Лариса Голубкина

Выпуски программы «Отцы и дети» / 14 марта 2016

«Я вот сейчас очень рада, что меня так строго воспитали. Меня совесть не мучает. А представляете, если бы сейчас, когда я в годах, какие-нибудь воспоминания жуткенькие. А они были приостановлены, у меня нет таких воспоминаний, чтобы я сейчас прям мучилась».

IMG_4223.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя. В эфире очередная передача из нашего цикла программ «Отцы и дети». Мы с Феклой Толстой обычно приглашаем в студию тех людей, которые в первую очередь нам интересны, абсолютно наверняка известны вам, и стараемся узнать у них, как вообще они выросли в тех, кем стали, как проходило их детство, как они воспитывали своих детей или воспитывают уже внуков. И, как правило, из таких частных историй различных наших героев выстраивается вообще картина вообще жизни нашей страны, порой грустная, порой веселая.

Фекла Толстая: И такая, и такая всегда. Добрый вечер, друзья. Я с удовольствием, не откладывая в долгий ящик представления нашей сегодняшней гостьи, с удовольствием вам сообщаю, что у нас в гостях совершенно замечательная, очаровательная, я просто по-человечески именно так отношусь к этой замечательной женщине, вам очень хорошо известной актрисе, актрисе кино, актрисе театра, Народной артистке России Ларисе Ивановне Голубкиной. Здравствуйте, дорогая Лариса Ивановна.

Михаил Козырев: Добрый вечер.

Лариса Голубкина: Здравствуйте. Прежде всего, спасибо вам большое, что вы меня пригласили и за такое вот представление я вас благодарю, вы так меня представили хорошо.

Фекла Толстая: Я просто должна сказать отчасти, откуда ноги растут, потому что вы, участвуя в каких-то телевизионных проектах и имея отношение к миру, который мне ближе, я просто знаю, какое у вас за кулисами реноме: вас все обожают.

Лариса Голубкина: Да вы что?

Фекла Толстая: Да.

Лариса Голубкина: Слава тебе, Господи. А вчера меня дядька поцеловал, я вам говорила?

Михаил Козырев: Нет.

Лариса Голубкина: Не только за кулисами, но и зрители из зала. Мужчина вышел с цветами и поцеловал мне руку. Значит, зрители тоже как-то ко мне неплохо относятся.

Фекла Толстая: Я удивляюсь, что вы об этом говорите, как о каком-то невероятном событии. А что, разве не каждый спектакль вам целуют руку, целуют ваши туфли, следы, где ступала ваша нога на вашей огромной знаменитой сцене Российской Армии?

Лариса Голубкина: Не смешите гусей. Первый раз дядька вышел на сцену за 50 лет работы в театре. Мужчина, извините, вышел на сцену и поцеловал мне руку. Я просто даже занервничала. Думаю: за что это такое преклонение?

Фекла Толстая: Где откопался вдруг такой галантный зритель.

Лариса Голубкина: Да. С огромным букетом роз.

Михаил Козырев: Я думаю, что многие люди, которые нас слушают, возьмут это на заметку, что даже такие простые проявления обожания такта и вежливости производят такие сильные впечатления на нашу гостью. Можно я начну с того, чтобы попросить у вас совета? У меня две маленькие дочки, двойняшки, которым по 4,5 года, Соня и Лиза, и я все никак не могу определиться с вот этим эффектом табуретки, когда ребенка ставят на табуретку и, типа, вот собрались гости и ну, давай, родная, покажи, на что ты способна. Я знаю, что вы в детстве прошли через эту табуретку, а наоборот, в вашей семье ваш супруг Андрей Миронов не очень настаивал на том, чтобы ваша дочка Маша присутствовала на гулянках гостей в доме, и поэтому до поры до времени ее вообще к гостям не пускали.

Фекла Толстая: Щадили.

Михаил Козырев: Так вот вопрос, насколько эта табуретка определяет будущее?

Лариса Голубкина: Не думаю, что она определяет вообще что-либо, потому что в наше время в нашем детстве это было как-то принято. Сейчас детей не ставят на табуретку. Сейчас детей сразу тащат на телевидение в программу «Голос» или еще куда-нибудь, в журналы глянцевые сразу. А у нас была табуретка. У нас была скамейка какая-то во дворе. Было так. Но я, между прочим, кстати говоря, всегда была против этой табуретки. Мне всегда не хотелось туда вставать. Я все время была в конфликте со взрослыми. И если уж очень меня просили спеть, я просила закрыть глаза, или отвернуться, или выключить свет в доме, чтобы меня не видели как исполнительницу.

Фекла Толстая: Готовили себя к работе на радио.

Лариса Голубкина: Видимо, да, готовила. Не знаю, куда я себя готовила, но, во всяком случае, у меня конфликт всегда был с родителями, но вот эта, скажем, табуретка мне запомнилась. Года такие, не буду называть… 45-й год. Кончается война, а папин племянник, который был старше папы, был военный летчик и летал Берлин бомбить. 45-й год. Вот конец уже войны, он возвращается в очередной раз и привозит мне потрясающее платье. Я его сейчас помню. Оно из пуха было, шерстяной пух такой. И сочетание такое: шоколада и желтого. И надели на меня это платье, поставили на табуретку и сказали: «Вот теперь пой», потому что надо отработать подарок. И я помню, что ему нравилась в моем исполнении песня Шульженко «Не тревожь ты себя, не тревожь, обо мне ничего не загадывай». И я такая совершенно девочка маленькая, но я знала репертуар, естественно, просто как начала двигаться и слышать все, я сразу запоминала музыку, ну и слова заодно, потому что на стенках всегда у всех висели вот эти огромные тарелки черного цвета.

Михаил Козырев: Репродукторы.

Лариса Голубкина: Когда я засыпала, тарелка всегда была у меня под подушкой. И мама всегда доставала эту тарелку и возвращала на стенку.

Михаил Козырев: А что звучало из нее? Шульженко?

Лариса Голубкина: Тогда, в военное время мне запомнилась Шульженко просто очень, и мне запомнился Утесов тоже очень. И детская передача. Конечно, «На зарядку становись» с утра.

Михаил Козырев: Так я вас перебил, вы не знаете, коррелирует ли эта табуретка?

Лариса Голубкина: Табуреточной карьеры я не знаю абсолютно.

Фекла Толстая: А каково вообще ваше воспоминание детское и связано ли оно с войной, потому что родились вы прямо перед войной?

Лариса Голубкина: Да, родилась я во время войны. Во-первых, я помню это радио, просто без него никак, это было уже военное время, 45-й год, это уже конец войны. Как приезжал дядька помню.

Фекла Толстая: А где вы были во время войны? Оставались в Москве или были в эвакуации?

Лариса Голубкина: Мы были в Москве, эвакуировали нас ненадолго в Новосибирск, почему-то потом обратно вернули. Это папа просто нас вернул быстро, у него была возможность. Он был преподаватель в военном училище, в Кремлевском, знаете, высшее командное училище, он его закончил, он же там преподавал. А во время войны он ушел на войну, потом было ранение, и после ранения он вернулся и потом уже был в Москве, продолжал свою работу и вернул нас тут же.

Фекла Толстая: Не могли бы вы о вашем отце рассказать? Что это была за личность? Судя по некоторым вашим интервью, личность яркая.

Лариса Голубкина: Я все время вспоминаю, мама была очень осторожна по отношению к моему росту, она очень боялась, что я буду похожа на папу вдруг, не дай Бог, вот такая открытая, безумная, энергичная, ни какого управления не было.

Михаил Козырев: Как сейчас говорят, «не приостановленная».

Лариса Голубкина: Да. Хотя он был невероятно обаятельный человек, как я уже теперь понимаю, уже давно поняла, что он был артистичный очень человек, он играл на всех инструментах. Когда он учился в этом военном училище, он там был первый степист, у него даже была грамота от Буденного, Сталиным подписанная.

Фекла Толстая: За степ?

Лариса Голубкина: За степ.

Михаил Козырев: Чечетку.

Лариса Голубкина: У них же была художественная самодеятельность, и вот в этой художественной самодеятельности он был.

Михаил Козырев: Тогда это называли чечетка или степ?

Лариса Голубкина: Чечетка. Я помню, как папа танцевал однажды дома. Я покраснела, мне было так стыдно за него, и я что-то ему сказала плохое.

Фекла Толстая: Вы еще были маленькой? Почему вам было стыдно за него?

Лариса Голубкина: Маленькой совсем. Я стеснялась. А из меня, из этой стыдной получилась артистка, которая делает то же самое, что папа и мне не стыдно до сих пор.

Михаил Козырев: Между прочим, я помню, у меня только сейчас возникло воспоминание, когда моя мама увидела чечетку в довоенных западных фильмах, когда это показывали по телевидению, она относилась к этому, как к низкому жанру.

Лариса Голубкина: Но я же не понимала в жанре ничего.

Михаил Козырев: Может, первая интуитивная реакция была.

Фекла Толстая: Ты сейчас зачем обидел папу Ларисы Ивановны, и еще прикрывшись своей мамой?

Лариса Голубкина: Нет, он прав, это запрещали как бы, с одной стороны. Нет, тут опять к вашей программе «Отцы и дети». Ребенок растет и, вероятно я придумала какой-то образ отца, наверное, какого-то шикарного, красивого, героического. И вдруг он что-то танцует.

Фекла Толстая: Прыгает.

Лариса Голубкина: Прыгает как-то. Господи, он же у меня родился в 23 года. Можете себе представить, сколько ему было лет, когда он чечетку эту бил? Ему было 28, ну 30. Мальчишка. А дети хотят видеть, вероятно, в родителя что-то небесное, что-то необычное. Ну что эта чечетка вроде? Хотя он делал так… Потом уже, впоследствии я понимала, ансамбль Александрова отдыхал, когда они там танцевали все. Потрясающе. Это природа. Мало того, он был мастер спорта по стендовой стрельбе. И не просто мастер спорта, он в 50-х годах чемпион был не то Москвы, не то России, не знаю. В Венесуэлу почему-то не поехал, хотя помню, что должен был поехать туда на соревнования. В те года, в 50-е, можете себе представить? И был очень хорошим преферансистом: все время выигрывал. Если нужно было пойти немножко заработать денег, он шел играть в преферанс. Потому что не хватало в семье денег, и можно было в преферанс сыграть. И был страшный коллекционер ружей охотничьих.

Фекла Толстая: Невозможно себе представить, что это все рассказ о человеке, который жил и взрослел в 30-40-50-е годы.

Михаил Козырев: Какой-то образ хеменгуэевского калибра складывается.

Фекла Толстая: Преферанс, коллекционер охотничьих ружей, прекрасная чечетка.
IMG_4179.jpg
Лариса Голубкина: Мама перелицовывала пальто мне, себе и ему что-то шила, а он коллекционировал ружья. Вот как это? Пять ружей я помню было, и английское, и французское было ружье.

Михаил Козырев: Где они – в шкафу стояли или на стене висели?

Лариса Голубкина: В шкафу. Он всегда брал какое-то одно ружье, открывал его. Двуствольное, вот такие стволы были.

Михаил Козырев: Не горизонтальные, а вертикальные.

Лариса Голубкина: Потом горизонтальные. И он смотрел. А тесно же было, одна комната. И он все время в меня целился, и мама все время говорила: «Что ты целишься в Ларису?» Ну, мальчишка.

Фекла Толстая: А как они познакомились с мамой?

Лариса Голубкина: Они познакомились в этом районе, где мы жили, в Лефортово. Там были казармы этого училища как раз до войны. Но мама жила в этом доме до войны у сестры, 1/2, в Лефортово, молоденькая, и они ходили на танцы в этот клуб.

Фекла Толстая: К военным?

Лариса Голубкина: К военным, да, к курсантам. Там они и познакомились. Довольно быстро я родилась, в 40-м году. Но мама мне интересно рассказывала. Вообще то поколение, поколение наших родителей, жившее в сталинско-ленинские времена, узнать от них что-нибудь, правду, невозможно было. Где была правда, что было на войне, что было до войны, что такое 37-й год, невозможно было. И, тем не менее, мама рассказала. 37-й год. Наш 8-этажный дом, очень шикарный был дом, у нас швейцар внизу сидел, была парикмахерская огромная, зеркало какое-то невероятное. И 37-й год. Мама говорит, никто в этом доме никогда не спал ночью, потому что ночью приходили брать людей, арестовывать.

Фекла Толстая: Семьи вашей мамы это коснулось?

Лариса Голубкина: Нет, потому что моя мама была одна, потом они поженились, и началась война. В 37-м она еще молоденькая была.

Фекла Толстая: А ее родители?

Лариса Голубкина: А у нее мама умерла в 39-м году. Они жили в Петербурге, потом переехали под Калугу, потому что дед мой по маминой линии считался кулаком. Вот такая я. А голубкинские – были огороды и сады Голубкина в Зарайске. И вот эта Анна Семеновна Голубкина, скульптор, она папина тетка.

Фекла Толстая: Так вот как! Вы внучатая племянница Голубкиной? Я никогда не связывала, так просто – одна и та же фамилия.

Лариса Голубкина: Да. И самое интересное, что папа был рожден очень поздно, после 47-ми лет, что ли, его бабка родила. Вот почему племянник был старше его. И удивительно, до сих пор в Зарайске есть музей Голубкиных, и там были огороды и сады Голубкиных. И до сих пор есть лес Голубкиных. А папа мамин был кулак, и он был раскулачен. Почему я говорю про Петербург, он сидел сколько-то лет, пять ли шесть. Потом каким-то образом ему удалось освободиться. Тогда они жили в Калужской губернии.

Фекла Толстая: То есть просто он бежал?

Лариса Голубкина: Ничего не бежал. Они жили в Калужской губернии когда-то, я сейчас не могу сказать точнее. Я знаю, что он сидел после раскулачивания. Если у тебя шесть коров, ты кулак автоматически.

Михаил Козырев: А про войну папа тоже ничего не рассказывал?

Лариса Голубкина: Никогда. Я пыталась расспрашивать. Какое-то удивительное было время это. Ведь очень много, для меня много, когда я уже снялась, я стала знакомиться с очень интересными людьми, которые потом уже и рассказывали и про войну, и про лагеря, про все это. Например, директор Театра эстрады Янковский такой был в Ленинграде, он сидел. Очень интересное люди рассказывали. Моя соседка по Мичуринскому проспекту работала во время войны в Совинформбюро, ее забрали, ее родители вместе с ней приехали в 30-х годах из Канады, родителей расстреляли, мужа ее посадили, ее посадили, и на лестнице осталась дочка ее одна, четырехлетняя. Ее потом забрал сосед. И через шесть лет она вернулась. И вот к чему я это говорю? Вот эти люди, которые мне об этом рассказывали, вы себе не представляете, какие милые, славные, открытые и улыбающиеся. Они с улыбкой об этом рассказывала. Они не навешивали на тебя эту свою страшную, адскую судьбу. Удивительные люди. Добрейшие были. Еще я одну женщину знала тогда, которую тоже забрали случайно на улице, она была студенткой иняза.

Михаил Козырев: Группа риска сразу.

Лариса Голубкина: Да. Ее забрали и она тоже очень долго сидела. Потом Русланова вышла, потом Федорова. Это все это поколение.

Фекла Толстая: Да, это все было… А сейчас депутаты Государственной думы говорят, что у нас репрессий не было.

Михаил Козырев: И отмечают 62-летие со дня…

Лариса Голубкина: Как же не было? Мама говорила, что они все сидели, тряслись и уши все были около двери: а, сегодня мимо нас прошли. Мама попала в газету. Она со своей приятельницей ходила в церковь Петра и Павла в Немецкой слободе. Эта приятельница была выше ее ростом. Они ходили нормально, на службу в церковь. Это было до 37-го года. Потом вдруг в этом нашем замечательном доме стенгазета, и в ней моя мама на коленях со своей подружкой молятся. И, конечно, разгромная статья.

Михаил Козырев: Рисунок или фотография?

Лариса Голубкина: Рисунок. Нарисовали карикатурно так. И мама говорит: «Лариса, ты себе не представляешь, что произошло внутри со мной, как отшибло». Она перестала ходить в церковь.

Михаил Козырев: Страх самосохранения.

Лариса Голубкина: Такой был страх, что даже после, когда я уже выросла, она все время говорила: «Сходи, помолись за меня, поставь свечку за меня». Это потрясающе.

Фекла Толстая: А она боялась ходить в церковь?

Лариса Голубкина: Боялась.

Михаил Козырев: А вообще как влияла атмосфера вокруг на то, что вы обсуждали в семье? Вы помните?

Лариса Голубкина: Мы не обсуждали ничего вообще. Мы с мамой потихонечку шептались. А с папой нельзя было говорить, он был коммунист. И один раз в жизни… Какие-то есть стихи, когда умер Ленин: «Потолок пошел на нас снижаться вороном»… У какого-то коммуниста полились слезу в стихах. Так вот мой папа один раз плакал передо мной. Один раз.

Фекла Толстая: В связи с чем?

Лариса Голубкина: Я его все-таки хотела немножечко расколоть об этом времени, довоенном, средивоенном, послевоенном. Потому что все-таки в 53-м году умер же Сталин. И он мне сказал удивительную вещь. Как он говорит, в церкви он прислуживал мальчиком и, конечно, все ходили в церковь. Конечно, потом, когда он коммунистом стал, в этом училище когда учился, даже и не вспоминал никакую церковь, ничего. Но когда умирал, года за два до смерти он вдруг откуда-то достал икону и повесил крест на себя. И очень пугался, когда этот крест куда-то девался. Он же очень больной был. Он его возвращал на место и икона была. И когда я попросила его рассказать про то страшное время, ведь их же много чего заставляли делать. Мне хотелось узнать его место в жизни. Он мне сказал: «Ты себе, Лариса, не представляешь, как было страшно». Это мой отец, стрелок, преферансист. И он заплакал. Ничего не могли сделать, ничего не могли сказать. Скажешь – и неизвестно, от чего пропадешь. Мне Мария Петровна Максакова, мой педагог по вокалу, говорила, что какая-то ее приятельница в Большом театре актриса, сказала, что французская шляпка лучше нашей и попала в лагерь.

Фекла Толстая: Да, страшно. Когда речь заходит о том, что происходило в нашей стране до войны, это не могут быть легкие и веселые рассказы. Лариса Ивановна, хочу немного поменять тему. Можно ли вспомнить ваш быт детства, того, что вы помните. Где вы жили, был ли это тот шикарный дом в Лефортово, о котором вы говорите, у вас была комната в коммуналке?

Лариса Голубкина: Да, комната была. У нас был дом замечательный, 8-этажный, сделанный по типу американского отеля. Это строилось где-то в конце 20-х годов, и это был огромный вход, большая лестница, входишь – швейцар сидит. Хороший был лифт красного дерева, с такой ручкой непонятной, старинной, немецкой. Внизу этого дома были прачечные и душевые.

Фекла Толстая: А в квартире воды не было?

Лариса Голубкина: В квартире была. Был туалет и раковинка, и кухонька такая. Две комнаты в квартире. Маленькая комнатка и побольше. В той, что побольше мы жили втроем и в маленькой жила соседка одна. И два коридора – направо, налево и большая площадка.

Михаил Козырев: Это мне напоминает в сталинских высотках, очень похоже. Во-первых, огромное количество…

Фекла Толстая: Сталинские высотки – это мега-элитное жилье. Там не было коммуналок никогда.

Лариса Голубкина: Этот дом мы вспоминаем с подружками, мы до сих пор общаемся…

Фекла Толстая: Из этого дома?

Лариса Голубкина: Из этого дома.

Фекла Толстая: То есть ваши школьные приятельницы?

Лариса Голубкина: Школьные приятельницы и даже раньше, чем школьные, до школы мы познакомились. Родители наши дружили. И дом, конечно, у нас сказочный. Внизу была еще музыкальная школа, библиотека, все было здорово. Это было в районе Лефортово – Красноказарменная, Волочаевская улицы и рядом был Институт иностранных языков военный, мальчики учились там, видимо, на разведчиков и на знатоков разных языков. И, конечно девочки в нашем доме, вырастая, косились на этот иняз. Я все время думаю: удивительная вещь, я даже не косилась, меня туда приглашали уже с 13-14 лет на концерты, я там пела на каких-то праздниках. И ни один мальчик за мной не ухаживал из этого иняза. И главное, я не тянулась к ним.

Фекла Толстая: Какую-то обиду я в вашем голове слышу.

Михаил Козырев: Судя по описанию вашего воспитания, это было абсолютно пуританское ощущение и вы были такой недотрогой, так что, может, они и хотели, а вы просто не давали им за собой ухаживать.

Лариса Голубкина: Не знаю. Был один генеральский мальчик, я увидела, что он какой-то такой распущенный, такой бессовестный, нахальный.

Фекла Толстая: Что значит распущенный в понимании того времени, 49-го или 52-го года?

Лариса Голубкина: Нет, 52-й – это рано. Это был 57-58-59-й – вот эти годы.

Фекла Толстая: Так что такое распущенный парень 58-го года?

Лариса Голубкина: Он курил и пил, и генеральский сын был.

Фекла Толстая: Вот третье – особенно…

Михаил Козырев: Барские замашки.

Лариса Голубкина: Барские замашки, такие: все можно. И плохо учился при этом, хуже других. Вот удивительно, вы не знаете: в этот иняз поступало много хороших мальчиков, очень одаренных, но туда насильно привозили молодых людей неизвестно откуда, темных-претемных, неграмотных-пренеграмотных. Почему-то их сажали учить языки, и они учили эти языки.

Михаил Козырев: Я думаю, чтобы вольнодумства не было в головах абы какого.

Лариса Голубкина: Не знаю, какая идея была. Но, например, в Театральный институт наш на факультет актерский, режиссерский, музкомедии были студии, был адыгейский факультет, был чеченский, болгарский, русский. Вот какое-то разделение было. Здесь мальчики, привозили их отовсюду, из глубинки. Для меня всегда это было загадкой. Я парня одного знала, из Калужской губернии, он вообще пас коров и не мог двух слов связать.

Фекла Толстая: Чтобы социальной разницы не было, чтобы эти из интеллигентных семей понимали, что это у них…

Лариса Голубкина: И какой-то период это был очень элитный институт.

Фекла Толстая: Какой был досуг, и какие были развлечения у девочки старшеклассницы?

Лариса Голубкина: Двор.

Фекла Толстая: Что вы делали во дворе?

Лариса Голубкина: Я до 17-18 лет прыгала через веревочку.

Фекла Толстая: Через резиночку или через веревочку?

Лариса Голубкина: Через веревочку настоящую. В классики мы играли.

Фекла Толстая: До 18-ти лет?

Лариса Голубкина: Да, до 18-ти. Потом я еще долго прыгала через эту веревочку, это как фитнес такой. Потом в казаки-разбойники играли. Это близко по Яузе, до Кремля бегали.

Михаил Козырев: Мужские такие игры.

Фекла Толстая: Но это не близко – до Кремля. Полчаса бежать.

Лариса Голубкина: От Волочаевки очень близко.

Фекла Толстая: А вы можете объяснить правила казаков-разбойников?

Лариса Голубкина: Сейчас уже не знаю. У нас мел был, надо было стрелочки рисовать, и по стрелочкам идти. Мы запутывали эти стрелки и бежали, друг друга искали.

Михаил Козырев: Но мужские-то игры в основном. С мальчиками в основном бегали во дворе или это девчоночья компания была?

Лариса Голубкина: Да я не помню, были какие-то мальчишки. Но в 13-14 лет, конечно, кто-то там нравился. Но сказать, что как-то мы разделялись… Какие-то мальчишки были, какие-то девчонки были. Вы не ту девочку спрашиваете, потому что я, конечно, смешная была в этом плане. Во-первых, меня родители в 13 лет впервые привезли в Германскую Демократическую Республику, и я там проучилась два года, по-моему.

Фекла Толстая: Ваш отец получил работу в Германии, как многие?

Лариса Голубкина: Да, это был 53-й год. Папа там 10 лет прожил, и его через два года после того, как я пожила там, до 15-ти лет, перевели в какой-то город, где не было русских и не было школы. И меня отправили в Москву учиться. Я жила в этой квартире одна. Вот они отправили меня и не говорили, и не наказывали: вот, смотри у нас, вот будешь одна жить.

Михаил Козырев: В 15 лет одна в квартире?

Лариса Голубкина: Да.

Фекла Толстая: А были какие-то взрослые родственники, которые за вами присматривали?

Лариса Голубкина: Не было. Была Вера Николаевна, мамина приятельница, которая два раза в неделю приходила переночевать, и она видела обстановку, что происходит. А что я начала делать в это время? Значит, я осталась одна…

Фекла Толстая: Интригующе звучит.

Лариса Голубкина: Чтобы гулять, бегать – нет. Во-первых, я научилась готовить за этот период. Во-вторых, мне не хватало музыкального образования, потому что родители что-то как-то не очень. Оттого, что я пела, пела, пела – ну и что? Ты лучше физикой займись. Они уехали и то, что мне нельзя было делать с родителями, я пошла, поступила в музыкально-педагогическое училище в 9-м классе, параллельно школе, на дирижерско-хоровой факультет. Там уже и сольфеджио было, и дирижирование, и пианино. В общем, я начала там потихонечку, по секрету готовиться в актрисы. Но я себе еще не осознавала это, потому что папа был против. Вообще это слово «актриса» – это ужасно. И я пошла на биофак, на подготовительный, в университет на Моховой. И вот я туда ходила 9-й…

Михаил Козырев: То есть так, на всякий случай, если придется учиться более…

Фекла Толстая: Это было прикрытие.

Лариса Голубкина: Это была отмазка.

Фекла Толстая: «Что бы делаешь, Ларисочка?» «Да я на лекциях на биофаке».

Михаил Козырев: «Членистоногих изучаю».

Лариса Голубкина: Там же была и физика, и химия. Я ходила на лекции исправно, вечером сидела, и все время задавала себе вопрос: «Ларис, ну что ты тут делаешь?» Недавно у меня была встреча в Библиотеке имени Ленина с работниками библиотеки, я вспоминала, как я туда ходила. Вы не представляете, в Москве в это время, это 56-57-59-60-й, было модно ходить в Библиотеку имени Ленина читать.

Михаил Козырев: Это очень хорошо, могу себе представить.

Фекла Толстая: Это не то, что отражено, это позже, конечно, события фильма «Москва слезам не верит», но тем не менее. Муравьева, как она сидит в профессорском зале с зелеными лампами и пытается там склеить кого-нибудь.

Лариса Голубкина: Нет, я раньше же пошла туда.

Фекла Толстая: Я понимаю, то вы не по этому.

Лариса Голубкина: Это было принято среди нас. Неважно, что ты там читаешь и сколько читаешь. Может, ты там ничего не читаешь, главное зеленые лампы, ты сидишь, проводишь время, каталог смотришь. Я помню, встретила своего одноклассника германского, который со мной в школе учился.
IMG_4181.jpg
Фекла Толстая: Это его фамилия – Германский?

Лариса Голубкина: Нет, из Германии, фамилия у него была другая. Он был на два года меня старше. Мне говорили в Германии, что он якобы в меня влюблен, а я на это не обращала внимания. Приехала сюда, и вдруг в библиотеке уже в 18 лет, ища чего-то в каталоге, вижу какие-то мужские пальцы. Поднимаю глаза, Сережа стоит. И он тоже. Он писал стихи, такой был.

Фекла Толстая: Так он, небось, вас выслеживал? Записался в библиотеку вслед за вами?

Лариса Голубкина: Нет. С 15-ти лет и до сегодняшнего дня, считайте, я сама себя всегда воспитывала, потому что, когда родители… Наступил, конечно, момент, когда мне 19 лет, и я уже на первом курсе ГИТИСа, и за мной носятся какие-то мужчины, и один на мотоцикле. И меня стали катать на мотоцикле. А это все равно, что на Бродвее, помните, на Тверской девушки гуляли.

Фекла Толстая: Это так воспринималось?

Лариса Голубкина: Так. Раз я села на мотоцикл, все.

Михаил Козырев: До добра не доведет. Встала на скользкую дорожку.

Лариса Голубкина: Мама немедленно приехала из Германии, потому что ей донесли. Вера Николаевна ей послала телеграмму: «Твоя на мотоцикле». И моя мама приехала. И был суд Линча, они меня судили.

Фекла Толстая: Они вам объясняли, как мотоцикл порочен?

Лариса Голубкина: Вообще, они сказали, что так себя вести нельзя. Оставили с 15-ти лет одну и вдруг мотоцикл.

Фекла Толстая: Вы докатились до мотоцикла через четыре года.

Лариса Голубкина: В прямом смысле – докатилась. Знаете, до чего дошло, я на них очень обиделась, на маму особенно, потому что я всегда верила маме, и она мне действительно тоже верила и доверяла. Но при народе нужно же было какую-то волну создать. Мне было неприятно, что я забыла телефон этого человека, который меня возил на мотоцикле. Тут же.

Фекла Толстая: Это защитная реакция.

Лариса Голубкина: Может быть. И меня отправили за сто километров от Москвы, чтобы я вообще не являлась здесь.

Фекла Толстая: Чтобы мотоцикл туда не доехал.

Михаил Козырев: У меня такое ощущение сложилось, когда я читал ваши воспоминания, что вы стали актрисой по совместному заговору с мамой против категорического неприятия этой профессии вашим отцом.

Фекла Толстая: Как вы стали актрисой?

Михаил Козырев: Что это был тайный заговор, потому что проявление его не то что неприятия, а прямо ненависти к этой профессии меня поразили.

Фекла Толстая: А правда, что отец вам как-то сказал: «Не подходи к какой-то женщине, она актриса?»

Лариса Голубкина: Да, правда.

Фекла Толстая: То есть как будто прокаженная какая-то.

Лариса Голубкина: Да. Мы отдыхали в Сочи все вместе, и на пляже загорал весь Кондрашинский оркестр вместе с Кондрашиным, 58-й год. И был на гастролях Горьковский театр драматический. Актриса по фамилии Вашурина, Раиса Вашурина приехала туда с сыном. Сын Игорь был совершенно классный, очаровательный, по фамилии Гринберг. Он мне так понравился, и я ему понравилась. А папа за нами стал следить. Но вы учтите, мне 19 лет, а плюс 23 года. Сколько папе?

Фекла Толстая: Соответственно, 42.

Лариса Голубкина: Ну, товарищи, что говорить про папу, если бы у него был сынок, он бы ему купил ружьишко (он мне в 10 лет тоже покупал ружье), и ходили бы вместе на охоту, стреляли бы.

Михаил Козырев: Постреливали.

Лариса Голубкина: И ничего бы. Играл бы даже в преферанс бы с ним. Потому что кондрашинские музыканты все боялись уже Голубкина, потому что если придет Голубкин, то обыграет. Он играл сам в преферанс, сидел на пляже, а сам пронзительно смотрел за мной, чтобы я далеко не ушла из кадра.

Фекла Толстая: Из поля видимости.

Лариса Голубкина: «Зачем ты подошла к этой женщине, она же актриса». Я говорю: «Это мама Игоря Гринберга, она мне спину чем-то смазала, чтобы я не сгорела». «Не стой рядом».

Михаил Козырев: Откуда, почему такое?

Лариса Голубкина: А я вам скажу, почему. Вот сейчас я уже смело могу сказать. Потому что отец был шикарный, красивый, просто эффектный мужик, степист, картежник, пел потрясающе. Конечно, у него была масса романов, и он наверняка знал нашего брата, как никто. А всегда большие грешники за своих дочек переживают. Вот и все. Простая формула, мне кажется.

Фекла Толстая: То есть чем более свободно он мог позволять себе думать или действовать, тем большим пуританином он был в семье и по отношению к дочери.

Михаил Козырев: Все понятно: дочки мои не подойдут ни к одному актеру, я понял.

Лариса Голубкина: Да нет, он вообще мне сказал… Мы играли в волейбол, в купальниках, на пляже, он сказал: «Ты что стоишь с этим кувшинным рылом?» А парню одному сказал: «Нельзя подходить и приглашать мою дочь на танец, у вас грязная рубашка, воротничок грязный».

Фекла Толстая: Я думаю, что парень это запомнил на всю жизнь.

Лариса Голубкина: Думаю, да. Но я и запомнила. Мы обалдели с мамой.

Фекла Толстая: Что сказал папа, узнав, что вы студентка театрального института?

Лариса Голубкина: Я не знаю, что он сказал, но я знаю, что 1 сентября мы сразу поехали на картошку.

Михаил Козырев: По доброй советской традиции.

Лариса Голубкина: «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку». Первое появление в этом себе было – папа и мама, с подушкой и одеялом приехали, чтобы мне там плохо не было. Но он приехал на разведку. Я поняла это, хотя он привез подушку, поразведать, нет ли там какого-нибудь паренька, который особенно остро и внимательно наблюдает за его дочкой. И его там один парень успокоил, сказал: «Не волнуйтесь за свою, все в порядке, ничего с ней не будет».

Михаил Козырев: «Я вопрос беру на себя, я проконтролирую». Усыпил бдительность папы.

Фекла Толстая: Лариса Ивановна, мы хотим перевести разговор немножко и на следующий период вашей жизни.

Михаил Козырев: Сдвинуть во времени.

Фекла Толстая: Да. Вы не раз, рассказывая о вашей жизни с Андреем Александровичем Мироновым, о вашей семье, вы говорили, например, что Андрей Александрович был невероятный аккуратист. Все лежало, как в доме его родителей, точно на заведенном месте, и вы совершенно не боялись, как другие жены, уехать куда-нибудь на три дня, потому что в квартире будет не бедлам, а будет такой же невероятный порядок. Вопрос сейчас не о замечательном муже вашем, а о вас. Что вы из жизни ваших родителей, из того, что вы усвоили, что вы перенесли?

Лариса Голубкина: У нас все было наоборот. То, что у Андрюши и его родителей все по полочкам, для меня это было очень важно: быть или не быть с Андреем. Это для меня было непостижимо. Но потом я подумала, какая ерунда, для него убрать вот это. Для меня это ерунда, а для него приятно. У нас папа приходил с охоты, и тут же вбегала охотничья собака, плавающая где-то в болотах, он сапоги резиновые ставил в центр комнаты. Все убирала мама. Все это крутила мама, закручивала. Мне кажется, в каждой семье все равно все передается, хоть ты тресни, генетически, по наследству, как угодно. Кто-то собирает камни дорогие от родителей, кто-то голос приобретает от родителей.

Михаил Козырев: Книжки.

Лариса Голубкина: Кто-то степ танцует, может быть. Я в основном ориентировалась больше на маму, так как мама больше меня берегла от папы, чтобы он не набросился на меня со всякими… Но он грубого ничего не делал, но очень строго мог посмотреть и сказать: «Ишь, ты какая, снялась она в кино, и что из этого? Ты дальше как будешь работать, посмотри». И я поэтому ориентировалась на маму, а у мамы главное был ее характер по отношению к людям: как жить мирно со всеми. И мне кажется, я у нее научилась, даже очень. Я вот с самым страшным бандитом могу разговаривать, с рецидивистом.

Фекла Толстая: Но вы уж нас так, пожалуйста, так не критикуйте.

Лариса Голубкина: И знаете, почему? Потому что я с самого начала, сразу уважаю человека. Мне скажут: «Он рецидивист». Нет, на первом месте уважение к тому, с кем ты говоришь. Причем это не открытым текстом, мама мне это ничего не рассказывала. Этому я научилась.

Михаил Козырев: Наблюдение за ее поведением.

Лариса Голубкина: Да, чисто ощущение, как вам сказать, научилась я этому. И у меня много случаев из жизни, когда я могла… Кстати, музей Голубкиной есть, он существовал как-то немножечко отдельно, хотя он при Третьяковской галерее, но он был сам по себе.

Фекла Толстая: Да, это мастерская Голубкиной.

Лариса Голубкина: Там второй этаж. И у меня такое наивное представление было, что если я каким-то образом смогу полдома выселить людей, туда поселить других, которые будут помогать музею Голубкиной, это так, наивно у меня было. Действительно, я начала этим заниматься, это в 90-е годы, еще был Лужков, и моя приятельница видела своими глазами, как я разговаривала с людьми, с которыми в другом случае было бы побоище, люди бы возненавидели друг друга. А я говорила так, вот два лагеря было. Эти должны были выехать, а эти просят, чтобы выехали, а посередине я. Я ходила между теми и другими и договаривалась. И эти мирно уехали.

Фекла Толстая: Вы челночный дипломат. Вы – Швейцария.

Лариса Голубкина: Да.

Михаил Козырев: А помните вы какие-то эпизоды, которые на вас произвели впечатление, как мама общалась с людьми?

Лариса Голубкина: До сих пор мне так приятно слышать, когда эти все мои подружки школьные сейчас вдруг начинают что-то рассказывать. Мне вдруг недавно таксист какой-то, который приехал за мной в «Геликон-опера», и я выхожу, смотрю номер машины, и молодой человек говорит: «Лариса Ивановна, идите сюда». Мы садимся, и он говорит: «Вам привет от моей бабушки Верочки». Ему лет 35, а у него бабушка Вера Машкова, моя приятельница из тех лет. Мы созваниваемся с ней, и она мне рассказывает, как ей моя мама помогала шить платье, как они вместе кроили. Я этого не знала. Другая мне рассказывает, как мы шли на выпускной бал, и мама ей говорит: «Светочка, тебе сюда обязательно надо цветок, пояс нужен, а чулки хорошие я тебе подарю». Цветок принесла ей, пояс и чулки подарила ей. Это они мне сейчас рассказывают. Другие девочки 17-18 лет, из театра уже, одна осветитель, а другая была помреж, рассказывали, как они к ней приходили советоваться насчет своих молодых людей. Она же мне ничего не рассказывала никогда.

Фекла Толстая: А вы с ней советовались по поводу своих молодых людей?

Лариса Голубкина: Никогда.

Фекла Толстая: Почему? Просто эта тема была табуирована?

Лариса Голубкина: Нет. Она так к сердцу все принимала, мою жизнь, и мне кажется, что она вообще-то умерла из-за меня раньше времени, потому что она переживала каждый мой шаг. Она считала, что не все знают, какая я хорошая и поэтому она за меня билась невозможно совершенно. И я, конечно, чтобы ее не расстраивать, бóльшую часть не рассказывала. А оказывается, надо рассказывать.

Фекла Толстая: А вы за Машу так же бьетесь? Она рассказывает вам?

Лариса Голубкина: Да что вы, Господь с вами. С Машей! Маша – мама моя. Ничего я не бьюсь, потому что просто она мне не даст биться в виде лебедя, так, крыльями по воде. У нас с Машей так, я считаю, что Маша просто мама моя. Я ее иногда мамой называю, путаюсь.

Михаил Козырев: Все черты, которые вы помните о маме, вы находите в Маше.

Лариса Голубкина: Нет. Маша совсем другая. Все равно Маша наша, я понимаю, но Маша – это моя такая глубина, моя любовь, про которую я вообще нигде даже не говорю, потому что я про нее, мне кажется, все знаю, все чувствую. Мне так кажется, что я знаю. Попробуй, скажи ей, она скажет…

Фекла Толстая: Разве мама что-нибудь понимает?

Лариса Голубкина: Конечно.

Михаил Козырев: Вы также чувствительно и нервно принимаете все про ее жизнь, как и ваша мама вашу жизнь?

Лариса Голубкина: Ужасно. Но я теперь, в нынешнем времени… Мама, наверное, это не могла сделать, а я научилась. Я научилась, как только на меня находит эта тема Маши, это меня может довести не знаю до чего, я могу – раз – сделать остановку, я отвлекаюсь. Но у меня есть на что отвлечься. У моей мамы не было.

Фекла Толстая: Вы имеете в виду работу?

Лариса Голубкина: Да, я иду играть спектакль, я иду петь, я иду туда-сюда, я нахожу себе занятие. А маму до такой степени заклинило на мне и на папе, понимаете… Я даже с ней играла в игру такую, я ей говорю: «Если ты скажешь слово «Ваня», рубль клади».

Фекла Толстая: Ваня – это ваш отец, соответственно.

Лариса Голубкина: Да. «Вот Ваня сказал»… Клади рубль. И у меня тогда вот такой доход будет. И она все время: «Ваня, Ваня сказал». А потом: «Лариса, Лариса». Это заклинивает очень многих мам, которые очень переживают. А переживают за все.

Михаил Козырев: В любом, даже самом счастливом эпизоде ребенка мама все равно может найти какую-то угрозу или скрытые печальные последствия и должна обязательно предостеречь ребенка от этого.

Михаил Козырев: Я не думаю. Звериное какое-то существует внутри.

Фекла Толстая: Лариса Ивановна, можно я трудный вопрос задам, а вы, если не хотите, не отвечайте. Ведь вы говорили в интервью, это же не то, что секрет, что жизнь вашего отца в Германии, потом оказалось, что там вторая семья фактически.

Лариса Голубкина: Там получилось в тот момент, когда выясняли, что я езжу на мотоцикле, сюда приезжали выяснять, то там папа благополучно родил девочку Дагмару.

Фекла Толстая: И мама, которая все время говорила: «Ваня, Ваня, Ваня».

Лариса Голубкина: Мама деликатная оказалась.

Фекла Толстая: Как она это пережила?

Лариса Голубкина: Как вам сказать? Вот так примитивно, мы все переживаем одинаково, когда мужья что-то делают с нами, или уходят от нас, или рожают, не посоветовавшись с нами, и мы всегда жутко рвем на себе волосы, переживаем, думаем: «Ах, какой он, я такая хорошая, а он такой плохой». Обычно же всегда так.

Фекла Толстая: Но это объективно так.

Михаил Козырев: Секундочку, бывают разные обстоятельства.

Фекла Толстая: Подожди, мы обсуждаем очень простую ситуацию.

Лариса Голубкина: Которая есть.

Фекла Толстая: Женатый мужчина, у него родился вне брака ребенок. Ничего хорошего сказать по этому поводу невозможно.

Лариса Голубкина: Понимаете, в чем дело, если бы он родился здесь, в этой стране, в Новосибирске или в Свердловске, никто про это и знать бы не знал, и ведать не ведал. А тут-то девочка в Германии родилась. Здесь же подоплека есть. Сейчас расскажу, это мой взгляд на это. Значит, родилась там девочка, а он уехал оттуда. Он что, приехал сюда и рассказал, что у него там девочка родилась? Конечно, нет. Он еще был офицером, и если бы узнали, что он родил там ребеночка, у него бы не было погон, у него не было бы работы.

Михаил Козырев: Это была бы катастрофа все жизни. И для семьи катастрофа.

Лариса Голубкина: Да, катастрофа, все. Что делает одна женщина? Она тут же начинает ныть, ревновать, и стучать на своего мужа. Пойдет сдуру и настучит в ту же партийную организацию.

Фекла Толстая: Хорошо, что это не современные реалии, хотя скоро будут современными.

Лариса Голубкина: Вот, смотрите, конечно же, его лишают всего и он никто. У нас складываются такие отношения. Приходит письмо, и в письме стоит Красная шапочка с корзиночкой. Девочка такая хорошая.

Фекла Толстая: Фотография?

Лариса Голубкина: Да. И там написано, дескать, вот. Конечно, любая женщина не скажет: «Ой, как хорошо, что у нас такая девочка родилась, давай ее сюда». Нет. Это делает папа: он хватает фотографию и бегает по «Заветам Ильича», у нас там дача, и показывает: «Вот, я тут родил в Германии». Ну, выпил предварительно. Мама выходит, открывает калитку и говорит: «Ваня, иди сюда. Ты что, хочешь всего лишиться? Сейчас быстро все побегут, доложат. Я не иду никуда, я хочу сохранить наш дом, нашу семью. Не кричи здесь, на каждом углу». А он раскричался. Я считаю, что она его спасла. Он остался на своем месте, никто ничего не успел донести. Это еще было время, когда снимали погоны и исключали из партии.

Фекла Толстая: Как она это пережила по-человечески?

Лариса Голубкина: По-человечески, это вот все вместе. Это все на улыбке, без крика, без скандала. Это вот у нее такой характер.

Фекла Толстая: Вы оценили, что мама так сделала?

Лариса Голубкина: Я считаю, что я и папа, мы укоротили ей жизнь, она в 72 года умерла. Но она такая была деликатная. Вот такая деталь. Она лежит в госпитале Бурденко в беспамятстве, в неврологическом отделении. И коридор большой, длинный, и у всех открыты двери. Мне медсестра говорит: «Пойдемте пройдем по коридору, посмотрите, как ведут себя больные». Одну проходим палату, вторую, третью. Кто-то кричит, кто-то что-то требует. Она говорит: «Ваша мама извиняется даже когда она в беспамятстве, говорит: спасибо, извините». Говорит, это единственная больная. Это большой показатель терпения.
IMG_4195.jpg
Михаил Козырев: Вот я хотел бы вернуться к тому, к чему вы вынуждены были привыкнуть и перестроить свой уклад жизни, когда вы начали жить вместе с Андреем Александровичем Мироновым, насколько это вам было тяжело и насколько, как вы сказали в какой-то момент, что для вас даже эта пунктуальность, аккуратность, чистота было вопросом – останетесь ли вы вместе или нет?

Лариса Голубкина: Особенно мне было несложно, объясню, почему. Во-первых, с 15 лет я жила одна, научилась готовить, потом у меня очень быстро появилась своя квартира. Когда я снялась в кино, построили вот этот кооператив, и у Андрюши был кооператив, вот когда мы совсем молодые были. У меня тоже был как бы свой уклад в своей квартире, у меня уже 10 лет была квартира, и мебель, и всякое такое. Я старину очень любила, и без родителей я научилась уже всему. У папы были такие замашки, например, в Германии, когда они долго жили, мама была очень гостеприимной. И мама то на обед приглашала, то на ужин. И они с таким наслаждением ходили в гости. И когда они собрались уезжать, папа и мама, немцы подарили моей маме мебель, гарнитур столовый, такой шикарный. И когда мама сказала, дескать, надо его собрать, он сказал: «Нет, это мы не будем забирать, это мы здесь оставим». Она говорит: «Но это же мне подарили». Он говорит: «Я очень рад, что тебе подарили, но мы туда не повезем это». Вот тут я поняла: высший пилотаж. Дочку-то мы родили – скрыл. А вот это! Он сказал: «Другой приедет комендант на его место, будет пользоваться этим». «А тогда увезут с собой». «Пусть увозят, но мы не будем брать». И когда мы приехали в 53-м году в Германию, он посадил маму и меня и сказал: «Если хоть один раз я вас увижу в очереди, в толпе в магазине, в 24 часа все уедем отсюда».

Фекла Толстая: В смысле, нельзя ходить по немецким магазинам?

Лариса Голубкина: Нет, стоять в очереди. Там же были уже наши воинские части. И я, прожив много лет, поняла: правильно сделал. Мы не организовали в себе, ни мама, ни я, вот этого…

Фекла Толстая: Еще-еще, давай-хватай.

Лариса Голубкина: Тут купили, там продали это купили, разменяли. Но и так прожили неплохо. Но сказать, что уж прям…

Фекла Толстая: А насколько то, как вы воспитывали Машу, отличалось от того, как вас воспитывали?

Лариса Голубкина: Нет, ну что вы! Это же два артиста, которые с утра до ночи бегут куда-то петь, танцевать, играть, сниматься, и Маша с няньками все время. О чем вы говорите!

Фекла Толстая: Но вот эта строгость, в которой вас воспитывали, вы хоть как-то это предавали следующему поколению или, наоборот?

Лариса Голубкина: Нет. Вот я дурочка. Надо было передавать это. Вот я в какой-то момент думаю: не надо так, пусть свобода будет.

Михаил Козырев: И что, зря?

Фекла Толстая: Сейчас жалеете?

Лариса Голубкина: В какой-то степени, да, что-то нужно как-то построже. Хотя… Вот пять лет Маше, через два года в школу. Школа рядом, французская. И мне кто-то говорит: «Можно нанять педагога итальянского, она будет как мостик во французский». Я тут же, Роза Ивановна должна прийти, по итальянскому учительница. Мы ждем все, шум в доме, сейчас придет учительница. Звонок в дверь, приходит учительница. Маша носится вокруг. «Машенька, познакомься, это Роза Ивановна, педагог итальянского языка». Она говорит: «А зачем мне итальянский, я еще русского не знаю». Так что вот такое воспитание у нас.

Фекла Толстая: И все, никаких уроков?

Лариса Голубкина: Нет, год сидела, и я слышала только голос Розы Ивановны. Но зато в детском саду было какое-то выступление. Кто поет, кто танцует, кто играет, она дождалась почти конца и говорит: «Ну, я тоже вам прочту сейчас стишок на итальянском языке, пожалуй, не буду переводить, все равно ничего не поймете».

Фекла Толстая: И прочла?

Лариса Голубкина: Прочла. «Эляфант, ля фигура», что-то такое про слона.

Фекла Толстая: То есть Маша – любитель эффектов?

Лариса Голубкина: Первый класс во французской школе, она говорит: «А я в твою Францию ехать не собираюсь». Хорошо. Мне учительница звонит и говорит: «Первый звонок, все выбегают, как оглашенные, Маша в центре коридора стоит и читает книжку».

Фекла Толстая: Но теперь Маша блестяще говорит по-французски?

Лариса Голубкина: Ну, она хорошо говорит по-французски.

Михаил Козырев: Ощущение такое, что она очень четко знала, чего хочет и куда идет.

Лариса Голубкина: У меня ощущение, что да, она без нас без всех понимала, что ее никто не будет воспитывать, она будет сама воспитываться.

Михаил Козырев: А вот эта атмосфера в доме которая была, когда вы, собственно, по широте характера…

Лариса Голубкина: На этот вопрос почти все виновные родители опускают голову. Ну как, у нас дом всегда был битком.

Фекла Толстая: Почему виновные? Вы чувствуете свою вину?

Лариса Голубкина: Да. Мы до 11-ти лет не пускали к нам в компанию. И только в 11 решили ее пустить.

Михаил Козырев: Кто на этом настаивал?

Лариса Голубкина: Почему-то так считалось: не надо. А то пришли мужики какие-то ночью.

Фекла Толстая: Вот это ваш папа в вас проявился.

Лариса Голубкина: Андрюшины друзья.

Фекла Толстая: Я просто шучу, что ваш папа очень строго следил за мужиками вокруг вас, и вы тоже решили Машу оградить от мужиков.

Михаил Козырев: То были такие мужики, что любому ребенку пообщаться было бы интересно.

Лариса Голубкина: Но Маша удивительная. Мы ездили с ней в Голландию вместе, когда ей было 13-14 лет, потом мы ездили с ней в Израиль. И мне было с ней всегда очень весело и как-то очень хорошо. А сейчас последнее время мы никуда не ездим с ней. Жалко очень.

Михаил Козырев: Лариса Ивановна, а какая музыка звучала в доме, когда Маша росла?

Лариса Голубкина: Сплошной джаз.

Михаил Козырев: Что, какие пластинки?

Лариса Голубкина: Ой, даже не буду перечислять, потому что пластинки до сих пор стоят у меня в шкафу их безумно много. Бадди Рич, знаете?

Михаил Козырев: Да, конечно.

Фекла Толстая: Сейчас такая проверка была легкая. Я вообще могу с вами разговаривать на каком-нибудь нормальном языке?

Михаил Козырев: О чем?

Лариса Голубкина: Ночами Маша маленькая, крошечная спит, ей два года, а четыре колонки работают. Она у себя в комнате, а в этой комнате четыре колонки работают ночью.

Михаил Козырев: Андрей Александрович не хотел слушать музыку меньше, чем на четырех колонках в середине ночи?

Лариса Голубкина: Он пробовал все. Он менял… Но тогда же было можно помимо того, что, наконец… Мы познакомились с Андрюшей, когда еще на ребрах это было все. И какая-то случайная пластиночка могла откуда-то из-за рубежа приехать. Был такой известный врач Юра Варшавский, у него папа был очень известный врач, и тоже был такой любитель этого. А Гаранян! Это вот они все же вместе дружили. И у Юры, он, по-моему, чуть постарше Андрюши, они жили на площади Пушкина, в переулочках, мы туда ходили, там уже были какие-то коллекционные пластинки, а потом я стала с 63-го года ездить за границу.

Михаил Козырев: В связи с успехом фильма и по фестивалям.

Лариса Голубкина: Да. И Андрюша просил меня, чтобы я что-нибудь привезла ему оттуда. Мы еще не были мужем и женой. Сначала он осторожно попросил что-нибудь. И я из Африки привезла ему манго тогда, можете себе представить, такого манго нигде до сих пор не найти, только в Африке.

Михаил Козырев: Вы его сами с дерева сорвали?

Лариса Голубкина: Да, где-то мы были в Южной Америке, Гайанá, такая страна.

Михаил Козырев: Это Центральная Африка. По-моему, Гайáна.

Фекла Толстая: Ты будешь спорить с Ларисой Ивановной? Ты был в Гайáне?

Михаил Козырев: Не был.

Фекла Толстая: Ты манго с дерева не ел. А потом вы привозили ему пластинки?

Лариса Голубкина: А потом в жменьке были какие-то деньги, и он мне писал: сигареты, он говорил «Мрблро». А если нет «Мрблро», то «Дымок» можно курить. Вот, «Мальборо» и пластинки. Одну-две обязательно могла привезти. Но список составлялся.

Михаил Козырев: А дома такие люди были, которые к вам в гости приходили, и сам Миронов мог бы спеть.

Лариса Голубкина: Любой, кто к нам пришел, должен был послушать джазовую пластинку.

Михаил Козырев: Автоматически.

Лариса Голубкина: Даже нравится – не нравится, сиди и слушай. И смотришь на Андрюшу, он прям вовлекает, даже не знаешь, то ли на него смотреть, то ли слушать. Очень Аркаша Арканов тоже был любитель, у него тоже была коллекция, и тоже приходил к нам, и тоже разбирались в этих пластинках. Ну что вы, это целое дело.

Фекла Толстая: А что ваши внуки слушают сейчас?

Лариса Голубкина: Я даже не знаю. У них же наушники, они запихивают. Ну, вот это современное все такое.

Фекла Толстая: А что вы знаете из их увлечений, интересов, удается ли вам узнать, что они смотрят? Вообще из чего состоит их жизнь?

Лариса Голубкина: Этим летом весь июль у меня жила внучка. Обычно они летом, когда приезжают на каникулы, они все садились в самолет и улетали в Испанию. И в этом году, когда Насте было 17, накануне 18-летия, она говорит: «Бабушка, ну мне надоело, ну что я буду в Испании? Я хочу здесь остаться и поработать хочу». И она даже работала на двух работах. Во-первых, она работала первую половину дня, так как ей было еще 17 лет, в роддоме, где ее родили. Сама устроилась, я даже не знаю, я не задавала ей вопросов. Она жила у меня. Я вскакивала счастливая, делала завтрак, будила ее, она шла в душ, потом сажала ее кормить, смотрела на нее жадно, после этого она уезжала, а днем, если у нее была возможность забежать пообедать, и она перебегала на СТС, на телеканал. Однажды она пришла и сказала: «Ну, нет, артисткой я, конечно, не буду». Я говорю: «А тебе что, предлагали?» «Нет, я просто увидела эту всю обстановку, это кошмар, в этом я работать не буду».

Фекла Толстая: Но есть места, с точки зрения актерской профессии, и получше, чем телеканал СТС.

Лариса Голубкина: Может, не СТС, может, я что-то путаю.

Фекла Толстая: Нет, я не к тому, чтобы здесь обсуждать телеканал, но мне кажется за кулисы приличного театра если ее отправить, представление будет иное.

Лариса Голубкина: Нет, она в театры ходит, и в Ленкоме они были, она ходила со своим молодым человеком, и в Пушкинском, и в нашем.

Михаил Козырев: Извините, а фамилия у нее ваша или?

Лариса Голубкина: Фоменко. Анастасия Фоменко и Иван Фоменко. Ваня, мне кажется, более артистичный, во всем какой-то такой. Настя тоже, Настя красотка. Она же семь лет каталась в ЦСКА. У нее же даже разряд был.

Фекла Толстая: По фигурному катанию?

Лариса Голубкина: Да.

Фекла Толстая: В 10 лет она бросила?

Лариса Голубкина: Не она бросила, нужно было уйти, там что-то из-за болезни, стало что-то побаливать.

Михаил Козырев: Она сказала: «Актрисой я точно не буду, но…»

Лариса Голубкина: Нет, ничего не сказала. Вот сейчас приезжали на зимние каникулы, опять я пытала. Кто кого спрашивает? Меня спрашивали, кто я? Меня один раз узнали, что я артистка, я аж замолчала на всю жизнь: «Я не артистка, я не артистка». Я еще первую половину жизни я доказывала отцу, что он неправ по отношению к нашей профессии, говоря, что все мы какие-то гулящие. Это неправда. Я ему каждый раз доказывала: вот это не гулящая, а это гулящая. Это кто? Это же не артисты, но они же гулящие.

Михаил Козырев: Прямой корреляции между заработком на жизнь и поведением нет.

Лариса Голубкина: Нет абсолютно.

Фекла Толстая: Лариса Ивановна, вы еще до того, как начался наш разговор, вы сказали о том, что вам всегда удавалось встраиваться в жизнь, в ее новые, какие-то современные течения, но то, как сейчас жизнь поменялась, какое сейчас пришло поколение, вот это, уже вам трудно с этим? Что вы сейчас не понимаете в ваших внуках?

Лариса Голубкина: Сейчас я бабушка для всех. Возраст у меня такой бабушкинский, что я могу вашей быть бабушкой, вашей быть бабушкой, моих внуков. Вот какие-то люди подбегают ко мне, я говорю: «Сколько вам лет?» «23». «Бабушка». «А вам сколько?» «19». «Бабушка». «А вам сколько?» «30». «Тоже бабушка». И у меня взгляд на эту жизнь: слава тебе, Господи, что это я от мамы, наверное, что у меня недовольства нет никакого. Единственное, что у меня недовольство насчет парковок, меня парковки не устраивают в нынешнее время, ужасно.

Михаил Козырев: Дай Бог, чтобы это было вашим единственным неудовольствием.

Лариса Голубкина: Вот это меня очень раздражает, потому что никому в голову не приходит, что бабушка Лариса еще за рулем.

Михаил Козырев: Еще и гоняет по Москве, дай Бог каждому.

Лариса Голубкина: За стоянки штрафы присылают, непонятно за что. Около собственного дома стою, видите ли, пять метров нужно от вот этой точки. Я что, должна ходить с рулеткой? Мерить, где можно поставить машину, а где нельзя?

Фекла Толстая: Бедная Лариса Ивановна.

Лариса Голубкина: Действительно. А на самом деле мне все интересно. Почему мне все так особенно интересно? Я вам вначале сказала, что я с 63-го года ездила за границу и понимала, что наша страна в пропасти, в расстоянии 45-ти лет вот они, а потом мы через 45 лет. Вот такое отставание, мне казалось. А оказывается, это чисто внешне было. Сейчас все эти 45 лет как бы сузились, потому что магазины все на каждом шагу, всякое такое, и супермаркеты, и обувь, все это у нас есть. И мне казалось, что что-то у нас должно быть особенное, что-то должно произойти так, как ни у кого. И вдруг выясняется, что мы без них ничего не можем, у нас только парковки как ни у кого. А все остальное, как везде. Неинтересно.

Фекла Толстая: Я не понимаю, что значит «мы без них ничего не можем».

Лариса Голубкина: Без Запада.

Фекла Толстая: Имеется в виду, что как ввели санкции, мы поняли, что мы…

Лариса Голубкина: Я не про санкции говорю. В 90-х притащили потихонечку все, чему мы расстраивались: нет колготок, нет трусов, нет шляп.

Михаил Козырев: Материально почти то же самое. А вы имеете в виду, что духовное что-то утрачено в связи с этим нивелированием разницы в материальном?

Фекла Толстая: Этим глобализмом?

Лариса Голубкина: Слушайте, глобализм не только ведь у нас. Глобализм во всем мире и я это заметила с 75-го года. Я в Европе обратила на это внимание. У нас тогда еще не было заметно, а в Европе уже было заметно: начинается глобализм. С примитивного начинается, но он настолько, как дым, распространился по всему миру, везде.

Михаил Козырев: Это плохо?

Лариса Голубкина: Мне не нравится.

Михаил Козырев: Что вам в этом не нравится?

Лариса Голубкина: Мне не нравится в общей толпе. Вот большая какая-то образовалась толпа людей в мире, во всем. Вот если я сейчас с вами говорю, а сама вижу край Франции по карте. И вот сейчас можно доехать…

Фекла Толстая: Вот направо-то вы призадумались.

Михаил Козырев: До Хабаровска.

Фекла Толстая: Преодолеем Урал или не преодолеем.

Лариса Голубкина: Преодолела. Там островки. Но эта вот толпа людей, она как-то скомкалась вся в одно и все стали… Все говорим по телефону, все сидит в Интернете, все едим одно и то же, все в брюках, все на босу ногу, все лохматые. Я не за сословие, нет. Хотя, может быть, сословие можно было тоже немножечко образовать. Правда, когда я смотрела сейчас «Сказки Пушкина», полный зал был набит сословными людьми, людьмями.

Фекла Толстая: Но думаем-то мы все по-разному, что сейчас особенно нам явно надо.

Лариса Голубкина: Мы-то думаем по-разному, и очень жалко, что вашу думу и мою думу, мы можем сегодня поговорить и разойтись, а общие думы-то у нас какие? Хоть мы по-разному думаем. Общие-то у нас какие? Когда мы были загнаны под какой-то колпак, тогда мы все думали – не думали, а говорили все равно все.

Фекла Толстая: Мы в какие-то трудные зашли…

Лариса Голубкина: Дебри.

Михаил Козырев: Я все-таки пытаюсь уловить, в чем причина вашего этого не то что недовольства, а ощущения.

Лариса Голубкина: Нет, я-то довольна. Могу сказать, что я в своем возрасте вижу все это и даже кое-чем пользуюсь хорошим из этого. Но по большому счету, я вижу, почему все так пошло, народ оттуда пошел, отсюда. Вы хоть понимаете, что происходит, когда народ ото всюду идет?

Фекла Толстая: Вы имеете в виду сирийских беженцев в Европе?

Лариса Голубкина: Да.

Фекла Толстая: Я понимаю Ларису Ивановну в том отношении, что я это в моллах чувствую. Вот приходишь в магазин, через три минуты ты вообще не понимаешь, в какой ты стране. Абсолютно.

Лариса Голубкина: Да.

Фекла Толстая: И это очень тяжелое ощущение. Ты выныриваешь – ты еще как-то понимаешь, но потихоньку, вот это абсолютное единооднообразие и такая стандартизация, она вылезает за пределы стен моллов и начинает распространяться и дальше. В аэропорту очень редко, когда ты понимаешь, в каком ты аэропорту.

Михаил Козырев: Язык держит тебе подобных.

Фекла Толстая: Да нет, язык, культура, история – это мы все понимаем. Но эти симптомы чего-то такого…

Лариса Голубкина: Это очень быстро. Сейчас прошло каких-то 20 лет, а еще лет 20, и вообще ничего не отличишь абсолютно: кто, где, какой, чего. Не будет французов и немцев, итальянцев, русских, казахов, адыгейцев.

Михаил Козырев: Процесс глобализации явно не радует вас.

Лариса Голубкина: Не радует.
IMG_4197.jpg
Михаил Козырев: Мы всегда задаем под занавес программы нашим гостям один и тот же вопрос и получаем подчас совершенно порой противоположные, разные ответы. Как вам кажется, когда легче было воспитывать детей, в ту пору, когда ваши родители воспитывали вас или сегодня, например, в ситуации, когда ваша дочь воспитывает ваших внуков?

Лариса Голубкина: А что вы под словом «легче» подразумеваете?

Фекла Толстая: Это что вы подразумеваете? Или когда труднее, а не легче. Разговор о том, время влияет ли обстановка за окном?

Лариса Голубкина: Если говорить о памперсах, конечно, сейчас лучше.

Фекла Толстая: Это понятно, это ясно. А если чтобы человеком становиться хорошим, когда легче?

Лариса Голубкина: Ну, друзья мои, это, мне кажется, время не диктует. Это все зависит… Хотя сейчас результаты какие-то неинтересные. Я могу судить по ток-шоу, когда показывают каких-то детей странных и родителей. Я не могу сказать – легче, проще, веселее.

Фекла Толстая: Вас в такой строгости воспитывали.

Лариса Голубкина: А я вот сейчас очень рада, что меня так строго воспитали. Может, на старости лет? Меня совесть не мучает. А представляете, если бы сейчас, когда я в годах, какие-нибудь воспоминания жуткенькие. А они были приостановлены, у меня нет таких воспоминаний, чтобы я сейчас прям мучилась.

Михаил Козырев: Но вы представляете, что Настя тоже будет также говорить о том, что меня предостерегли мои бабушки, мама?

Лариса Голубкина: Предостерегли. С Настей у нас складываются очень отношения, и с Ваней. Они такие хорошие дети. Кстати, могу сказать, они так хорошо воспитаны.

Фекла Толстая: А как их хорошо воспитать? В чем секрет?

Лариса Голубкина: Я не знаю. Как это – хорошо петь?

Фекла Толстая: Ну как? Это профессионализм. Вот вас же Мария Петровна Максакова учила.

Лариса Голубкина: Это природа.

Михаил Козырев: Дар.

Лариса Голубкина: Пять певцов поставить, а вот тембр одного приятно слушать, а четырех не очень, хотя у них школа и поют все.

Фекла Толстая: Значит, умение воспитать родителей?

Лариса Голубкина: Талант родителей, генетика родительская очень много значит. Я верю в генетику как ни во что. 

Михаил Козырев: Но это значит, что опять-таки и предопределено, какие-то вещи, если нет такой генетики, то все зависит только от себя.

Лариса Голубкина: Что значит нет? Генетика все равно какая-то есть. Значит, в ней что-то все равно есть, и тогда надо принимать человека, какой он генетически получился. Очень важно относиться к людям по-доброму. Очень важно. И доброе слово и кошке приятно. Вот даже проверить можно несколько раз: вот невозможно, допустим, договориться с кем-то…

Фекла Толстая: А добротой и любовью все можно.

Лариса Голубкина: Да, но очень искренней. Не придуманной добротой, не какой-то запланированной.

Михаил Козырев: Не напускной.

Фекла Толстая: Лариса Ивановна, спасибо вам большое, что вы сегодняшний разговор наполнили абсолютно ненапускной искренностью и добротой по отношению и к нам, и к нашим слушателям.

Михаил Козырев: И радостью.

Фекла Толстая: Это правда.

Лариса Голубкина: Спасибо вам.

Фекла Толстая: У нас в студии это чувствуется, и я уверена, что через динамики радио тоже.

Михаил Козырев: Это была Лариса Ивановна Голубкина в нашем цикле «Отцы и дети».

Лариса Голубкина: Наконец-то меня «Ивановна» стали называть. Спасибо вам.

  Фото: Александр Сергунин
  • натали
    натали
    Может Маша и не удивительная вовсе, а обычная и даже хуже, но разве скажешь так о единственной дочке да на публику, враньё, от Голубкиных всюду одно враньё и пиар. Актрисы....
    27.07.2016 14:16
  • солнце
    солнце
    Согласна полностью с Натали.Врут как дышат.
    08.05.2018 09:32


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 08:00