Лора Гуэрра о своем муже сценаристе Тонино Гуэрра, дружбе с Тарковским и Феллини

Выпуски программы «Отцы и дети» / 17 октября 2016

«Я помню, как на даче нашего дяди я впервые встретилась с Эдиком Радзинским – ему в ту пору 11 лет было, а мне 9 – и у нас начался роман. И всю жизнь он продолжался, я и теперь с ним дружу. Он такой культуртрегер и остался, как и был в начале, хотя хотел стать футболистом, а я мечтала быть актрисой: все выдумывала-выдумывала. Он первый мне читал вслух Блока, первый принес запрещенного тогда Бунина. И это было моим счастьем».

4.jpg
Фёкла Толстая: Добрый день, уважаемые слушатели «Серебряного Дождя», это программа «Отцы и дети», куда мы приглашаем людей, которые нам интересны, которых нам хочется расспросить об их детстве, об их взрослении, о том, как становились теми, кого мы сейчас любим. И должна вам сказать, что сегодня не совсем обычная программа, у нас будет в центре внимания не один герой, а два героя, но, конечно, этих двух героев объединяет одна история – это одна семья, но главное, что одна любовь. И как замечательно говорит наша гостья, «это одно кровообращение». Я очень рада приветствовать в студии замечательного человека, которого я имею радость уже несколько лет просто любить, восхищаться ею – это Лора Гуэрра. Лорочка, дорогая, здравствуйте!

Лора Гуэрра: Спасибо огромное! Во-первых, что пригласили. Во-вторых, что я чувствую себя, как дома, и тоже люблю. Давно – люблю Феклу, люблю Володю, люблю детей. Мы ведь часто дружили домами, можно сказать. Вы приезжали к нам в Италию, а мы – к вам в Ясную Поляну.

Фёкла Толстая: Да, я вспоминаю с удовольствием первую свою встречу с замечательным Тонино Гуэрра и с Лорой, когда вы приехали в Ясную Поляну, когда мы сажали яблони около дома Толстого, и чудесный вечер, который мы все провели в Ясной Поляне. Сразу Тонино и Лора создавали атмосферу невероятно домашнюю, уютную, это удивительное свойство человека-художника, человека, который видит истинные ценности. Действительно, никакой дистанции, официальности. Это, мне кажется, настолько не соотносимо с именем Тонино и с Вашей семьей. Сразу ты понимаешь, что ты – друг.

Лора Гуэрра: Спасибо. Жива ли еще яблонька?

Фёкла Толстая: Яблоньки живы, яблоньки крепнут.

Лора Гуэрра: Та, что носит имя Тонино? Вы прислали мне фотографию.

Фёкла Толстая: По-моему, все благополучно, и весной можно будет съездить в Ясной Поляне посмотреть, как они там, как на ней листочки появляются свеженькие. Я не знаю, есть ли на ней яблоки, но можно у садовника узнать.

Лора Гуэрра: Фекла! Сразу проект: разобьем в Ясной Поляне, как и в Пеннабилли, Сад забытых фруктов. Как это сделал Тонино.

Фёкла Толстая: Я думаю, это очень хорошая идея и хорошая перекличка. Такой диалог между садом Тонино и садом Льва Николаевича. Я хочу сказать, что сегодня, я подумала, мы могли бы построить наш разговор с прекрасной Лорой Гуэрра таким образом: расспросить Лору о ее детстве, о старой Москве, о родителях, о том, из чего складывалась жизнь молодого филолога потом или еще до этого, и о том, каково было итальянское детство совсем за другими границами прекрасного Тонино Гуэрра, знаменитого поэта, художника, всемирно известного сценариста, написавшего огромное количество сценариев к великим итальянским и не только фильмам, которые снимали Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, и Тарковский снимал по сценарию Тонино. Этот ряд я не буду продолжать, потому что он огромный и великий.

Лора Гуэрра: Кто-то говорил, что мысль Тонино прошла красной нитью через весь итальянский кинематограф и не только.

Фёкла Толстая: Если понимать, что такое итальянский кинематограф вообще в искусстве 20 века, это красная нить вообще искусства предшествующего столетия.

Лора Гуэрра: Это новое Возрождение, Фекла. Родилось столько же гениев, сколько родилось в эпоху Возрождения, только они творили уже с камерой – не кистью, как Микеланджело и все остальные, и Леонардо, и Рафаэль, который от нас родился в 60-ти километрах, - но они делали кино. Сразу – неореализм и постнеореализм.

Фёкла Толстая: Это очень точно Вы подметили. И фигуры этих мастеров – прежде всего, фигура Тонино, о котором мы сегодня будем говорить – это действительно возрожденческая фигура в том отношении, сколько разных у Тонино было талантов, как он проявлял их совершенно спокойно в любой вообще сфере. Лора, давайте я начну Вас расспрашивать, чтобы потом эти 2 линии сошлись в Москве в 70-е годы, когда Вы познакомились с Тонино, но сейчас давайте открутим на некоторое время назад. И я бы хотела узнать о Вашей семье. О Ваших родителях, в какой Вы родились вообще среде и какие у Вас детские воспоминания.

Лора Гуэрра: Спасибо большое. Я хочу сказать, что я москвичка, я родилась в Москве. Но моя мама родилась в Карсе – это теперь Турция, а в ту пору была Россия. Когда Екатерина и все остальные завоевывали границы - Кавказ, Крым и все - они посылали своих дворян губернаторами. И вот мой прадед был губернатором Карса и Армавира. А мой дедушка окончил Академию Тифлисскую, тогда это называлось Военную академию. А бабушка – наполовину гречанка, и фамилия моего прадеда по бабушке была Евангеледие, она наполовину полька – жила в Харькове. Как теперь говорят – в Украине. Она была такой красоты дивной! Вы представляете смесь Византии со славянами, с поляками. Плывущие глаза, дивные волосы. Я помню, как она пела и на гитаре играла, и когда я родилась, так мне мама моя поведала, она подошла к моей кроватке и сказала: «Не наша порода!». С разочарованием жутким. Так что я не их порода, к сожалению. Не в породу моих дивных красавиц – мамы, бабушки, маминых сестер. Жизнь у них, конечно, была тяжелая.

Фёкла Толстая: А где это – Карс?

Лора Гуэрра: Это Турция, Армения рядом. А дедушка, который, конечно, в ту пору присягал царю, они сражались, и их армия осталась в Архангельске в бараках, осталось всего 100 человек живых, как рассказывал дедушка. Он, поскольку был очень крепкий, вышел как раз Декрет Ленина об освобождении и использовании белых специалистов, офицеров в промышленности новой рождающейся страны, и дедушку освободили – он так выжил. В это время - совершенно история фантастическая – он уезжал из Архангельска, а бабушка через всю страну уже с четырьмя детьми двигалась, ища дедушку, в Архангельск. И мама сказала, что она увидела широкую спину и крикнула: «Папа!», а это был дедушка, он бежал в этот день, когда они приезжали.

Фёкла Толстая: Они встретились на вокзале Архангельска?

Лора Гуэрра: Да!

Фёкла Толстая: Бабушка приехала искать его, а он в этот момент чуть был не уехал? Невероятно!

Лора Гуэрра: Вот такие совпадения.

Фёкла Толстая: И они вместе поехали в Москву?

Лора Гуэрра: Нет, какая Москва? Дедушка был направлен на так называемый бумкомбинат, около Горького. И дедушка стал рыболовом, у него была своя лодка. Бабушка, когда еще жили в Архангельске, рассказывала, что мама была такая безумная, что она прыгала во время ледоходов по льдинам Белого моря. И однажды дедушке пришлось ее спасать. Потом она так каталась на лыжах, что однажды спускаясь с трамплина, села на елку – ее опять спускали. Такие истории детства.

Фёкла Толстая: Очень лихая была ваша мама?

Лора Гуэрра: Да. И у нее были дивные руки, она так пекла пироги, так все вкусно делала. И ходила подрабатывать – она любила наряды – мыть полы и все такое, и ходила покупать наряды себе потом. Так они росли. У них было хозяйство. Это все по рассказам – меня еще не было. Я потом только появилась, уже в Москве. Когда моя мамочка вышла замуж за моего папу. А у папы семья – это очень долго рассказывать. Я даже могу сказать, что это история всей страны того периода. Мама и папа никогда бы не смогли встретиться, потому что мама, будучи дворянкой, а папа, будучи евреем, никогда не смогли бы встретиться. Мой дедушка со стороны отца… У бабушки моей, Анны Фадеевны, было 13 человек детей. Из них 10 мальчиков, и все они были великолепны, умны, образованы. Потому что дедушка мой был так замечателен, что ему разрешили учить своих детей и в гимназии, и в университетах. Мой дядя был главным хирургом Боткинской больницы в течение пятидесяти лет. А его сын Юлик – который Юлий Крелин – он был и писателем, и врачом. Кузен мой.

Фёкла Толстая: А Ваш отец чем занимался, кто был по профессии?

Лора Гуэрра: Отец со своим братом – как я всегда его называла, дядя Арнольдик – отправились пешком из Белоруссии, дошли до Санкт-Петербурга и стали моментально учиться. У одной прекрасной какой-то дамы учились хорошим манерам, слушали диспуты между Веденским, Маяковским. Мой папа подружился с Есениным.

Фёкла Толстая: То есть это начало 20-х годов? Или еще до Революции?

Лора Гуэрра: Нет, уже после Революции. И он познакомил Сергея Есенина с Зинаидой Райх. Когда они сидели на ужине, она его попросила: «Познакомь меня с этим босяком, он мне так нравится!». Это я знаю из воспоминаний, когда у нас в доме у Красных ворот, когда еще было пианино (не рояль), на котором меня учили играть - бесполезно. И все мои учителя говорили моим родителям: «Вы не волнуйтесь, не то, чтобы у нее нет слуха, но он скрытый!». И каждый раз из меня вытаскивали этот скрытый слух. Вернемся к родителям. Мой дядя – псевдоним его был Бранденбургский – он был первым военным атташе в Америке.

Фёкла Толстая: Это вот один из десяти братьев?

Лора Гуэрра: Один был доктор, другой вот первым атташе в Америке. Конечно, они же все были убежденные революционеры. Был у дяди Маркуши портрет Дзержинского, на котором было написано «Дорогому Маркуше от Феликса». Потом дядя Маркуша просидел 17 лет в лагере. Судьба той России, которая рождалась: они тоже жили во времена перемен, как и теперь мы живем.

Фёкла Толстая: Это чудовищная судьба. А Ваш отец – он был высокопоставленным человеком?

Лора Гуэрра: Когда как: когда высокопоставленный, когда в тюрьме. Так что через все это я прошла. Прошла и думаю, что это меня сделало еще более романтичной и любящей людей.

Фёкла Толстая: Объясните мне, как может быть так, что Вашего отца сажают в тюрьму – это было уже после того, как Вы родились - а Вы после этого становитесь романтичным и любящим людей человеком?

Лора Гуэрра: Да.

Фёкла Толстая: Из-за того, что государство и режим вот так жестоко обращаются с Вашим одним из самых родных людей?

Лора Гуэрра: Вы знаете, их было много в ту пору, таких людей. И когда ты видишь страдание, если оно тебя не убивает, оно тебя толкает к чему-то более высокому. Я поняла, что мою любовь к людям надо защищать. Внутренне. И помогали мне Ваши предки тоже. Потому что Толстой был для нас всех нравственностью на протяжении более чем ста лет. Все знали, что будучи похожими на Наташу Ростову, мы все хорошеем, а Елена - ни в коем случае. Но это гораздо глубже, я просто привела такой пример. Я росла, и моими друзьями, конечно же, были книги. И, конечно же, я их читала тайком, потому что нужно было готовить уроки, сверху тетрадь лежала, а внизу - все книги, которые читались: уже в 14 лет я прочла всего Бальзака, всего Драйзера, Флобера и прочую литературу, не говоря уже о русской. Я себя воображала, конечно, не то барышней, потому что любила дачи. И это было: хорошо бы кто-то написал о тех дачах, об их жителях, об их владельцах. Потому что это отдельная романтичная история. Я помню, как на даче нашего дяди я впервые встретилась с Эдиком Радзинским – ему в ту пору 11 лет было, а мне 9 – и у нас начался роман. И всю жизнь он продолжался, я и теперь с ним дружу. Он такой культуртрегер и остался, как и был в начале, хотя хотел стать футболистом, а я мечтала быть актрисой: все выдумывала-выдумывала. Он первый мне читал вслух Блока, первый принес запрещенного тогда Бунина. И это было моим счастьем.

Фёкла Толстая: Если мы сейчас представим себе дом Вашего детства. Например, Вы пойдете в школу скоро, Вам лет 6-7. Где Вы живете? Чем занимаются Ваши родители? Кто живет в этой квартире? Что это вообще за жизнь? Какая там атмосфера, какие воспоминания?

Лора Гуэрра: Это был особый дом, Фекла. Это дом жителей первого Наркоминдела. Это Министерство иностранных дел, то, что МИД сейчас. Этот дом совершенно замечательный: архитектура деко, он был закончен в 1936 году, и это памятник архитектуры практически.

Фёкла Толстая: В каком районе?

Лора Гуэрра: Красные ворота.

Фёкла Толстая: Там, где Вы и сейчас живете?

Лора Гуэрра: Да. И этот переулочек называется Хоромный тупик, однако, я узнала, что в этом садике, который перед домом – вдруг поставили крест. И для меня это было так приятно, я аж застыла перед ним, где было написано: «Здесь стояла церковь, в которой крестили Лермонтова». Совсем недалеко, потом возвели там здание, там родился Лермонтов, а дальше туда, по этой улице, под церковью, которую я считаю нашей домашней церковью – Елоховская церковь – там же крестили Пушкина. Так что видите, как. Это та старая Москва, которую забыть невозможно. И я помню, как я топала в морозы, закутанная мамой в эти пуховые платочки, в валеночках, в нашу замечательную 613 школу, которая носила имя Некрасова и которая была какой-то экспериментальной, для каких-то способных детей. Не знаю, как уж я туда попала, по какому отбору.
1.jpg
Фёкла Толстая: То есть Ваш папа работал в Министерстве иностранных дел?

Лора Гуэрра: Да, но это вторая его профессия. Потому что первая профессия - он все-таки был врачом. И вот когда в те годы НЭПа в Санкт-Петербурге это была какая-то Высшая дипломатическая школа, что ли. Я не знаю, как они тогда назывались. В общем, 2 образования. Это были те интеллигенты, которые верили, что…Ну, понятно, во что они верили и к чему это привело.

Фёкла Толстая: Коммунистические идеалы? Что можно построить коммунизм?

Лора Гуэрра: Да-да.

Фёкла Толстая: Папа после того, как оказывался в лагере (Вы говорили, что он несколько раз оказывался в лагере), его убеждения не изменились? Как он себе сам объяснял, почему он сидел?

Лора Гуэрра: Он все понимал, что произошло. Как и они все понимали. Потому что не только он один сидел. Потому что другой дядя… Они же все были очень талантливы. Он, например, изобрел – он был изобретатель – первый вертолет МиГ. И кто-то, встретив потом, рассказывал, что мой дядя, которого звали Иммануил, перед ним Миль должен был рассыпать дорожку с красным толченым песком, потому что такой он был умница. Но его тоже посадили. А потом выпустили с извинениями и, помню, компенсация, которая обсуждалась, тогда это была большая компенсация – тысяча рублей. И орден Красного Знамени за то, что он отсидел свое. Вот это изобретатель.

Фёкла Толстая: Но это было невероятно по тем временам, что человека посадили, а он остался жив, и он может продолжать работать, и еще кто-то как-то ему компенсирует.

Лора Гуэрра: Это кому повезло. Потому что я помню рассказы вот того дяди, который был потрясающей красоты, он был эстет, охотник, он и меня учил, как мне надо быть примерной девочкой. Так что это была большая семья, с одной стороны. И все дружили: и мой дедушка дворянин очень любил всю семью папину, и все это было так здорово.

Фёкла Толстая: Я с такой радостью слушаю воспоминания нашей сегодняшней гостьи. Конечно, очень приятно слышать о дружной счастливой семье, несмотря на то время, в которое это происходило. Можно ли попросить Вас немножко рассказать о доме, о маме, что готовила мама? Бывали ли в доме праздники, и как это было? И как удавалось сохранять, несмотря ни на что вокруг, какую-то дружную счастливую семью и атмосферу?

Лора Гуэрра: Это был единственный способ быть живыми. Потому что любовь все побеждает, если ее не убить. И вот мои родители – очень жизнелюбивые и жизнеустойчивые – создали очень уютный дом. У нас была живопись на стенах. В ту пору это было очень легко: Айвазовский, который висел в доме. В ту пору все было легко купить. Висели какие-то текинские ковры, было пианино, на котором меня пытались учить. Мама была замечательной кулинаркой: я до сих пор помню ее пироги. Она мне в течение 56 моих лет готовила каждый раз на мой день Рождения ореховый торт, которому она научилась в Грузии. Мне казалось, что я не помню, как он делается. А теперь я каждый год вот уж на протяжении 20 лет делаю этот ореховый торт. Пеку. Она делала дивные кремы для лица, она даже научилась делать фаршированную рыбу и, по-моему, преуспела и превзошла многих еврейских женщин в этом традиционном блюде. Но мама готовила замечательно и нашу кухню российскую. У нее все было вкусно. Даже винегрет простой, а я обожала, конечно же, грибной суп. Дом был хлебосольный, к нам все приходили отобедать или выпить чай. Тогда же был Большой театр совершенно замечательный, и люди ходили в театры, и был Малый театр, и был Художественный, который я тоже застала – с этими дивными актерами. И театр был жизнью. Кино только зарождалось. А у меня, привезенный дядей из Америки в 1946 году, был такой телевизор…

Фёкла Толстая: В 1946 году у Вас появился телевизор дома?

Лора Гуэрра: Да, это были несколько домов в Москве. Он был таков: поднималась крышка, там было зеркало, и в этом зеркале отражался экран, который был на плоскости – он был там вверх ногами, а в зеркале был нормальный. Конечно же, залезал на стул и все спектакли Островского смотрел вверх ногами.

Фёкла Толстая: Я, к стыду своему, как работник телевидения, первый раз слышу, что в 46 году был телевизор. Что показывали-то?

Лора Гуэрра: Спектакли! Ну, и новости, естественно. И спектакли все Малого театра, записанные, можно было там пересмотреть. То, что я помню. Я детские спектакли не смотрела, конечно, потому что родители уходили вечером, я взбиралась на стул – и это был мой театр.

Фёкла Толстая: Потом еще попрошу Вашего ответа на этот же вопрос относительно Вас. Вы говорите, что любовь – это единственная защита от всего, что происходило вокруг. Но как Ваши родители сохраняли эту любовь? Ведь всегда же говорится, что это какие-то маленькие, но очень конкретные проявления любви друг к другу и заботы. Что Вы помните? Что Вы видели своими детскими глазами?

Лора Гуэрра: Конечно. Во-первых, я помню, что это была семья. Обязателен был обед в определенное время. Папа приходил и звал, уже раздеваясь в прихожей: «Эльвира! Чаю!». И уже стоял стакан в подстаканнике, как тогда было принято. С лимоном папа любил чай. А мама любила кофе, поскольку из Карса, Турция – все это было другое. Я помню, как папа был очень красиво одет, какие замечательные у него были наглаженные прелестные рубашки, костюмы – во всем это чувствовалась забота мамы. Но они были очень свободные люди. Никогда никто, если были какие-то другие увлечения, никому ничего не запрещал.

Фёкла Толстая: Может быть, теперь представим детство Лоры? Я попрошу Вас перенестись совершенно в другую страну – в Италию, где в 1920-м году рождается мальчик, Тонино Гуэрра. Что это была за семья, где родился Тонино, и что это было за место? И что за замечательные регион в Италии, где Вы сейчас уже много лет живете? Расскажите об этом, пожалуйста.

Лора Гуэрра: С удовольствием. Во-первых, я хочу всех радиослушателей наших отослать к фильму «Амаркорд». Это гениальный фильм, который снял Феллини по сценарию Тонино Гуэрра, который нисколько не устарел – они подарили человечеству свое детство. Там все замечательно описано. Но самое для меня ценное в этом фильме, помимо его художественных, бесспорно, достоинств, это то, что я это потом прожила изнутри – эти 2 маленьких городка. Потому что оба мастера родились в 10 км друг от друга, в один и тот же год. Когда из Римини приезжали в Сантарканджело мальчишки, они, чтобы поссориться и подраться, ходили в главное кафе, говорили: “Это что, уборная?». И тут начиналась драка между ними: те отстаивали свой город, эти – этот, а Феллини был так худ в ту пору, тоже из рассказов Тонино, что у него было прозвище Гатти, и он никогда не раздевался на пляже, стеснялся.

Фёкла Толстая: То есть Феллини познакомился с Тонино, когда им было лет 10? В одной из драк в кафе?

Лора Гуэрра: Да, я думаю, да. И Тониночко, ой, простите, я все время... Это уже нехорошо.

Фёкла Толстая: А почему нехорошо?

Лора Гуэрра: Потому что мне уже все мои друзья сказали: «Нужно освободиться от Тониночки!”. Потому что он для всех - маэстро Тонино Гуэрра. А я, как будто он сидит рядом со мной, всегда просила за что-то прощения (а бывало, за что), всегда к нему подлизывалась и говорила: «Тониночко-Тониночко!». И это его растворяло.

Фёкла Толстая: Лорочка, я хочу Вам сказать: говорите, как Вам удобно. Потому что он, конечно, для всех Тонино, для всех маэстро, но совсем не то, что для Вас, и мы это понимаем, и очень приятно, что Вы его так называете.

Лора Гуэрра: Спасибо. Тонино родился в крестьянской семье, чем очень гордился всю свою жизнь. И это часто описано и в его рассказах, и в его поэмах. Она не была бедна. Эта крестьянская семья. Потому что сначала, молодые родители когда поженились, жили у высокой крепости, которая описана у Данте в «Божественной комедии», и там должны были бы – так Данте нам рассказывает – там как раз муж убивает Франческу и Паоло, когда они читают о рыцаре Ланселоте и целуются. В общем, муж приезжает, вот тот Милатесты, и убивает их. Этот городок стоит на холме, он называется Санджове, отсюда вино, родившееся в Сантарканджело, называется «Санджовезе». И этот городок настолько мил и прелестен, и в Старом городе молодые супруги – он точил сапоги для главных из этой крепости, а мама гладила – потом у них появилось свое хозяйство, они стали производить всякую зелень. И когда наступала зима, они ездили как раз в Пеннабилли, где мы теперь с Тониночко обосновались. И где разбит Сад забытых фруктов, и где есть Храм мыслей, есть Музей Ангела с усами – одной картины только. И все маленькие-маленькие сказки, которые Тонино удалось создать за это 20-летие, которое мы провели в Пеннабилли. А случилось это вот почему. Как я говорю, родители приезжали на телеге из Сантарканджело, везли туда зелень, мама жарила рыбу, и как потом рассказали Тонино, она не знала грамоты, она ставила, когда не платили, толстым людям кружочек, что они должны, а худым – палочку. И потом Тонино научил ее грамоте, когда сам выучился. Она была очень умная, несмотря ни на что. Она была служкой в церкви – мама Тонино. И помогала священнику, и говорила по-латыни. Но латынь она не знала, она по слуху эту латынь чувствовала, и когда Тонино, уже выросший, 15-летний, сказал: «Мама, Вас никто не понимает! Какая это латынь? Вы все время только «-ус» приставляете!», она на него ласково посмотрела и сказала: «Он меня понимает». И показала пальцем на небо, полагая, что ее слышит Бог и понимает, что она хочет сказать. Она была изумительная женщина, все о ней говорили, и Тонино до сих пор в Сантарканджело, как и его брат Дино – пенелины, и Тонино – пенелины. А «пенелино» это сокращенно от «Penelope», то есть пенелопа. Вот эту крестьянку звали Пенелопа. А отец был одним из самых красивых крестьян в Сантарканджело, а крестьяне итальянские носили шляпу итальянскую – борсалино, у них был жилет, и они курили тосканские сигары. И когда они пили красное вино, все знали оперы наизусть, они пели оперы. И он выучился, у него был замечательный голос. Но когда он получал двойку в школе, ну совсем ноль, скажем так, он жил на улице Верде, когда у них уже был двухэтажный дом, где рос вот этот вот абрикос, на который взбирался кот и который потом послужил прообразом дерева, на который взбирается в «Амаркорде» сумасшедший и кричит «Хочу женщину!» - это все из детства их общего.

Фёкла Толстая: Так вот, Тонино Гуэрра…

Лора Гуэрра: Едет на телеге.

Фёкла Толстая: В школу?

Лора Гуэрра: Нет, на ярмарку продавать зелень и рыбу жареную. И иногда мальчика – а он самый младший в семье – сажают на эту телегу, чтобы он не заснул, отец ему дает понюхать так называемый «пещерный сыр», который по римским традициям выдерживается в Римских пещерах. Когда он вынимается, он имеет такой запах, который сразу тебя будит.

Фёкла Толстая: Кем хотел стать Тонино?

Лора Гуэрра: Вы знаете, он мне никогда не говорил. Он потом сказал, что всю жизнь старался быть поэтом: рисовал ли он, делал ли он мебель, писал ли сценарии для фильмов, возводил ли фонтаны. Он всегда говорил: «Это мои цветные мысли». Это его отдых был. Но начал он с того, что рисовал. Он уже в детстве, как очень многие итальянские дети, замечательно рисовал. Это страсть его продолжилась на всю его оставшуюся жизнь. То есть его цветные мыcли. Очень много на него повлияла Россия потом – своими красками. Они слились с итальянскими – и получилось что-то особо “тониновское”. И это дало стиль. Россия привнесла новый стиль в его рисунки. У нас мало времени, а мне хочется охватить все. Фильм “Амаркорд”. Он рассказывает об их детстве, о ссорах в семье, о прилетающем на снег павлине, о мечтах этих мальчиков и девочек. И все это потом совпало в Москве для Тонино. Когда в 75 году он приехал с Микеланджело Антониони в Москву, и мы встретились.

Фёкла Толстая: Лора, в этот момент Вы работали…

Лора Гуэрра: На Мосфильме! Уже как редактор замечательного Григория Наумовича Чухрая, уже я помогала в продвижении сценариев таких замечательных гениев, как Рустам Хамдамов. Замечательные люди у нас работали в кино. Уже в ту пору я подружилась с Георгием Николаевичем Данелия, к нам приходил Сергей Иосифович Параджанов. Все стали моими друзьями недосягаемыми, которых я обожала. Главное занятие моей жизни – это обожать. Обожаю людей, которые дарят миру и защищают сказку. Жить с маэстро было счастьем. Так вот этот мальчик из “Амаркорда” приехал в Москву и нашел, как говорил Тонино, жесты своего детства.

Фёкла Толстая: Что значит жесты?

Лора Гуэрра: А вот так. Он увидел, как люди несли в авоськах апельсины в ту пору, и было холодно, был мороз. Как кто-то мог положить очки на прочитанную в парке газету. Это были жесты, уже забытые в Италии. Жесты его детства. И он это нашел в России. Он до своего плена полюбил русских поэтов и читал их в переводах.

Фёкла Толстая: Здесь надо сказать, что, когда началась Вторая мировая война, Тонино стал военнопленным, оказался в плену. По-русски это называется «угнан на работы в Германию».

Лора Гуэрра: Совершенно верно. Почему? Потому что в тот момент, как он рассказывал, он пошел кормить кота. Они где-то прятались. Недалеко от Сантарканджело, который был занят немцами. И отец спросил: «Кто же даст есть коту?». Ну, это не совсем так, потому что Тониночко, Тонино нес листовки. И его с этими листовками взяли. И вот там в плену он и сделался поэтом. Потому что он был самым молодым, ему было 20 лет в ту пору. И все его соплеменники просили его что-то рассказать на диалекте. И Тонино, не имея карандаша и бумаги, запоминал. И его первые стихи в рифму поэтому, они рифмованы. Чтобы легче было запомнить эту историю. Но там был доктор, которого взяли фельдшером. Он время от времени брал бумагу и записывал за Тонино эти стихи. И когда они вышли, освободившись, он подарил их, говорил: «Вот твои стихи».

Фёкла Толстая: Итак, Тонино работал в Германии в концлагере, и какой-то динамит они производили. Скажите мне – наверное, ответ очевиден, но все-таки, - как Тонино об этом говорил? Вот эта история с тем,что он оказался в концлагере – как она на него повлияла? Он вопреки этому сделался поэтом?
2.jpg
Лора Гуэрра: Вот это его и сделало поэтом. Понимаете, вот так же, как у меня, в ту пору тяжелую моего детства, когда сидели мои родные, это воспитало во мне любовь и романтизм. Вот это страдание в лагере воспитало в Тонино поэта. Он защищал красоту и счастье рождения на этой земле. Так же и я. Видимо, это и сроднило нас. Это ощущение. Потому что последние дни перед переходом, как говорил Тонино, из одной комнаты в другую - это удивительные слова, которые он запомнил, Тонино всегда у всех монахов или у верующих людей спрашивал, его интересовал вопрос веры и вопрос жизни и смерти, как и всякого художника и не только художника. Он спросил у одного монашка, когда мы поехали навещать могилу Батюшкова в Вологде вместе с Крижановским и его внуком. Он спросил: «Вы знаете, я боюсь смерти. Как Вы к этому относитесь?». Тот ответил просто: «Почему, Тонино? Это как перейти из одной комнаты в другую». И когда Тонино болел последние дни, он сказал: «Оставьте меня, дайте мне нежно перейти из одной комнаты в другую». И в эти дни, когда он переходил, он всегда повторял: «Красота – это уже молитва». Да, у него была должность – защитник красоты, которую для него придумали в Риме, и платили деньги. Потому что он защищал церкви, он защищал, чтобы была чистая река, какие-то знаки красоты, которые были оставлены в Италии так щедро, как ни в одной другой стране. Он защищал маленькую Италию, свою любимую, где он родился с Федерико Феллини. Я хочу вам рассказать одну историю замечательную. Есть письма Тонино. Нет, письма Федерико Феллини к Тонино, которые я впервые опубликовала в последних переводах своих Тонино, которые вышли в издательстве «Бослен», книжка называется «Уйти как прийти». И там я опубликовала и дневники Тонино, и письма Федерико Феллини, Андрея Тарковского к Тонино. И там есть письмо во время их работы над «Амаркордом», где Феллини пишет: «прочел эпизод «Рекс» и эпизод школы, остальное прочту позже. Браво, мой маленький Тонино!». И я ему всегда говорила: «Тонино, ты же написал сценарий весь!». Тонино всегда говорил: «Это не важно, режиссер делает кино. Ты пойми, что если бы Феллини не сделал море из пластики и не нарисовал пароход «Рекс» на стене, и не выбрал бы своих персонажей, это была бы милая школьная история. А так – это уже эпос». Так Тонино говорил о кино.

Фёкла Толстая: Раз уж мы сегодня говорим о детстве одном, проходившем в России, и другом, проходившим в Италии, кажется ли Вам, что все детства похожи друг на друга вне зависимости от того, в какой стране и в какой культуре они протекают?

Лора Гуэрра: Бесспорно. Я хочу пересказать другое письмо, которая написала Белла Ахмадулина. Жаль, что я не могу его прочесть, потому что, даже пересказывая Беллу Ахмадулину, я ее испорчу. Прости меня, Белла. Она написала так: «Тонино! Я хочу тебе рассказать о том, чего ты не знаешь. Однажды мы поехали смотреть в Белые Столбы, зимой, втроем с Булатом Окуджавой и Андреем Вознесенским, фильм «Амаркорд». И там была маленькая дверь, которая открывалась, пар шел c улицы морозный, и мы смотрели историю детства каких-то мальчишек из Римини и Сантарканджело. Мы смотрели, и что нам до этих итальянских мальчишек? И я видела, как Андрей Вознесенский плакал, как у Булата на глазах были слезы. Что нам до этих мальчишек из Римини?». Потом она говорит, что «природу этих слов я не пытаюсь объяснить, но я просто рассказываю тебе о том, что произошло». Вот такое письмо Белла Ахмадулина написала Тонино.

Фёкла Толстая: Лора, скажите, как они работали? Вы говорили, что много десятилетий Ваша жизнь начиналась так: Вы просыпались от звонка Федерико Феллини, он часами разговаривал с Тонино.

Лора Гуэрра: И это было счастье.

Фёкла Толстая: А как рождались эти фильмы? Было ли у них понимание, технология в руках? Или они все нащупывали? Потому что то, что они делали, никто до них не делал. Так никто не снимал, такие темы никто не переносил на пленку.

Лора Гуэрра: Не знаю, за что случай тыкнул в меня пальцем, но я старалась всегда быть на высоте предоставленного мне счастья. Я нехорошо сказала по-русски, как филолог, это ужасно. Я была свидетелем многих их работ, вот, например, с Федерико. Ну, это было уже после «Амаркорда», но, как пришла история – корабль плывет. Феллини пришел к Тонино однажды и рассказал ему о том, над чем он хотел бы сейчас работать. Он хотел снимать фильм о карабинерах, параде карабинеров. Вы представляете, парад карабинеров, бежит вся публика в Риме, садится на эти арены, гарцуют на дивных лошадях с перьями – выбирают же очень высоких итальянцев – и дамы в шляпах сидят на трибунах, и все хлопают. И вдруг первая лошадь спотыкается, она падает, и запутывается в стременах первый карабинер. Потом за ней другая, третья. Лошади какают, навоз, все бегут – из праздника получается ужас. Они оба хохочут, потому что когда они что-то придумывали, они очень хохотали. Обычно они в комнату меня не впускали, где они работали. Когда они работали у нас дома. Иногда за Тонино заезжал Феллини, и они уезжали. Но в этот раз, когда они придумали, что бегемот, которого везут в трюме корабля – это уже потом, когда сценарий был – у него несварение желудка, его поднимают над палубой. Тут они расхохотались, потому что представили, что будет сыпаться над теми людьми, которые гуляют по палубе. Так вот карабинеры. Посмеялись они, а потом Феллини спросил Тонино: «А ты над чем сейчас работаешь?». Он сказал: «Мне очень интересно, я хочу написать книгу о великих похоронах. Похоронах, которые потрясли мир. Например, похороны Насера или Сталина в Москве, или Рудольфа Валентино, этого потрясающего голливудского актера 20-х годов, красота которого покорила всех женщин. Что произошло там, когда шли похороны в открытом гробу? Все в Голливуде ринулись за этим гробом, женщины рыдали. И потом вся площадь была усеяна оторванными руками». Феллини спросил, почему. «Да потому, что те, кто не видел, хватали сзади идущих и карабкались по ним, отрывали рукава, чтобы увидеть в последний раз Рудольфа Валентино!». Не знаю, придумал это Тонино или нет, но площадь должна была быть усыпана оторванными рукавами.

Фёкла Толстая: Мне это напоминает замечательную историю. Напоминает Ваш рассказ, как зимой жуткой в Москве, когда Тонино мерз, и какой-то пьянчужка лежал в тридцатиградусный мороз, Тонино начал его за руку тащить.

Лора Гуэрра: Он кинулся его спасать! Я не успела подбежать. Потому что Тонино был очень быстр, как все итальянцы. Он побежал, стал тащить и вдруг крикнул: «Лора, я оторвал руку! Я не виноват, она была замерзшая!». Я подбегаю и вижу, что у него в руках протез. Бедный человечек упавший, который ничего не чувствовал, потому что человек не замерзает, когда напьется.

Фёкла Толстая: Наверное, только с Тонино такое может произойти! Побежать спасать, оторвать ему руку, быть в ужасе от этого. Раз уж Тонино решил писать о похоронах. Вы помните похороны Сталина? Вы что-то добавили бы ему в этот сценарий?

Лора Гуэрра: Нет, меня не пустили.

Фёкла Толстая: А как в семье к этому отнеслись?

Лора Гуэрра: Шепотом. Ну, я плакала, рыдала, писала стихи. Я же в школе училась.

Фёкла Толстая: Стихи на смерть Сталина? Вы помните их?

Лора Гуэрра: Бог с Вами. Нет, не помню, но что-то патриотическое явно.

Фёкла Толстая: Скажите, пожалуйста, к вопросу о «шепотом». Понятно, что была «оттепель», 60-е годы, но все равно, по сравнению с Италией, и в 70-е было все гораздо более шепотом. Долго ли Вы привыкали к этой свободе? Когда работа может заключаться в том, что ты фантазируешь над тем, как бегемота с несварением желудка поднимают над публикой? Это так не похоже на тот советский мир, в котором – хотя это был мир творчества – Вы все-таки жили.

Лора Гуэрра: Детство было шепотом, потому что мне не хотели рассказывать, прежде всего. Чтобы меня не подвергать опасности. А потом, когда уже 70-е годы после «оттепели», это было вопреки. Когда я оказалась в Италии, конечно, все было другое. И даже запах сигарет и бензина был другой. И пока ты не прожила этих пейзажей и не поняла, что это все творится с тобой не во сне, что тебя завтра приглашают на спагетти с Софи Лорен, а Марчелло Мастроянни дарит тебе шубу, потому что ты возвращаешься в Москву в холод, а на шестой день Микеланджело Антониони, этот великий мастер кино и создатель Школы для всех, сажает тебя на машину вместе с Тонино и Энрикой Антониони, которая по сей день моя подруга замечательная (они были свидетелями на нашей свадьбе вместе с Андреем Тарковским). Так вот, когда сажают на шестой день и везут по всей Италии и показывают тебе впервые Италию – в это поверить самому себе даже трудно. Мне казалось, что это не со мной происходит и все. Мне приходилось себя щипать иногда. А когда я приехала в Италию очень одетая, тогда носили дубленки, а было жарко, это была Италия. И Тонино купил мне маленькое пальтишко, такое хорошее, легкое. Но мне его прожгли в толпе совершенно случайно сигаретой. И я с дырочкой от этой сигареты, вот так держа руку, гуляла по Италии. И было очень сложно поверить в то, что я это вижу, ощущаю. И, конечно, я не избежала синдрома Стендаля, когда упала в обморок в Венеции от красоты. А потом постепенно… К избранности привыкнуть нельзя, ею можно восхищаться. И восхищение мое не иссякало. И это помогало мне полюбить еще больше Италию, увидеть и понять ее. И прожить в мире богов было счастьем.

Фёкла Толстая: Тонино говорил часто, что Москва – это столица его сердца. Вы москвичка, Вы с такой любовью говорили о Москве своего детства. Что Тонино открыл для Вас? Какую новую Москву, как на парадоксально? На что обратил внимание?

Лора Гуэрра: Я думаю, что не только для меня он открыл Москву новую. Потому что когда начинаешь смотреть на тот город, к которому привык, глазами приезжего человека, ты ее увидишь по-другому. Так все начинали. Я помню все наши дружбы, все, что Тонино показывал. Были очень даже смешные моменты. Я помню, как и Плотников, и Коля Гнисюк фотографировал уже какие-то другие места. А однажды после наших посещений Птичьего рынка Тонино фотографировал этих людей, стоящих под снегом, которые прятали котенка под шубой или подогревали на спиртовке аквариум с рыбами. Это было огромное поле людей, которые продавали своих животных. И на Преображенском рынке продавали мебель, которую Тонино моментально всем советовал покупать. Выбросил все мои тогда модные гарнитуры финские из квартиры. И, конечно, их на Мосфильме кто-то подбирал. Но мы притащили все эти чеховские комоды за 3 рубля, венские стулья, которые все красили, и Рустам Хамдамов, которого Тонино и Антониони обожали, и которому Висконти прислал письмо, потому что Рустам ему послал свои рисунки. Через Тонино, естественно. И все мы красили. А художник Миша Ромадин однажды пришел к Тонино и сказал: «Тонино, я выбросил весь ампир из квартиры!». Наверное, он пошутил, потому что Миша разбирался прекрасно. И Тонино сказал: «Ну, это ты уже слишком! Не надо». И так менялась Москва на наших глазах. Я отнеслась по-другому к цирку моего детства. Потому что папа мой дружил когда-то с Кио.

Фёкла Толстая: Кио – это же целая династия.

Лора Гуэрра: Да-да, отца всех отцов. И я помню, меня водили за кулисы, я подставляла там палец, на пальце моем торчащем крутился мячик, и это уже было счастье. Но цирк меня пугал с арены – эти лошади и все, а я была маленькая. Но цирк с Тонино, его реакции на цирк! Я познакомила его с Карандашом, с Поповым, с Юрием Никулиным – его интересовали клоуны. Это был цирк их с Феллини, я начала смотреть глазами Тонино на этот цирк. Потом на шестой день, когда Тонино Гуэрра знакомил меня со своим другом Федерико Феллини, я трепетала, у меня дрожали коленки, Тонино сказал: «Так, надень эту юбку и эту кофточку. Поскольку ты вся ошибочна - тебе нужно быть одетой ошибочно. Тогда это будет стиль. И, пожалуйста, не скрывай от Федерико, что я тебе нравлюсь».

Фёкла Толстая: Какая чудесная конструкция: «Пожалуйста, не скрывай от Федерико, что я тебе нравлюсь». Сколько в этом тонкого понимания, как может вести себя женщина с лучшим другом своего мужа.

Лора Гуэрра: Да. После чего мне сразу стало легче, когда издалека этот красивый человек с магнетическими глазами, которые тебя совершенно брали в плен, расставил так руки и сказал: «Где ты нашел этого сибирского котищу?». И мне стало легче. Я пошла с ними в цирк после обеда, это был цирк, которым владел Орфей - человек, который так звался. И он подходит ко мне и спрашивает: «Синьорина, Вы знаете, как называется этот цирк?». Я говорю: «Конечно, это Ваш цирк, цирк Орфея». «Он Феллини», - сказал он мне, потому что этот цирк был посещаем Федерико Феллини каждый день. Он же снимал потом этих актеров. Это были все его друзья, даже Тонино мне показал по секрету, кто его пассия - дрессировщица слонов, которая ему нравилась больше всего. Но при этом он любил, конечно, Джульетту всю свою жизнь. Такие волшебные моменты. И вот эта Москва заснеженная отразилась в сценарии Тонино «Мы не уезжаем», который по просьбе Бондарчука он написал. Там были удивительные герои: женщина работала в Комнате матери и ребенка, на Казанском вокзале, а ее муж клал асфальт на этих вокзалах. Простые люди.

Фёкла Толстая: Сергей Бондарчук заказал сценарий у Тонино о Москве. Он заказал, а потом сценарий этот не был принят.

Лора Гуэрра: Там была Москва Тонино.

Фёкла Толстая: Этот сценарий опубликован?

Лора Гуэрра: Нет. Он никогда не был опубликован, и мне очень жаль, потому что он так и остался в Госкино.

Фёкла Толстая: А где же он сейчас?

Лора Гуэрра: Понятия не имею.

Фёкла Толстая: Давайте найдем!

Лора Гуэрра: Давайте!
3.jpg
Фёкла Толстая: У меня вопрос, связанный с кино. Сценарий, который Тонино писал для Тарковского. Вообще вот эта линия, связанная с Андреем Тарковским. Это удивительный фильм-ностальгия, который он снял, и, конечно, все происходившее, вся драматургия судьбы Тарковского, как-то мы отсюда за ней следили. Каково было писать для русского режиссера? Мне кажется, Тарковский так не похож на Феллини или Антониони своим вообще типом человеческим.

Лора Гуэрра: В этом-то вся прелесть. Я помню, как они начинали дружить. Так начинают дружить в школе обычно. Например, Андрей спрашивал: «Тебе нравится собирать камни?». «Ну конечно!». «А ты лежал когда-нибудь животом на льду и смотрел, как живут рыбы подо льдом?», «А тебе нравятся тени?», - а я все это переводила и тоже мысленно отвечала, что и мне нравится. И они так вот ощупью шли друг к другу. Тонино знал фильмы Андрея и очень уже любили в Италии Андрея Рублева. И только снимался в ту пору «Сталкер». И Андрей пригласил нас на Мосфильм, и мы смотрели еще не сложенный материал «Сталкера». Тонино был потрясен. Он сказал: «Вот тебе мой рисунок, если хочешь – положи его в грязь, которую ты снимаешь». Чтобы он виделся через воду. Они подружились. И Тонино всегда называл вслед за Бергманом Андрея Тарковского самым духовным человеком в кино – режиссером - на этой Земле. Это так и было. И когда приехал Андрей после трехлетних пыток, скажем так, и мы настаивали на том, что он бы смог приехать, но его выпустили, чтобы снять просто путешествие по Италии, как это делали все художники. Наконец, его выпустили. Только одного, без Стяпы и Ларисы. И Тонино сказал ему: «Знаешь, Андрей, совершим-ка мы путешествие по Италии прежде, чем начать работать над сценарием. Я знаю твои мысли о ностальгии, которые свойственны только вам в этот период советский, когда возвращение или уезд были навсегда невозвращением. Поедем посмотрим. Ты отринешь то, что тебе не нужно, но ты увидишь Италию». И мы отправились в путешествие, снимая при этом документальный фильм. И Тонино считал, что документальный фильм «Время путешествия» Андрея Тарковского и Тонино Гуэрра и есть их настоящий совместный фильм. Когда Андрей снимал, и сценарий много раз проговаривался, были стихи Тонино, которые включил Андрей, когда умирает, поджигая себя, один из героев на площади Кампидолио. «Воздух – это легкая вещь вокруг твоей головы, он становится более светлым, когда ты улыбаешься». Это произносит он, обращаясь к матери. Я просто говорю, какие вещи, помимо всего прочего, вошли в сценарий. Или фраза Тонино: «Один плюс один – не всегда два. Если сложишь две капли воды, получится одна большая». Это Андрей тоже брал. И многие наблюдения, и многие беседы, дискуссии. И это все было вместе, но втроем: потому что я же была их языком. И когда они ссорились, они били в меня, как боксеры в подушку, с обеих сторон, ни разу не сказав друг другу грубого слова. Но я была во всем виновата. Я так похудела: у меня была самая красивая фигура за все время моего существования, потому что я похудела на 15 кг во время наших бесед и сценария от нервов. Но это было счастье – работа с двумя замечательными художниками, которые рознились, но были очень похожи. Так же как, позволю себе сказать, наши темпераменты с Тонино.

Фёкла Толстая: Лора, давно хотела узнать. Вы – филолог. Вы так потрясающе – я тому свидетель – Тонино переводили: в одну сторону, в другую сторону, наиточнейшим образом. Но при этом совсем не механически. Что Вы думаете об этом? Что это давало просто для Вас, для жизни, для общения? Вот этот бесконечный перевод, и помощь Тонино, и ассистирование.

Лора Гуэрра: Во-первых, для меня это было творчеством. Но самое главное – любовным творчеством. Потому что это было служение любимому человеку, и мне хотелось донести его голос во всей точности. Есть два типа переводчиков: гениальные, как Пастернак, например, или точные, как я. Но мне хотелось быть самой точной. Может, мне и удавалось это.

Фёкла Толстая: Если думать о том, что ты можешь внимательно слушать своего мужа, то, наверное, Вас жизнь заставляла делать это самым внимательным образом. И еще повторять все, что сказал муж.

Лора Гуэрра: Это была и школа, конечно. Потому что Тонино, помимо того, что это мой любимейший человек на этом свете, он – маэстро. Он меня многому учил. Это тоже была общая жизнь. И когда Тонино говорил, что мы что-то сделали, я говорю: «Я же этого не делала», а он всегда: «А у меня были защищены плечи, спина прикрыта». Я покрывалом заслоняла его своими переводами.

Фёкла Толстая: Я хотела совсем сменить тему, но для Италии эта тема совсем не простая, а очень даже возвышенная и сложнейшая. Я хотела Вас спросить о еде. Потому что на меня произвело впечатление, когда я встретилась с Тонино в Ясной Поляне, он стал рассказывать про своих друзей, в частности про Марчелло Мастроянни. И чудеснейшим образом почти любой рассказ всегда выходил на какую-то тему еды. Поэтически Вы разгадали, почему итальянцы так относятся к еде? Почему это такая важная часть красоты и поэзии?

Лора Гуэрра: Это искусство. Оно передается из века в век. Это традиции.

Фёкла Толстая: Вас учил Тонино готовить?

Лора Гуэрра: Конечно! Не столько Тонино, сколько его окружение. Замечательная книга Костюкович «Еда – итальянский праздник». У нее как раз поэзия и стихи, посвященные еде. И каждый район Италии взращивает плоды, из которых готовит. У каждого района своя специфика региона. Неаполитанская кухня, которую я обожаю, другая, чем в Сицилии. И это разнообразие – потому что было герцогство, царства, государства, и каждый готовил по-своему. А Екатерина Медичи оставила такие рецепты, и конечно же, не только ядов, а всяких яств тоже. Я помню первую встречу, возвращаясь к Тарковскому, Тонино повез его в монастырь, который уже был покинут всеми, это недалеко от Рима, он существовал там с 16 или 17 века, и 7 братьев его основали, у которых были свои кельи и двор. Мы вошли, там был монах. Тонино спросил, почему он не уехал. Он говорит: «Я не могу оставить дрожжи, закваску, которой более 1000 лет, она же передается каждый год. Кто же будет выпекать хлеб, если я ее оставлю?». И он постоянно, уча других, кто может, изо дня в день передает закваску ту древнюю, древнего хлеба. Вот так в Италии передается и умение делать вино, оливковое масло.

Фёкла Толстая: Про оливковое масло – вот это удивительно, такая важность еды. Вот эта фраза, сказанная об уходе Феллини.

Лора Гуэрра: Роберто Бениньи, которому позавидовал Тонино. Он единственной фразе позавидовал в своей жизни. Когда мы хоронили Федерико Феллини, Роберто Бениньи, замечательный актер, прежде всего, и режиссер, воскликнул со всей своей искренностью: «Сказать, что умер Феллини – это все равно, что сказать, что умерло оливковое масло!». Так и есть: когда умрет оливковое масло (я надеюсь, что оно не умрет) – умрет Лимфа земная, потому что оливы, которые вы встречаете, который мог увидеть еще Улисс из Одиссеи и которая тебя принимает в свой ствол как в дом, до сих пор дает вот это целительное масло. Им натирали в Олимпийских играх целый час кожу спортсменов – она становилась эластичной и выносливой.

Фёкла Толстая: Лора, как Вам кажется, когда было легче или труднее расти: Когда Тонино рос в 20-е годы в Италии и Вы росли в послевоенной Москве или сейчас? Я знаю, что к Вам в музей, в дом в Пеннабилли приезжают школьники – не только они, но я говорю сейчас о совсем молодом поколении 21 века – и они живут совсем в другое время. Когда легче расти?

Лора Гуэрра: Это правда очень трудный вопрос. Я могу сказать о себе и о Тонино. Сейчас детям труднее расти, потому что вот тот мост культуры, который был перекинут и в детство Тонино, и в мое детство – он сейчас не строится. Невежество не помогает взрасти на земле, потому что зерно падает не на оплодотворенную землю. И не помогает Интернет, не помогают новые способы общения с миром – хотя кажется, что мир стал более доступен. Но когда не передается воспитание души, а этим занимается культура, когда культура в загоне, когда не передаются духовные ценности – человек становится роботом. Сейчас воспитывают приставки к компьютерам, у детей заболевания, и мне горько необыкновенно, что у итальянских школьников, например, 15-ти лет, когда им рассказывают забавные истории из жизни замечательных людей, которые творили, которые были гордостью Италии, с которыми мне довелось прожить, они смотрят пустыми глазами, и я понимаю, что они не знают, о ком я говорю. Я спрашиваю: «Вы знаете, кто такой Федерико Феллини?», и кто-то робко мне отвечает с места: «Художник?». Вот так сейчас взрастают люди без прошлого. А как говорил Тонино: «Без прошлого не может быть будущего». Потому что человек должен на этой земле помнить, кем он был и кем он может стать.

Фёкла Толстая: Спасибо. Я еще хотела бы попросить Вас прочесть несколько стихов Тонино. Мне было бы приятно этим закончить нашу встречу с Вами.

Лора Гуэрра: Вы знаете, несмотря на то, что я их сама перевела, я их не помню наизусть. А пересказывать стихи – это очень плохо. Я просто Вам расскажу несколько фраз, если Вы позволите. Как я начала уже их цитировать, когда Тонино повторял, что красота – это уже молитва. Он говорил и смешные фразы. Эти фразы на больших тотумах по всему Пеннабилли, он забавлял путников. Например: «Я бы тоже смог стать нудным, если бы не был им уже». Или такая фраза: «Осенью шум падающего листа оглушителен, потому что с ним опадает целый год». Или фраза, которую мне написал Тонино, я этого никогда не рассказывала. Он учил меня итальянскому языку, оставив пустые клетки на Птичьем рынке, оставив много-много записок. И сказал через переводчика: «Ты не знаешь итальянского языка, вынимай их, читай, а потом ты выучишь итальянский язык». Это был способ моего любимого поэта научить меня итальянскому языку. Так вот, первой фразой, которую я запомнила, была «У тебя есть гора снега – держи ее в тени». А потом фраза, которая меня учила и любви: «Когда я на тебя смотрю украдкой, я вижу тебя больше». Это замечательно, когда Тонино спросил у одного старика, жившего у реки в одиночестве, когда с ним подружился. Он его спросил: «Лизео, как ты думаешь, есть ли Бог?». Он подумал и сказал: «Сказать, что есть, может быть неправдой. Сказать, что нет, может быть еще большей неправдой». Тонино восклицал: «Сократ! Это же мог сказать только Сократ!». И последнее, что я хочу сказать, чтобы закончить нашу дивную беседу. Я с такой любовью смотрю на Ваше лицо, Фекла, Вы мне так нравитесь. Я хочу сказать следующую фразу, которую мне хотелось бы, чтобы все тоже запомнили. Когда Тонино спросил у крестьянина: «Знаете, я так боюсь смерти, я не хочу о ней думать». И крестьянин ответил: «Почему боишься? Ведь смерть ненавязчива. Она приходит всего лишь раз». А я теперь повторяю посетителям Скалы поэта, которая у нас в Саду, я повторяю, что смерти нет. И этому меня учит маэстро Тонино Гуэрра. Потому что я знаю: когда ты получаешь какие-то знаки от другого состояния человека ушедшего – как я называю, вибрации - и ты их чувствуешь: как вдруг запутавшаяся на Рождество в твоих волосах бабочка, что не должно было быть, которая оттуда вылетает, или вдруг возникающая на твоих глазах радуга на зов твой «Откликнись, Тонино, где теперь»… Вот эти знаки и учат меня. И постоянное тепло и присутствие, что смерти – нет. Хотя она и не навязчива.

Фёкла Толстая: Лора Гуэрра. Большое спасибо. До свидания.

  • Дарья
    Дарья
    где можно послушать программу?
    21.10.2016 14:12
  • Голда
    Голда
    Лорра Гуэро мне очень нравится ,то что и как вы рассказываете!!!!!!!!! Фёкла супер! Всё здорово!!!!!!!!!!!!!!!!!
    22.10.2016 02:32
  • Голда
    Голда
    Спасибо большое!
    22.10.2016 02:34
  • Голда
    Голда
    Да, правильно было бы написать Лора Гуэрра :) Спасибо!
    22.10.2016 22:38
  • Лусинэ
    Лусинэ
    А и правда, когда уже будет доступен видеофайл к просмотру? )))
    24.10.2016 12:47
  • Наталья
    Наталья
    Добрый вечер ! Как можно послушать или посмотреть программу? Лору надо слушать! Потому что это огромное удовольствие !!!
    25.10.2016 18:11
  • Daria Vasilyeva
    Daria Vasilyeva
    Почему нельзя прослушать программу.?
    07.11.2016 16:02
  • Алекс
    Алекс
    Читая это делается тепло на душе
    02.10.2017 21:27


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня