкой. Это красота изысканная такая, аристократическая как раз. Но в кино у нее был ограниченный диапазон возможностей.  Потому что, скажем, Любовь Петровна Орлова подходила внешностью для нашего отечественного кино: она была простой внешности, очень красивой, замечательной актрисой. Но вот маме трудно было существовать в этом кино. Она, конечно, актрисой не стала такой крупной. Она просто красавица была.

Фекла Толстая: А как она попала все-таки в кино?

Борис Мессерер: Она училась, она пошла в студию Завадского, ей было 17 лет. Она некоторых актеров знала – Тарасова Константина и прочих. Потом просто где-то ее увидел режиссер Барнет на каком-то студенческом капустнике, я уже не помню, и предложил ей сняться в маленькой роли. А потом пошло. В нее был влюблен платонически – еще до моего отца – Пудовкин Всеволод Илларионович. Он написал ей огромное количество писем,  которые были, и сейчас я частично их публикую в своей книжке тоже. Я их называю “Письма не о любви”, потому что он был женат, он предложить маме какую-то совместную семейную жизнь, не знаю, как сказать. И он был страстно увлечен письмами, вот такая пачка писем его, мельчайшим почерком написаны, почти невозможно прочесть.

Фекла Толстая: Там что-то интересное или только признания в любви?

Борис Мессерер: Наоборот, нет признаний в любви. Это о жизни, о съемках фильмов, о пребывании в Монголии.

Фекла Толстая: То есть, это замечательное свидетельство истории кино. Это как дневник Пудовкина, только имеющий адресата.
IMG_1558.jpg

Борис Мессерер: Да-да.

Михаил Козырев: У нас в студии сегодня гость очередной программы «Отцы и дети» - Борис Асафович Мессерер. Мы остановились на том, как его маме писал письма знаменитый Всеволод Пудовкин. Сейчас продолжим, оставайтесь, пожалуйста, с нами.

Михаил Козырев: Это программа «Отцы и дети», которую ведем мы с Феклой Толстой. Итак, Борис Асафович Мессерер. Ей не удалось сняться у Пудовкина?

Фекла Толстая: Я просто напоминаю нашим слушателям, что сейчас мы расспрашиваем Бориса Асафовича о маме, актрисе театра немого кино, Анель Судакевич. Мы в том периоде, когда еще не поженились Ваши родители. Это какие годы? Середина 20-ых?

Борис Мессерер: Да, она ушла из кино уже в момент моего рождения – уже в 33-ем ушла из кино. И потом она не перешла в звуковое кино.

Фекла Толстая: Как и многие артисты немого кино.

Борис Мессерер: Очень многие. Чарли Чаплин, он признавал только немое кино.

Фекла Толстая: Это была целая трагедия, что происходило с его фильмами, после появления звука. Что это были за фильмы, как вообще мама вспоминала, что происходило на съемочной площадке тогда?

Борис Мессерер: Она иронически вспоминала. С иронией. Потому что она мало того, что играет красавиц, не было такого проживания на сцене, как сейчас себе представляют. Было такое примитивное кино. Но много фильмов. Как раз у Пудовкина «Потомок Чингисхана». Разные фильмы были. «Трубная площадь», «Победа женщины».

Михаил Козырев: Надо объяснить еще нашим слушателям, что фильмы эти демонстрировались в театрах, кинотеатрах в сопровождении тапера. Звуковой дорожки не было, нужно было, ориентируясь на события на экране, ухватывать определенные темы, создавать настроение и так далее. В определенном смысле каждый показ фильма был уникален и отличался от другого, потому что тапер мог играть свою уникальную звуковую дорожку.

Борис Мессерер: К чести моей мамы следует сказать, что она ни минуты не оставалась в растерянности, то есть она была, но она сразу нашла выход – начала заниматься театром и костюмом моды. Хороший вкус у нее был. Она очень быстро стала известным художником по костюмам в доме модели Московском, она заведовала этим домом.

Фекла Толстая: Она руководила этим Домом на Кузнецком?

Борис Мессерер: Он был не на Кузнецком, он был на Сретенке. Потом он переехал.

Фекла Толстая: А как познакомились Ваши родители? Извините, что я отматываю назад.

Борис Мессерер: Это путано, тут очень много интересного. Основной их роман протекал в Хосте, 29-ый год, на отдыхе, где была группа артистов балета. Туда приехал Маяковский. Это очень интересные страницы их дружбы, но она была короткой. С кругом друзей Маяковского я вот как раз взрослел. Сейчас расскажу. И когда приехал Маяковский, такие яркие страницы остались, фотографий несколько, сейчас я их буду в своей книжке публиковать. А Маяковский в то время ухаживал за Вероникой Витольдовной Полонской.

Фекла Толстая: Знаменитой актрисой.

Борис Мессерер: Да, знаменитой актрисой, женой Яншина. Ну и она – как это выразиться более художественно? – ему морочила голову. Потому что он приходил на пляж, очень смешной, в шляпе (это есть на фотографии), в пиджаке, в шнурованных ботинках. Он не умел загорать, отдыхать, сидел в шляпе. Ну, пиджак снимал, но в ботинках сидел на пляже на гальке. И ждал, пока она уплывала куда-то вдаль, неизвестно на какой пляж. Ну, это уже свои переживания. С моим молодым тогда отцом они сдружились и сказали: «Пойдемте к Вам пить вино!».

Михаил Козырев: Можно я сделаю паузу? Очень не хочется в такой момент.

Фекла Толстая: Мы сейчас продолжим этот рассказ. Оставляем главных героев – Маяковского, молодого отца нашего героя Асафа Мессерера и Анель Судакевич на пляже в Хосте. У нас в гостях Борис Асафович Мессерер. 

Михаил Козырев: Добро пожаловать на волну «Серебряного Дождя», это передача из нашего цикла «Отцы и дети», у нас в гостях – театральный художник - Борис Асафович Мессерер, вся жизнь которого и жизнь его семьи является каким-то калейдоскопом, мозаикой великих явлений отечественной культуры. В данный момент мы находимся на пляже в Хосте, где Асаф Мессерер сидит на берегу вместе с Владимиром Маяковским, который не снимает шляпу, только пиджак скинул, сидит в больших ботинках на жаре, поворачивается к отцу нашего героя и говорит: «Пойдемте к Вам вино пить!».

Фекла Толстая: Это Вы начали отвечать на вопрос, как познакомились Вши родители.

Борис Мессерер: Вот там и познакомились. Они познакомились там в Хосте. И все это тоже в документальных фотографиях того времени, любопытно весьма. Что про Маяковского? Он производил на них большое впечатление очень, своим опытом. Он, конечно, тоже увлекался и моей мамой, и сестрой моей мамы – Софьей Судакевич.

Михаил Козырев: Очень увлекающийся.

Борис Мессерер: Увлекающийся, да. Он говорил смешную фразу: «Анель, если у Вас глаза в мировом масштабе, то у Софьи – в советском. А я предпочитаю советское больше.

Фекла Толстая: Если при этом думать, что это 29-ый год, то вся история воспринимается, конечно, совершенно по-другому. Если помнить, что в следующем году он уже застрелился.

Борис Мессерер: Ну и вот он предложил поехать с ним на выступление, по городам по южным – в Гаграх были, еще где-то, в Сочи. И есть такая фотография, как они сидят в такой огромной машине, и Софья, и Анель. И Асаф Мессерер. В машине с большими фарами, как Rolls Royce того времени. Очень смешная фотография. И в воспоминаниях тоже он пишет, что он шутил и купил Анель Судакевич пачку фотографий, и, когда они ехали, он останавливался и вручал всем туристам, прохожим эту фотографию. Вот так валял дурака немножко.

Фекла Толстая: Это вот то, что еще до советского времени дожило – идея продавать открытки с портретами звезд экрана.

Михаил Козырев: Это такая версия флаеров. То есть он был таким промоутером практически Вашей мамы.

Борис Мессерер: Красавица – это действует на воображение бедного поэта любого.

Фекла Толстая: Насколько еще, в связи с этим возникает вопрос, смешение этих жанров, видов искусства, которое тоже и вашей семье было: живопись, литература и танец. Насколько Ваш отец и Ваша мама были в контексте всего художественного мира? Насколько они знали литературу?

Борис Мессерер: Они были весьма начитанными людьми. И главное весь круг знакомых моего детства был замечателен. Я сказал о том, что они дружили с кругом друзей Маяковского тоже, так вышло.

Фекла Толстая: Это кто?
IMG_1579.jpg

Борис Мессерер: Круг друзей Маяковского – начиная с самой Лилии Брик, продолжая такими людьми как Лев Александрович. Малоизвестный человек, очень мне запомнившийся по ходу жизни. Работал на Мосфильме в такой должности невысокой, он заведовал звуковым оформлением фильмов в техническом исполнении в основном. Он был элегантный, лысый, всегда подтянутый, с галстуком и в таким ботинках – «корочки с разговорами», как говорили тогда.  Но в силу своей профессии, оставаясь в тени крупных людей, неподвергся репрессиям. Он фигурирует во все письмах Лилии Юрьевны Брик к Маяковскому. Всегда присутствует Левочка, Лев, Лешик, Лева и так далее. Он был другом и Лилии Юрьевны ближайшим.

Был милейший господин, очень просвещенный, все знавший – Арнольд Григорьевич, работал в цирке. Был ближайшим другом Маяковского, с которым они играли без конца.  Маяковский был азартен – и не только на ипподроме они играли – играли в любую секунду: какой номер на денежной купюре, четная/нечетная. Все на деньги - и тут же расплачивались мгновенно.

Как ни странно, поскольку я в связи с этим в детстве очень увлекался творчеством Маяковского и буквально болел его поэзией (в основном ранней, но это не имеет значения, он очень одаренный человек). Сейчас я начал книжку замечательно написанную про Маяковского. И я помню поэма Маяковского “Осеева” начинается, где огромный абзац есть про Арнольда. «А лучше всех его знал Арнольд». И там идет абзац, как они оба – один высок и другой высок – шлепали босиком по морю и обсуждали все, что Арнольд был похож на Тореадора – сухой, высокий. И я помню Арнольда – он тоже бывал у нас в доме – еще и по той причине, что он работал в цирке, а моя мама стала делать моду своего времени и, будучи крупным специалистом по моде, она работала в театре, а потом перешла в цирк. А ставил спектакли Арнольд. Поэтому есть фотография – ее тоже публикую – с ним. А к этому кругу друзей Маяковского примыкали крупнейшие режиссеры (тогда они были молодыми) нашего времени, такие как Валентин Николаевич Плучек и Юдкевич. Это были друзья нашего дома. Они сначала совместно ставили спектакли по Маяковскому, а потом по отдельности, потом разошлись как режиссеры.

Фекла Толстая: И это все довоенная история?

Борис Мессерер: Нет, это послевоенная. И вот они примыкали к тем людям, которых я назвал. Они общались с этим же кругом – с Юдкевичем и Плучеком тоже. Это был единый конгломерат людей, и все были заражены идеями Маяковского. Маяковский был знаменем эпохи. Он был знаком прогресса. Это была максимально допустимая мера в искусстве и формального поиска. Потому что сейчас все нивелировалось, сейчас другие ценности. «Клок» и «Баня» просто гремели как знак свободомыслия, как свобода слова, как допустимая, с точки зрения цензуры, смелость содержания и иронии. Это все очень любопытно стыковалась с творчеством Николая Робертовича Эрдмана. Потому что если Маяковский написал в 30-м году «Баню», то Эрдман первый закончил самоубийством. Это были вещи одного плана. Если мы сейчас будем углубляться в биографию Эрдмана, мы погибнем от количества сведений. Это была эпоха в драматургии.

Михаил Козырев: Можно я перейду к тому периоду, когда Вы учились в Архитектурном институте и Вашим педагогом был Дейнека.

Фекла Толстая: Я как-то невероятно ценю Дейнеку.

Борис Мессерер: Он очень достойный человек, очень достойный художник. Я могу комплименты ему сказать. Но на меня он не произвел впечатления. Он был завкафдрой рисунка, но я не могу сказать, что он уделял мне много времени как студенту.

Михаил Козырев: Насколько быстро Вы ощутили эти две Вселенные – Вселенная театральная Вашей мамы, Вселенная танцевальная Вашего отца – они сливались в Вас воедино, чтобы выбрать карьеру художника? Это быстрое решение?

Борис Мессерер: Я прошу прощения, вы благородно, но идеализируете ситуацию. То же все потом можно задним числом проследить, это слияние. В тот момент я просто хорошо рисовал и хотел быть художником. Но я не нашел в себе силы поступить в Суриковский институт тогда. Но я поступил в Архитектурный институт, что тоже было непросто. И уже созревал в Архитектурном институт как личность, продолжая желать рисовать. Хотя я хотел быть архитектором. Это же была эпоха, когда Хрущев сломал традицию.

Фекла Толстая: Это то, что называлось «сталинским ампиром».

Борис Мессерер: Вот я учился в это время как раз. Я поступил в 50-м году, Сталин был еще жив.

Фекла Толстая: Как Вы отнеслись к смерти Сталина?

Борис Мессерер: Ненавидели товарища Сталина, потому что понимали, что он чудовище, что он уничтожает людей. Все это обсуждалось подпольно, шепотом – что этого арестовали, того взяли. Cтрашное было время. Помню это очень хорошо, никакого идеализма у меня не было. Когда умер Сталин, никто не плакал. Я помню рассказ Солженицына, когда в лагерях сказали, что умер Сталин – шапки полетели вверх. Это кто-то пишет, что он идеалист и ничего не знал. Есть такой известный поэт, но не буду цитировать.

Фекла Толстая: Дома с родителями – вот Вы тогда школьник или молодой студент – был тогда контекст разговоров о политике?

Борис Мессерер: Был, но люди не понимали – даже самые умные и просвещенные – что происходит. Понимали, что курирует все Сталин. Но никто не понимал, к чему клонит. Все люди, которых арестовывали, говорили «Я не виноват», и действительно они не были виноваты. Все их знали – это были друзья, соседи, родственники. Но что происходит? Зачем это нужно? Не понимал ни один человек.

Фекла Толстая: «Если арестовали – значит, есть за что».

Борис Мессерер: Вот это Вы правильно сформулировали.

Михаил Козырев: 56-й год – встало ли что-нибудь на свои места? Стало понятно зачем это было?

Борис Мессерер: Нет, это стало понятно для народа после доклада Хрущева. Сталин умер в 53-м году 5 марта.

Михаил Козырев: 56-ой год – доклад Хрущева.

Борис Мессерер: Да, а потом, сразу буквально, он же был темный человек – необразованный – он разоблачил Сталина, это огромная его заслуга историческая. И, кроме того, а архитектуре у него был перелом: он понимал, что делают архитектуру неправильно с точки зрения денег. Борьба с излишествами началась. Это было страшно непрактично. Стоимость фасада составляла 30% от стоимости здания и так далее. Цифры были губительные.

Михаил Козырев: И так появилась концепция Хрущева.

Фекла Толстая: Еще до этого, если вспомнить писательский Дом, который был задуман как сталинский Дом, его не то что бы обобрали – просто отсутствие фасада: внутри как бы Сталин,  а снаружи просто кирпичная…

Борис Мессерер: Ну да, и никто не знал, что делать. Учили нас ренессансу. Мы тоже успели – сейчас смешно в таком разговоре это говорить – но мы все успели полюбить итальянский ренессанс. На всю жизнь. И сейчас я люблю.

Фекла Толстая: Так это же хорошо.

Борис Мессерер:Хорошо, но непрактично. Нельзя было реализовать никак. Были свои мастера, которые умели лепить плоские орнаменты, какие-то вазы. Это идеалистично все – красиво, но совершенно ничего общего с современной практикой не имеет. Начался слом внутри человека, студента. И педагог и наши не понимали, что надо делать. Убирали портики, все остальное оставляли. Это было без времени. Я любил архитектуру как искусство, но я хотел быть художником, не хотел зависеть от этих условий, которые диктует время.

Фекла Толстая: Как Вы вырулили не только с архитектуры, а вообще со своего сознания – Вы и Ваш кров?

Борис Мессерер: Просто работал. Бесконечной художественной работой – она просвещает. Я писал бесконечно – натюрморты, цветы, что угодно. Это постепенно все. Но стремление стать художником было еще в институте. Я понимал точку абсурда, которую таила в себе эта профессия. Я требовал, чтобы все приходили чуть ли не к 8 утра, и запыхавшиеся люди бегут от метро, высунув язык. Плюхаясь на место, они засыпали, потому что не могли выдержать. Потом начинали чертить что-то – обед начинался. А потом снова – спали. И вот этот бред присутствия изнурительного меня вообще тяготил. Я дал себе зарок, что я не буду так трудиться. И потом – не было во имя чего. Все были сбиты с толку.

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, о начале работы с Олегом Ефремовым. Что Вы в нем увидели, что он в Вас увидел?

Фекла Толстая: И понимали ли Вы, что делали?

Борис Мессерер:Идеи совпадали. Если спросить, чему был посвящен ранний «Современник» - он тоже был посвящен борьбе с  культом личности. Этому посвящены работы и Олега Ефремова, и Игоря Кваша – это мой ближайший друг. Он был очень заострен политически, он понимал абсурдность существования культа личности. И театр был посвящен этой проблеме.

Олег Ефремов был инициатором и патриотом театра переживания, в отличие от театра представления. Он шел от глубины актерской работы. По идее он был абсолютный МХАТовец, поклонник системы Станиславского. Только придавал этому современное ощущение жизни, темп, искренность переживания. Он постановочные эффекты н ценил, наверное. Это, скорее, Юрий Петрович – чем он меня в свое время покорил. И там был действенный театр. Он был такой, скорее, актер, чем режиссер по своему складу. Но это длинный разговор. 

Михаил Козырев: Мы сделаем паузу, и у нас останется еще полчаса, чтобы поговорить с Борисом Асафовичем Мессерером. Это программа «Отцы и дети». Спасибо за то, что слушаете, сейчас вернемся.

Михаил Козырев: Это программа «Отцы и дети». Радиостанция называется «Серебряный Дождь». В студии Борис Асафович Мессерер. С каким ощущением сегодня Вы смотрите теперь на эту эпоху «оттепели»? Почему она продолжалась так недолго? Это была такая яркая и мощная страница. У меня такое ощущение, что это был один из самых – если не самый – одухотворенных периодов для творчества. Почему все так закончилось?

Борис Мессерер: Ну, вы, наверное, все уже сформулировали. Это действительно был всплеск сознания, интеллигентов, да и народа. Это было пробуждение от вот этой спячки, в которую страна была погружена при жизни вождя народа товарища Сталина. Оно зрело всегда, но тогда произошло. Слово это придумал Илья Григорьевич Эренбург. И вся молодая плеяда поэтов, которая включилась в это время – начиная с Аксенова, провожая Беллой Ахмадулиной, Евтушенко, Окуджава – все они служили этому времени. Огромное количество имен, все писатели были захвачены этим процессом свободы мысли. Но это закончилось, потому что всегда власть была в растерянности. Я смешной анекдот расскажу. Вот когда после того, как Хрущев сделал свой исторический доклад, настолько расшаталась вся коммунистическая система устройства жизни, что, видимо, в верхах было решено не продолжать идеи, заложенные в этом докладе. Идеи были очень правильные.

Фекла Толстая: Возврат к ленинским принципам, прежде всего.

Борис Мессерер: Да. Было продекларировано – имя товарища Сталина не упоминать. Это было нелепо: не упоминали ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Был даже смешной случай: когда в театре Кукол уже долго не упоминали имя Сталина вообще, было собрание какое-то партийное, кто-то сказал «Сталин» и Гердт встал, маленький Гердт, с юмором сказал: «Сталин-Сталин, это такой маленький с усиками? Помню-помню». Я думал, это шутка, потому что это была смелая шутка. И закончился период «оттепели» – потому что все стало нельзя. И была цензура жесточайшая.

Фекла Толстая: Я еще хотела спросить про этот период «оттепели». Этот вопрос уже возникал, когда Вы говорили об общении Вашего отца с Маяковским. Вот этими кросс-культурными связями – конечно, нельзя такую лексику употреблять, если думать о Вашей семье, о том круге знакомых, который у Вас был, которые собирались в Вашей мастерской.   И это все уже вошло в историю культуры. Вот о том, как художники, поэты, - как это все напитывалось?

Борис Мессерер: Вы все уже сформулировали. Так и напитывались – одно от другого шло, напитывались этими идеями.

Фекла Толстая: Как это было? Это были какие-то обсуждения?
IMG_1463.jpg

Борис Мессерер: Это висело в воздухе. Просто мы на нашем коротком собеседовании не затронули главную для меня тему – это мое соотнесение с Беллой Ахмадулиной. После того, как наши жизненные пути совпали, в моей Мастерской на Поварской улице возник такой круг друзей, в который входили все перечисленные мной ранее люди. Все там встречались стихийно. Это не были какие-то продекларированные встречи, Просто мы сидели, выпивали. Здесь же был всегда наш друг Володя Высоцкий, очень близкий человек. И, конечно, Булат Окуджава. Тоже ближайшим был другом нашим с Беллой. И мы всегда говорили о этих вещах и, в первую очередь, о свободе – громко звучит – свободе слова. Скорее, это формулировалось, как бесконечное нежелание подвергаться цензурным изъятиям. И вот с годами это все зрело, это варево наших встреч, потому что к нам примыкало очень много людей в Мастерской, бывали огромные сборища, они запечатлены на разного рода снимках, стали уже историей. Потому что мы сами любили все это отражать, сниматься, но не специально. Огромный круг людей – перечислять его почти невозможно – кроме перечисленных, я могу назвать и Арканов, и Жванецкий, и Резо Габриадзе, вся грузинская линия огромная друзей, начиная с Григола Авашидзе, продолжая десятками имен. Все бывал в этом вареве.

Михаил Козырев: Я хотел задать вопрос про Владимира Семёновича Высоцкого, Вы же жили у них во Франции?

Борис Мессерер: Это уже отдельный разговор, это уже 1977-ой год.

Фекла Толстая: Мы перескакиваем немножко, хочется всё успеть. Вы хотели окончить какую-то мысль?

Борис Мессерер: Я хотел сказать, что то варево, о котором я говорил, поэтическое, писательское, человеческое, привело в итоге к созданию альманаха «Метрополь». Что такое альманах «Метрополь»? У людей искажённое об этом представление, все думают, что это какая-то антисоветская бомба. Там не было ничего антисоветского, просто Василий Савёлов, который был инициатором этого, и Виктор Ерофеев, придумали вот эту идею неподцензурного альманаха. Там только рисовалась чернота жизни, правда жизни, потому что искусство социалистического реализма рисовало жизнь такой, какой хотелось бы её видеть, а не такой, какой она была на самом деле. И все эти люди, которые были связаны с «Метрополем», 24 человека, никакого секрета из этого не делали, открыто приглашали к участию, люди соглашались, несли свои произведения. Это только потом все стали понимать, что это представляет опасность. И вот Володя Высоцкий участвовал, он там впервые увидела свои стихи напечатанными. Его же до этого не печатали, он был за семью печатями.

Фекла Толстая: Скажите, а окружение Высоцкого понимало, что это большой поэт?

Борис Мессерер: Да, мы понимали. Но не все из перечисленных поэтов это понимали. Юрий Петрович хорошо понимал, но не все. Хотя он многих из перечислённых обошел, стал невероятно популярен. Всё, что было связано с альманахом, происходило у меня в мастерской. Я сделал оформление, эмблемы, Давид Боровский помогал. Он придумал сделать обложку с разводами в виде старинной книжки. Тогда же техники то особо не было, были машинки, печаталась листы А4 под копирку, было 12 экземпляров. Были большие листы 90 на 65. Это было значимым событием – кто-то не захотел, кого-то не позвали.

Михаил Козырев: Скажите, у вас никогда не было варианта жить за рубежом?

Борис Мессерер: Был, но я категорически был против. У меня были знакомые художники, они выдающиеся, Лев Збарский и Юра Красный. Вот они вдруг решили уехать на Запад. И мы бесконечно, часами спорили, как следует поступить. Мы даже втроём ездили к Александру Григорьевичу Тышлеру советоваться. Он рассказывал массу интересного, но, кстати, тоже колебался. Но в итоге сказал, что нет, уезжать неправильно и он жизнь правильно прожил. И я считал, что уезжать не стоит, дело же не в смене места, а в том, что у человека внутри. Смена места, конечно, даёт большую  свободу, особенно на Западе, но можно нести свои идеи и здесь.  Я был противником, а Лёва и Юра уехали. Сначала они обосновались в Израиле, потом в Штатах.

Михаил Козырев: А как сложилась их дальнейшая судьба?

Борис Мессерер: По-разному. Лёва так и не преуспел, он просто такой особой позиции, он в себя ушёл, практически не участвовал в художественной жизни. Это никак не поражение, скорее, уединение. А Красный имел успех в Нью-Йорке, правда, не успел по жизни до конца раскрутиться. Но имена это замечательные.

Фекла Толстая: В связи с темой эмиграции, я хотела Вас спросить о Вашей встрече с Набоковым.

Борис Мессерер: Когда мы с Беллой поехали по приглашению Володи Высоцкого и Марины Влади в Париж, это 1977-ой год, уже был туризм. Я уже был за границей, и Белла была. Но вот так свободно выехать одним было просто нереально. Марина была членом компартии французской, и наша власть с французской компартией очень заигрывала. Нас выпустили с огромным трудом, подозрениями и так далее. И вот тем поражением для людей того времени было то, что мы желали вернуться обратно. В то время все, кто уезжал, оставались там навсегда. Имею ввиду, прежде всего, писателей, тех, кто испытывал угрызение цензурой. Мы с Беллой ставили всех в тупик тем, что хотели вернуться. Объяснить людям было трудно. Политика не входила составной частью ни в творчество Беллы как литератора, ни в моё, как художника. Мы не делали политически значимых произведений. Скорее, позиция Беллы была в отрицании политика как таковой и отрицании советской власти. Ну и у меня примерно так же. Мы не были политиками, хотя все наши друзья были диссидентами. Это и было причиной нашего желания вернуться, мы не делали из этого политической позиции.

Фекла Толстая: Борис Асафович Мессерер у нас в студии. Вернёмся через минутку.

Михаил Козырев: У нас осталось буквально 5 минут. В конце передачи мы обычно задаём один и тот же вопрос. Как Вам кажется, когда было сложнее, а когда легче расти, в эпоху Вашего детства или сегодня? Когда детство было сложнее?

Борис Мессерер: Думаю, что, конечно, сейчас легче. Тогда было много проблем и идейных и бытовых. И быт был примитивный до ужаса. Сейчас и свободней и богаче. Тогда тяжелейшая жизнь была – и коммунальный быт и отсутствие одежды. Сейчас все свободные и избалованные.

Фекла Толстая: Вот вы говорите слово «избалованные» и возникает вопрос, насколько тяготы бытовые влияют на то, какая получается личность?

Борис Мессерер: Это всё противоречивые явления. С одной стороны, в то страшное время мог возникнуть такой человек как Солженицын. Сейчас нет таких величин, такие личности рождаются в противоречии с властью.

Фекла Толстая: И вот есть беспокойство, какие личности могут вырасти из ваших внуков?

Борис Мессерер: На это трудно ответить. Но практическая жизнь сейчас несоизмеримо легче. Я сейчас написал книгу воспоминаний, это было связано, прежде всего, с уходом из жизни Беллы. Буквально через месяц после её ухода, 29 ноября 2010 года, чтобы прийти в себя, я стал писать воспоминания. В основном они о нашем совместном существовании, но потом и переходят в  мои личные воспоминания. Это очень противоречивая книжка, составленная из разных воспоминаний, цитат, отрывков разговоров. Называется она «Промельк Беллы», мы прожили около 40 лет, но это для меня промельк. Жанр этой книги я определил как романтическая хроника. Там много хроникальных вещей, но это окрашено любовью к Белле и нашим совместным существованием, которое носило романтический характер. Книжка большая, выходит через месяц. Я писал её 6 лет, причём от руки, мне помогали это перекладывать на компьютер. Я этим не владею.

Фекла Толстая: Спасибо большое, Борис Асафович. Всем, кому был небезынтересен наш разговор, продолжением может стать чтение книги. Мы благодарим Вас за то время, что вы провели в студии «Серебряного Дождя». Как и всегда, в хороших разговорах такое количество тем осталось за кадром. Будем надеяться, что мы ещё встретимся.

Фото: Лилия Бондаренко



Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня