Максим Дунаевский

Выпуски программы «Отцы и дети» / 30 мая 2016

«Отец очень легко и быстро работал. Он вообще очень мало спал; у него была масса обязанностей в жизни, у него были общественные работы, он занимался Союзом композиторов, был одно время членом Верховного совета от блока беспартийных. На сочинение музыки оставалось очень мало времени. Он сочинял где угодно: в ресторане, во время беседы, дома подходил к роялю, что-то наигрывал – это возникало вот откуда-то. И, как ни странно, я эту черту перенял у отца: я не сижу часами дома, не сочиняю музыку, она приходит ко мне каким-то образом по-другому».

IMG_0129.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер всем радиослушателям радиостанции Серебряный Дождь! Вот уже несколько десятков, сотен вопросов у нас по смс: «Будет ли программа «Отцы и дети»? А вот они уже и тут!

Фёкла Толстая: С небольшим опозданием мы сегодня начинаем нашу программу…

Михаил Козырев: В студии Фёкла Толстая…

Фёкла Толстая: И Михаил Козырев. Мы рады напомнить вам, что программа «Отцы и дети» – это программа, в которой мы расспрашиваем гостей, которых зовём в нашу студию, об их детстве, об их родителях, об их становлении, о том, как они стали теми, кого мы знаем – и потом перекидываем мостик на следующее поколение. Тем самым, из личных историй каждого из наших гостей сплетается история нашей страны, и это такие рассказы о времени, которое меняется, конечно, катастрофически, катастрофически.

Михаил Козырев: Да, мы приносим извинения за то, что вышли чуть позже: две аварии, как выяснилось, остановили путь нашего гостя к нам в студию. Но, тем не менее, мы с удовольствием представляем вам нашего сегодняшнего гостя, с которым сейчас проведём два часа в эфире, это Максим Исаакович Дунаевский. Добрый вечер.

Максим Дунаевский: Добрый вечер! Я хочу поправить вообще: две аварии – могло быть здесь и десять, но на самом деле есть одна главная авария –

Михаил Козырев: И я даже знаю, какая…

Максим Дунаевский: Это – организация движения в Москве, несмотря на все оптимистические заявления! Они, знаете, по-моему, живут в иллюзорном мире, абсолютно в своём мире мэрия живёт. Иногда просто чудеса – такие чудеса были только при советской власти, когда нам рассказывали, как мы хорошо живём, вот такое ощущение.

Фёкла Толстая: Так сейчас они продолжают и вернулись к этой традиции совершенно блестяще. Если вы, проехав по Москве, включите вечером какой-нибудь телеканал московский, то вы услышите бравые репортажи о благодарностях москвичей за перекопанный город и полную радость, полное приветствие...

Михаил Козырев: Ладно, даже телевизор не надо включать. Ты выруливаешь в начало улицы Тверской с Манежной площади, обнаруживаешь, что она уменьшилась в размерах примерно в полтора раза, но зато тебя приветствуют такие вот напечатанные специально щиты: «Максим Горький. Ещё при жизни писателя эта улица носила его имя». И дальше – подробный рассказ... То есть, когда ты будешь стоять в мертвой пробке, ты зато можешь узнать эту историю.

Фёкла Толстая: Знаешь, мы, как истинные москвичи, «сели» на любимую тему немедленно! Но я предлагаю от Максима Горького перейти к другому Максиму.

Максим Дунаевский: Любимый, но такой же ненавидимый город. Когда перестанут, вообще, издеваться над москвичами? Никогда!

Михаил Козырев: Я думаю, что не на нашем веку.

Фёкла Толстая: Давайте перейдём к другому Максиму, который сегодня у нас в гостях. Вы знаете, мы хотели начать с вопроса такого очень банального...

Михаил Козырев: Особенно из твоих уст!

Фёкла Толстая: Из моих уст... Но я немножко по собственному опыту: я помню, как мой папа меня учил отвечать на этот вопрос. Его задают всем людям с известными фамилиями. Трудно жить с известной фамилией или легко? В чём фамилия Дунаевский вам в жизни помогала, а в чём – мешала?

Максим Дунаевский: Вопрос просто подкожный, я бы сказал – самый что ни на есть!

Михаил Козырев: И от кого!

Максим Дунаевский: Ну, я знаю, Фёкла она умеет найти такой вопросик...

Фёкла Толстая: К сожалению, вы не так застали вашего отца долго, то есть вряд ли он учил вас отвечать на этот вопрос.

Максим Дунаевский: Я вам скажу, нет, вы знаете, я помню: я мог быть даже бит в детстве за то, что я мог – мог бы, но я этого не делал – в школе, в состоянии какого-то ража, драки или спора, сказать: «А вы знаете, кто у меня отец?!» Вот за это я мог быть жестоко бит и наказан дома.

Фёкла Толстая: Подождите, так это гипотетически – мог бы...

Максим Дунаевский: Нет, мне об этом говорили: никогда в жизни ты не можешь этого делать, потому что ты должен всё в этой жизни достать сам, а мы тебе только поможем. И это запомнилось мне навсегда, и вы знаете, это даже передалось моим детям, потому что моя дочь, поступая в Щепкинское училище – уже 3 года назад, она уже на третьем курсе, время бежит страшно – она дошла до последнего экзамена и спела на экзамене «Ветер перемен» из «Мэри Поппинс». И её спросили: «А почему именно эту песню ты выбрала?» И вот она тут, на последнем экзамене сказала: «Вы знаете, это песня моего папы». И они чуть не упали в обморок, потому что никто не знал, что она поступает в Щепкинское училище, и папа не сделал ни одного движения, чтобы кому-то позвонить, кого-то попросить о чём-то. Нет: дочь поступила сама, блестящим образом, в Щепкинское училище.

Фёкла Толстая: А всё-таки вот вам в жизни часто ли мешало то, что вы с такой известной фамилией – и ещё и прямо идёте по стопам вашего отца?

Максим Дунаевский: Значит, отвечаю теперь прямо на вопрос, потому что уже очень ушли от темы: и помогало, и мешало. Конечно же, в общем, тут мы по Гегелю идём.

Фёкла Толстая: А в чём помогало, а в чём – мешало?

Максим Дунаевский: Помогало на первых шагах, потому что людям интересно узнать, кто же это такой, всё-таки, сын Дунаевского, с чем его можно покушать? А вот потом, на следующем этапе... Если какой-то сыночек такой, не очень неудачливый, не очень талантливый, не очень, в общем, старающийся в жизни, пытающийся что-то сделать, – то его продолжают любить. Любить: какой он хороший, сын у Дунаевского или там ещё у кого-то, замечательно: потому что он безопасный, он ничего в жизни не добьется. И вот не дай бог, если он начинает чего-то в жизни добиваться; вот тогда говорят: «Ну конечно! Сынок!» Кто-то шипит: «Федот, да не тот», кто-то наоборот: «Ну, ему, конечно, помогли с его фамилией» – вот тут начинается вот такая вот борьба. Ну, я это, в общем, всё пережил, психика у меня нормальная, и вступил уже – давно уже, надо сказать – в ту пору, когда на самом деле об этом уже даже и не задумываюсь никогда.

Михаил Козырев: То есть, всё доказано, в общем-то. Поразительная деталь, которую я обнаружил вчера, изучая вашу биографию: что в шесть лет вас посадили за пианино, а потом папа сказал спокойно: «Пусть играет в футбол, если хочет».

Максим Дунаевский: Да. Но это он сказал не просто так: он увидел абсолютное нежелание моё заниматься музыкой!

Михаил Козырев: Вот это любопытно – почему такое нежелание?

Максим Дунаевский: А вы знаете детей, которые хотят – очень мало я знаю таких детей – которые хотят по четыре часа в день колошматить по клавишам? Я таких детей почти не знаю, знаю, что всех детей надо на первом этапе что-то заставлять делать. Но, если ты не видишь ростков каких-то, просветов в способностях, то нужно отставить – видимо, папа не увидел, иначе бы он не отпустил меня.

Михаил Козырев: Мой папа, будучи концертмейстером Свердловского симфонического оркестра, удивительно, он даже не попытался! На вопрос мамы: «Может, мы научим ребёнка хотя бы на скрипке играть?» он сказал: «Достаточно одного несчастного человека в семье». Поскольку двенадцать часов в день – репетиции, занятия со студентами, а потом концерты – он просто решил: всё, Миша обойдётся и без этого. У вас папа ощущал радость от того, что он занимается музыкой, вы помните?

Максим Дунаевский: Думаю, нет. Радости он явно не ощущал, но зато он гордился мной, потому что... он называл меня Негодяем, у меня прозвище такое было, это не ассоциировалось с чем-то плохим, ругательным: «А Негодяй дома?» «Эй, Негодяй, пойди сюда!» Вот это была нормальная кликуха – Негодяй. А началось это с того, что я очень любил выступать, тем не менее, то есть артистическое какое-то начало я проявлял. Я дома делал концерты разные, занавесы вешал, открывал занавес, сам объявлял, сам садился, играл – на чём угодно: на барабанах, на ксилофоне детском, на фортепиано – плохо, потому что я же не хотел учиться! Поэтому я что-то изображал на фортепиано и объявлял: «Фантазия на тему Чайковского!», после чего отец сказал: «Ну, ты негодяй!». Вот с этого всё началось, то есть наглость была – и видимо, были какие-то позывы импровизационные: почему я и стал композитором. Наверное, поэтому – учиться не хотелось, а сочинять хотелось.

Михаил Козырев: И выступать!

Максим Дунаевский: Да.

Фёкла Толстая: А как в детстве вы помните вообще работу композитора, как вы маленький смотрели на то, чем занимается ваш отец: что вы видели? Насколько это был тяжёлый труд, если смотреть вашими глазами, детскими?

Максим Дунаевский: Я скажу так: я не видел этого тяжёлого труда, на самом деле. Отец очень легко и быстро работал. Он вообще очень мало спал; у него была масса обязанностей в жизни, у него были общественные работы, он занимался Союзом композиторов, был одно время членом Верховного совета от блока беспартийных. Было и такое, он не был никогда членом партии – чем я горжусь на самом деле, я тоже – и я вам скажу, что у него на сочинение музыки собственно оставалось очень мало времени. Он сочинял где угодно: в ресторане, во время беседы, дома подходил к роялю, что-то наигрывал – это возникало вот откуда-то. И, как ни странно, я эту черту перенял у отца: я не сижу часами дома, не сочиняю музыку, она приходит ко мне каким-то образом по-другому.

Фёкла Толстая: Вот сейчас у нас будет несколько минут перерыва, так что если вам нужен карандашик

Михаил Козырев: Набросать несколько мелодий, мы вам предоставим!

Максим Дунаевский: Я этим и займусь сейчас.

Максим Дунаевский: Максим Исаакович Дунаевский сегодня в студии «Серебряного дождя». Часть из вас только слышали этот прекрасный шлягер из «Мэри Поппинс, до свидания!», «Это было прошлым летом в середине января». У меня было всю жизнь ощущение, что это поет сама Наталья Андрейченко.

Фёкла Толстая: То есть исполнительница главной роли.

Максим Дунаевский: У многих такое ощущение, и в конце, правда, есть в титрах это, но люди не обращали на это внимания. Она, действительно, сама хорошо поёт, музыкальный очень человек, закончила музыкальную школу, всё было при ней. Но дело было в том, что у неё голос значительно ниже. А фонограмма была записана ещё до того, как Андрейченко пригласили играть эту роль, с очень хорошей певицей, которую я нашёл, молодой певицей Татьяной Ворониной. Когда Андрейченко приступила уже к этой роли, выяснилось, что голосовые-то совсем другие: переписывать... Ну, наверное, могла настоять актриса, и мы бы, наверное, это сделали, хотя это было очень трудно, ибо нам казалось, что очень хорошо, здорово записала Воронина, классно сделала. И Андрейченко, я думаю, совершила подвиг актёрский: она очень долго репетировала, работала, чтобы поднять тесситуру своего голоса в разговоре, чтобы быть похожей на тот голос, который поёт.

Фёкла Толстая: На фонограмму уже записанную? То есть ради трёх минут песни она две серии играла не своим голосом?

Максим Дунаевский: Во-первых, я думаю, что она же честный человек. И если бы ей не понравилось что-то, наверное, мы бы конечно переписывали – но ей очень понравилось так, как это было исполнено.

Михаил Козырев: Собственно, у нас в студии – автор музыки к таким потрясающим, всеми любимым фильмам, как «Д’Артаньян и три мушкетёра», и в частности, вот «Мэри Поппинс, до свидания!» В какой-то момент, как я понимаю, у вас был выбор: можно было заняться классической академической, симфонической музыкой, но в общем, вы пошли по стопам как раз своего отца, песни которого пела вся страна, весь кинематограф Александрова, там «Широка страна моя родная» и так далее. Это был тяжёлый выбор – пойти в такую, массовую музыкальную культуру – или достаточно легко?

Максим Дунаевский: Нет, он произошёл сам собой – может быть, «пепел Клааса»... Не знаю, но, во всяком случае, он произошёл сам собой. Я действительно сначала хотел заниматься другими жанрами, отличными от отца, чтоб действительно, как-то не походить на него и избежать сравнений. Но получилось так, что я с юных лет уже полюбил театр, работал музыкальным руководителем в театре Эстрадная студия МГУ «Наш дом» – такой знаменитый был студенческий театр под руководством Марка Розовского, Альберта Аксельрода и Ильи Рутберга, где 24-летний Марк Розовский начинал свою театральную карьеру режиссёра и автора.

Фёкла Толстая: А сколько артистов оттуда вышло!

Максим Дунаевский: О, невероятное количество. Там были первые мои музыкальные спектакли и первые песни написаны. Вот, наверное, это и было таким поворотным моментом. Хотя я всё равно ещё – мне было 18 лет – я не определился с путём своим и, закончив консерваторию ещё только в 25-летнем возрасте, заканчивая консерваторию симфонией – значит, ещё всё-таки у меня были колебания! Уже после консерватории я уже наверно окончательно перешел на рельсы, я бы не сказал «лёгкой» музыки, нет, скорее всего, театрально-драматической и киношной, драматургической музыки – вот куда меня потянуло. Собственно, говоря, туда же, куда и отец – ведь он не писал эстрадных песен, это все были в основном песни из фильмов-спектаклей.

Фёкла Толстая: Он писал оперетты, вы пишете теперь мюзиклы, в общем, наверное, не такая большая разница, просто слово…

Максим Дунаевский: Да, слово заменилось. На самом деле, если внимательно прислушаться к его музыке оперетт – это тоже были мюзиклы, конечно – просто это тогда нельзя было так называть. Нельзя ни в коем случае!

Фёкла Толстая: Скажите, пожалуйста, вот уже когда вы стали серьёзным композитором и музыкой стали заниматься совершенно профессионально, занимались ли вы исследованием творчества вашего отца: может, сохранились какие-то его записи; учились ли вы у него как у композитора?

Максим Дунаевский: Нет, учёба, наверное, происходит сама собой. Меня учили его друзья, замечательные соввершенно педагоги: Тихон Хренников, Дмитрий Кабалевский, более молодое поколение, Андрей Эшпай, недавно, к сожалению, ушедший от нас – тогда это было молодое поколение – и даже Альфред Шнитке, вот так!

Михаил Козырев: Самый знаменитый автор популярных песен!

Максим Дунаевский: Вот какое меня окружало интересное содружество! И я должен вам сказать, что сам отец никакого влияния на меня не оказывал. Потому что всё, что есть – говорят, вот, у него отцовское чувство мелодии, чувство стиля и так далее – всё это неспециально, это, видимо, откуда-то берётся, может быть, подсознательно.

Фёкла Толстая: Просто гены!

Максим Дунаевский: Может, гены, а может, подсознательно я это что-то взял. Подсознательно это стало каким-то моим руководством при написании музыки к тем же фильмам, спектаклям, песням и так далее. Что-то я вместе с отцом сделал, представьте себе. В 84-ом году – это один из самых больших долгожителей – в одном из лучших музыкальных театров страны, Свердловской музкомедии – он так и называется до сих пор. Вообще, если честно говорить, лучший, лучший музыкальный театр страны в этом жанре. И вот в 84-ом году ещё сам, великий, легендарный Курочкин предложил мне посотрудничать с моим папой и дописать «Дети капитана Гранта», что я благополучно сделал.

Фёкла Толстая: Ну, это великая музыка!

Максим Дунаевский: Фильм-то, хоть он весь напоён музыкой и производит впечатление музыкального, он не был музыкальным: там всего три песни внутри фильма!

Михаил Козырев: Мелодии.

Максим Дунаевский: Да. Три песни.

Фёкла Толстая: Там есть вот эта увертюра и буквально пара песен.

Максим Дунаевский: Есть знаменитая песня Паганеля, «А ну-ка песню нам пропой весёлый ветер», и что то ещё, по-моему. Или ничего – две песни. Надо было сделать из этого большой мюзикл!

Фёкла Толстая: То есть 95% вам пришлоб дописывать?

Максим Дунаевский: Да. И вот, до сих пор идёт спектакль, до сих пор, с 84-го года!

Фёкла Толстая: Потрясающе.

Михаил Козырев: Я прочитал любопытную мысль у вас такую, из серии прямо основ мастерства, что песня зацепляет слушателя, если в ней есть не просто один мелодический ход, а желательно – два, а лучше всего три.

Максим Дунаевский: Это отец мой сказал, это точно от него исходит.

Михаил Козырев: Вот хотелось бы понять, вот с этой точки зрения вы анализировали его творчество, и он как раз старался в основные свои песни...
IMG_0145.jpg
Максим Дунаевский: А вот мы сейчас вспомнили «Дети капитана Гранта»? «Жил отважный капитан, он объездил много стран» – все помнят это? Все. Дальше: «Он бледнел, он краснел, но никто ему...» – и третий: «Капитан, капитан…» Вот вам три хода, этого сегодня нет ни в одной современной песне.

Михаил Козырев: Ну, это фактически «куплет-бридж-припев».

Максим Дунаевский: Сегодня песня – один ход: припев. Как говорил незабвенный Джон Леннон, «А хит написать так легко: сорок раз повтори припев – вот вам хит и готов». Но это шутка гения, а на самом деле этого слишком мало, поэтому – однодневки. Если бы хоть кто-то постарался хотя бы два хода сделать в песне, я думаю, она бы оставалась гораздо дольше жить.

Фёкла Толстая: А у Леннона – 2 хода?

Максим Дунаевский: Как минимум! У них очень сложные всегда бывают фактуры, очень сложные, запоминаемые и сложные. Ведь, оказывается, у нас как воспринимают: песня должна быть простой, запоминающейся. А ведь она может быть запоминаемой и достаточно сложной, как у тех же «Битлз». У Исаака Дунаевского очень сложные песни!

Фёкла Толстая: Например?

Максим Дунаевский: Да вот то, что я вам спел, тоже – очень непросто, очень непросто.

Фёкла Толстая: Хорошо, а какая-нибудь там о Москве песня – ну да, тоже непростая...

Максим Дунаевский: Всё непросто, всё непросто, но очень почему-то легко усваивается. Я думаю, что это такие тайны, которых нам не понять чисто музыковедческим путём.

Фёкла Толстая: То есть, вы их понимаете практически, а объяснить не можете? Я знаете, что хотела вас попросить – может быть, от музыки перейти к каким-то вещам, связанным с жизнью, судьбой и так далее. Вот то ли это идея советского времени сохранилась ещё с того, как Дунаевский, великий такой певец, светлый, яркий, советского мира. Казалось всегда – такой стереотип – что судьба вашего отца, в общем, блестящая, и что он очень многое сделал, он был вполне как-то обласкан властью, и сталинскими премиями, и всё ему удавалось, и всё это было легко. Насколько вот ваш взгляд на судьбу отца – или его собственный на свою жизнь – похож на вот этот стереотип?

Максим Дунаевский: Вот мы сейчас как раз с моими друзьями – со сценаристом замечательным Павлом Финном и режиссёром Владимиром Фокиным – начали одну интереснейшую работу над фильмом, посвящённом жизни Шульженко. И столкнулись с одним вопросом – вопрос просто висит огромным, огромным таким знаком над всем – каким образом столько талантливых людей, выдающихся, светлых... Мы можем перечислить десятки, сотни, тысячи произведений, которые на слуху, стихов, фильмов, песен и так далее, литературы всевозможной, изобразительного искусства. Которые родились в то самое время, которое мы сегодня именуем, значит, страшным, сталинским кровавым режимом и репрессиями. Как же в эти годы родилось такое светлое искусство? Вот вы можете ответить на этот вопрос?

Фёкла Толстая: Вопреки?...

Максим Дунаевский: Вот невозможно ответить на этот вопрос! Каким образом, я не знаю. А в девяностые годы, когда всё было разрешено, всё загасло, утухло, стухло..

Михаил Козырев: Это я точно могу ответить, про девяностые годы, потому что у меня теория заключается в том, что вот такой первозданный, рьяный остервенелый капитализм захлестнул страну до такой степени, что неважно было, что – а важно было, как продать. И, к сожалению, это сослужило очень недобрую службу стране: вот это можно сравнить с «диким Западом» в Соединённых Штатах, когда ещё не очень понятно, что ты делаешь, но понятно, что тебе нужно выстрелить в своего конкурента. Вот девяностые как раз для меня понятны – а на первый вопрос никакого объяснения нет.

Максим Дунаевский: Нет, никакого.

Фёкла Толстая: Ну, во-первых, – я не говорю, что я сейчас скажу вам ответ – но это то, в чём разрешалось работать: разве они могли снимать такие фильмы, как снимали в девяностых, в которых очень много переживаний за происходящее?

Максим Дунаевский: И ни одной яркой работы при этом! Вот я скажу – на этот вопрос у меня есть ответ – вот художнику можно поставить любые рамки, талантливому человеку неважно, ставят ему рамки, не ставят, он себя всё равно самовыразит в любом качестве – вот в этом я уверен. Что, когда говорят: ой, нам ничего не разрешали, поэтому мы ничего не могли, это бездарности говорят. Художник всё равно самовыразится, в любом случае. А в Средневековье мрачное разве не творили? Не было взлёта потрясающий в искусстве? Был.

Фёкла Толстая: Это кому как повезёт: а сколько людей были просто уничтожены? И что бы писал Гумилёв, если бы его не расстреляли, мы не знаем. Это понятно, но, если вернуться к вашему отцу: во-первых, так ли безоблачен был его жизненный путь и считаете ли вы, что ему повезло, что он попал на свою волну, ухватил: и в кино, и то, что он делал в Ленинградском мюзик-холле и так далее?

Максим Дунаевский: Волну, конечно, он ухватил, конечно, ухватил. Я думаю, что это удача, конечно, которая обязательно сопровождает людей сверхталантливых – она должна их сопровождать. Если этого не происходит, наверное, это можно считать большой трагедией. Но не могло иначе получиться, чтобы вот несколько выдающихся людей, которые встретились – Александров, Утёсов, Дунаевский…

Михаил Козырев: Орлова?

Максим Дунаевский: Орлова, конечно же! И поэт...

Михаил Козырев: На стихи которого ваш отец писал... сейчас вспомним, давайте дальше. Сейчас мы все выйдем из маразма и вспомним.

Максим Дунаевский: Не могло не произойти чего-то, оно и произошло. Когда задумали буквально на самом высоком уровне – говорят, что чуть ли не сам Сталин в это дело вмешивался – чтобы создать первую настоящую голливудскую комедию у нас. Сразу возникли эти имена: Александров, который только что приехал из Америки и вроде как чему-то там поучился вместе с Эйзенштейном... Александров находит Орлову – красавицу, потому что нужен был какой-то секс-символ, нужно по голливудским стандартам было идти. Находится один из самых популярных людей того времени – Утёсов. А Утёсов приводит с собой Дунаевского. Это всё должно было сойтись – и оно сошлось.

Михаил Козырев: У нас в студии Максим Исаакович Дунаевский. Мы сейчас исследуем, препарируем вот эту золотую эпоху советского кинематографа, фильмы, которые мы до сих пор с удовольствием смотрим. Мы говорили только что о том, как вот этот удивительный конгломерат творческих людей – есть ли в этом закономерность, что они собрались вместе или это абсолютно какая-то случайность?

Максим Дунаевский: Ещё забыли сказать про одного человека важного очень – Василий Иванович Лебедев-Кумач…

Фёкла Толстая: Собственно, автор текстов...

Максим Дунаевский: …который был простым куплетистом, «утром в газете – вечером в куплете» – это тоже, видите, какое сочетание необыкновенное произошло – и чудо! Возникло чудо.

Михаил Козырев: Вот у нас, на вашем месте, сидела Анастасия Вертинская и мы, конечно, её расспрашивали по поводу того, как судьба сложилась у её папы, и она удивительную вещь сказала. Она сказала, почему Сталин не тронул Вертинского. То есть, у неё есть своя собственная теория. Она говорит, что Вертинский для Сталина был таким «бюро путешествий». Сталин же сам не путешествовал, а он вечерами запирался у себя в кабинете, ставил на граммофон: «В бананово-лимонном Сингапуре»... и представлял себе этих всех китайчат, Сингапур. То есть, Вертинский делал ему такие путешествия такие виртуальные, фантазийные.

Максим Дунаевский: Раздвигал границы мира.

Михаил Козырев: Как вы думаете, кем был ваш отец для Сталина?

Максим Дунаевский: Я думаю, что всё это на самом деле домыслы – это красивый домысел такой. Ничего Сталин там, конечно, на ночь не читал, не слушал, и всё это ерунда. Почему-то у нас сегодня, например, вроде понимают, но не в такой мере: окружают себя совсем не теми людьми – Сталин окружал себя очень правильными людьми, это были высокоталантливые, высокоодарённые, а главное – высоковлиятельные люди, настоящие композиторы, настоящие писатели, настоящие актёры высочайшего полёта. И он понимал, что власть без них не может, она будет слабой без такой культурной прослойки

Фёкла Толстая: А что значит «окружал»?

Максим Дунаевский: Думаю, очень хорошо понимал. Его разным рисуют, но Сталин-то был действительно умница, что там говорить - умный человек, ну умный, ну вот это не возьмёшь. Пожалуйста, говорите: злодей, что угодно...

Фёкла Толстая: Нет, ну страшно, вот вы говорите: умница... не надо так формулировать...

Максим Дунаевский: Умница, потому что... ну скажем так – умный. Не умница, а умный человек.

Фёкла Толстая: Понятно, что он был не посредственность! Это очевидно.

Максим Дунаевский: Да, расстреливали. Как говорил Мандельштам: «У нас в стране поэзия ценится так, как никогда в мире ни в какую историю не ценилась – за неё у нас расстреливают». Такое тоже было, но было и другое. Вы знаете, что в Союзе композиторов, вот в этом круге, ни один человек не пострадал? Это действительно правда, это мне рассказывал Хренников: никого, никого не взяли. Почему? Почему?

Фёкла Толстая: Не пострадал, хотя есть воспоминания, как люди страдали от Хренникова: в смысле как не пускали такую-сякую музыку... Вы имеете в виду, что остались живы, не были уничтожены.

Максим Дунаевский: Не были уничтожены, и никто, по-моему, всерьёз и не сидел, насколько я знаю. Не давали.

Михаил Козырев: Ну, это не общая закономерность, это исключение из правила.

Максим Дунаевский: Наверное, наверное. Короче говоря, я объясняю этим: что власть, она, подсознательно, сознательно ли, при помощи ума или просто каких-то инстинктов, понимала, что это необходимо. Мне очень странно, почему сегодня эти инстинкты не работают.

Фёкла Толстая: А может, и слава богу? Искусство будет чище...

Максим Дунаевский: Но наша интеллигенция по привычке пытается всё-таки туда пролезть!

Фёкла Толстая: У нас разная интеллигенция, разная...

Михаил Козырев: Мы обязательно начнём следующий час с роли Тихона Хренникова в жизни Исаака Дунаевского.

Фёкла Толстая: Тем, кто только что к нам присоединился, я с удовольствием скажу, что у нас в гостях народный артист России, знаменитый композитор, прекрасный музыкант, Максим Исаакович Дунаевский. И, как вы понимаете, говорить с таким человеком в программе «Отцы и дети» – это особое удовольствие, потому что мы все прекрасно знаем музыку Исаака Дунаевского. А теперь можем говорить о нём не только с такой официальной с точки зрения, с точки зрения истории музыки, а можем узнавать о нём как о человеке.

Михаил Козырев: Я хочу вернуться к концу предыдущего часа, когда мы расспрашивали вас про судьбу ваши отца. Вот, послевоенные годы, 50-е, «дело врачей» и нарождающаяся такая, готовящаяся волна антисемитизма государственного.

Фёкла Толстая: По-моему, можно её даже не называть готовящейся, а очень даже проявившей себя...

Михаил Козырев: И это тоже не коснулось, слава богу, вашего отца, и есть история про то, что его лично спас Тихон Хренников – так это или нет?

Максим Дунаевский: Вообще, Хренников – это не он сам говорит, а про него говорят – лично спасал очень многих. Он ограждал, он был, во-первых, по-настоящему приближенный человек, он был членом ЦК – это серьёзная фигура. Союз композиторов – это было министерство музыки, настоящее министерство музыки, которым руководил министр...

Фёкла Толстая: Со всеми плюсами и минусами этого.

Максим Дунаевский: Ну, конечно, конечно. Но я вам скажу, что тут много всяких слухов по этому поводу: например, Аркадий Исаакович Райкин в своё время мне рассказывал, что якобы был какой-то список из 60 евреев, куда входил мой отец и сам Райкин, которых нельзя было трогать. Ну не знаю, правда, или нет. Потом это никем и никогда не подтверждалось. Много всяких было слухов, но то, что Тихон Николаевич действительно делал очень много для композиторов – так оно и есть. Кстати говоря, вот я в конце предыдущего часа сказал: я не понимаю, почему сегодня нет такого понимания, что культура, искусство, в виде ярких представителей их только поддерживает всегда власть, а не наоборот. Просто её наличие – не поддерживает в виде статей и выступлений – а просто её наличие рядом, оно всегда поддерживает эту власть. Почему есть недопонимание: я не имел в виду, что она должна быть глашатаем, как Маяковский, так сказать, этой власти – нет. Просто наличие Хачатуряна, Шостаковича, Прокофьева, Свиридова, Дунаевского, Соловьёва-Седова, невероятного взлёта кино, пусть даже идеологически ограниченного – оно ведь выделяло! Я считаю, что сегодня не просто упущен – не нужно ласкать, приголубливать, но нужна просто то государственная какая-то система, которая была потеряна. Отсюда сегодня потеряно творчество, нет драматургии, отсутствует настоящая литература – это всё неслучайно. У нас почему-то считается, что надо поддерживать кино: но кино – это шоу-бизнес во всём мире, его не надо на самом деле поддерживать, а поддерживать надо настоящее искусство!

Фёкла Толстая: Максим Исаакович, вот чтобы мы правильно друг друга понимали: вот когда вы говорите «Шостакович был у власти», если вырезать из длинной фразы.

Максим Дунаевский: Нет.

Фёкла Толстая: Или вы просто имеете в виду, что власти поддерживала и вкладывала деньги, силы вообще в культуру и это поддерживало власть? То есть не то, что приближённые к власти?

Максим Дунаевский: Нет, Шостакович не был приближённым к власти, он страдал от власти.
IMG_0169.jpg
Фёкла Толстая: Я именно поэтому эту фамилию и выделила.

Максим Дунаевский: Кто-то был приближен, кто-то страдал, в своё время Арама Хачатуряна как раз в 48-ом году скинули, когда на место Хачатуряна, который был председателем Союза композиторов, пришёл Хренников. Он тоже был не в милости, хотя его исполнял весь мир, это одно из самых популярных мировых имён до сих пор в мире музыки – Хачатурян, это незабвенные хиты симфонической, оперной и балетной музыки. Я имею в виду их наличие вообще. Поддержка происходила не так, что вызывали Хачатуряна и говорили: на тебе сто тысяч. А поддержка происходила через Союз композиторов, через фонды, так же, как академиков от науки, которые имели все условия для работы...

Фёкла Толстая: Что просто государство гораздо больше сил вкладывало в эти сферы, которые называются культура, наука и так далее. Вот это чистая правда, вот с этим трудно поспорить.

Михаил Козырев: Более того, государство не закладывало, мне кажется, в каждого из этих выдающихся имён какую бы то ни было идеологическую доктрину: оно позволяло существовать разным...

Фёкла Толстая: Оно просто сделало это системно: через Союзы как раз.

Максим Дунаевский: Нет, конечно, идеология была.

Фёкла Толстая: Нет, Союз писателей, созданный в 34-ом году, ровно чтобы...

Максим Дунаевский: А что такое цикл Шостаковича вокальный «Наши дети врачами стали»? Это в то время, когда была репрессия на врачей – и Шостакович пишет цикл «Наши дети врачами стали, врачами», еврейский цикл Шостаковича – это ли не идеология? В тот момент страшный сбоили даже такие таланты. Это, кстати, тем не менее, очень талантливое произведение.

Фёкла Толстая: Как – сбоили? Наоборот, очень понятна логика.

Максим Дунаевский: Нет-нет, оно же было, наоборот, прославляющим, это произведение.

Фёкла Толстая: Я хотела спросить, как вашему отцу удалось не состоять в партии, когда состояла вся страна в партии и чего бы то ни было можно было добиться – это даже идеологической основой не было.

Максим Дунаевский: Ну вот – результат этого, значит: отец умирает народным артистом РСФСР, это было большим оскорблением для такой величины человека, каким был Исаак Дунаевский. Поезда останавливались и никуда не шли, когда он появлялся на вокзале. Это действительно так, хотя у нас не было телевидения, людей вроде как не должны были знать в лицо – однако, это было так. Разумеется, не было просто ни одного человека в стране, который бы его не знал. Это есть отместка власти: к 50-летию ему не дают звания Народного СССР. Масса людей, которых мы вообще давно забыли, были Народными СССР, а он им не стал. Вы говорите, он был многажды лауреат Сталинской премии – всего два раза, а другие – и по пять, и по шесть, и за каждое последующее выдавали Сталинские премии. Он имел один, по-моему, орден всего, знак почёта – хотя он проехал всю войну с коллективом железнодорожников. Правда, он не был на фронтах, но все, так сказать, горячие точки и тыловые точки обслуживал его ансамбль, где он и познакомился с моей мамой в своё время. Так что это никак не было отражено, никак. После войны он – хотя и написал несколько роскошных песен, выдающихся, как «Золотая моя столица, дорогая моя Москва», которая стала гимном Москвы и до сих пор им является, как, не знаю там, «Три товарища» и многие другие песни, лирические песни замечательные в это время были созданы...

Фёкла Толстая: В это время – во время войны вы имеете в виду?

Максим Дунаевский: Во время войны, да. Но ему почему-то вменяли, что во время войны он замолчал, его светлый талант не мог, значит, ничего написать в это время – это неправда, ну, кроме того, он занимался исполнительской деятельностью очень много.

Михаил Козырев: Была и существует легенда о том, что «Широка страна моя родная» могла стать гимном страны – так это или нет?

Максим Дунаевский: Да. Ну, во-первых, вы знаете то, что это было позывным советского радио в самые трудные годы жизни…

Михаил Козырев: Первая строчка?

Максим Дунаевский: Да. Это было позывным, это говорит о том, что это было первее, чем наш гимн. Я не отрицаю, у нас очень, очень красивый гимн, Александров написал замечательную музыку – но люди знали песню «Широка страна моя родная». Не знаю, почему останавливало это людей, почему второй раз остановило, опять, наших. Потому что опять выдвигалась идея сделать «Широка страна моя родная», когда вернулся гимн Александрова. Не знаю, не могу сказать, что останавливало. Мне кажется, там было всё: может быть, чуть-чуть подправить слова под гимн – и, наверное, это было бы то, что надо.

Фёкла Толстая: Пафоса, может, не хватает? Серьёзности?

Максим Дунаевский: Достаточно в песне пафоса, достаточно!

Михаил Козырев: А помните ли вы какие-то моменты, когда, например, ваш отец, набрасывая мелодию, пел? Есть ли у вас в голове звук из детства его собственного голоса?

Максим Дунаевский: Он никогда не пел, он насвистывал, знаете, но без свиста делал, видимо, вспоминая старую пословицу: «Свистеть – можно и деньги просвистеть». Он делал вот так… Вот это я всегда слышал, вот это сопровождало меня всегда: вот так без свиста насвистывал музыку свою.

Михаил Козырев: Какие ещё предметы вы помните у него, какой инструмент стоял у вас?

Максим Дунаевский: Рояль, прекрасный рояль Steinway, который один аферист заставил маму продать: сказал, что там неисправна дека и поменял его на тоже хороший инструмент, правда, на Blüthner. Но это, наверное, одна десятая стоимости Steinway, который стоял у нас дома.

Михаил Козырев: Он прям уговорил расстаться?

Максим Дунаевский: Да, когда папа умер. Он сказал: «Вы знаете, у вас уже инструмент никуда не годный». А дека вообще не считается, это ничего страшного в этом нет, её прекрасно клеят, мастерят, и ничего здесь нет. Да, бывает, что в температуре определённой дека действительно получает трещину. Но это – это была чисто афёра.

Михаил Козырев: А извините за вопрос, как от первоклассника: фортепиано нужно постоянно поддерживать, как скрипку? То есть, папа должен был у меня всегда играть, потому что скрипка начинает рассыхаться, если на ней не играют всё время. Все эти коллекционные инструменты – все эти Страдивари, Гварнери, Амати – на них должны играть, иначе начинает рассыхаться инструмент. Вот у рояля такая же история или нет?

Максим Дунаевский: Вообще, вы знаете же – наверное, это даже ближе нашим радиослушателям – если на машине не ездишь, то она начинает сильно обижаться и портиться. Надо, конечно, конечно, должен быть рабочий режим обязательно.

Фёкла Толстая: Я хотела, знаете что, переключить немножко разговор в другую сторону и спросить о большой семье вашего отца, ведь у вашего отца было много братьев и сестёр. Вот как ваш отец, оставалось ли у него время и возможность общаться со своими родными, притом, что многие стали музыкантами, но все равно понятно, что с успехом и карьерой и талантом вашего отца трудно сравнивать его братьев. Помните ли вы вашу бабушку, застали ли вы её?

Максим Дунаевский: Очень хорошо помню, очень хорошо помню.

Фёкла Толстая: Вот об этой части семьи расскажите, пожалуйста, немного – и о взаимоотношениях отца с родной семьёй?

Максим Дунаевский: Я вам скажу так: отец, конечно, разрывался между двумя семьями. Он разрывался между семьёй, где мой брат старший, и новой его семьёй, где рос я. Это, конечно, было сложно – я думаю, это тоже укоротило его жизнь, потому что к разводам тогда относились не очень хорошо. Хотя думаю, что это не поэтому; я думаю, что это мужская слабость. Хотя практически он жил в нашей семье всегда, и все знали, что у него есть новая семья, и все знали, что я – сын, и моя мама – это его жена, и везде они ездили и ходили – никакой тайны не было. И, тем не менее, развод – я по себе не могу сказать, мне это легко давалось в жизни...

Фёкла Толстая: Шестикратный опыт...

Максим Дунаевский: Но в то время какое-то табу на это существовало. Хотя опять же, он не был членом партии, его из партии исключить было или дать выговор по этой линии было невозможно.

Фёкла Толстая: Возвращаясь к бабушке…

Максим Дунаевский: А бабушка вообще была изумительным совершенно существом, она была глубоко верующей еврейкой, настоящей, жила в Москве. И когда я к ней приходил в квартиру иногда, навестить бабушку, она меня угощала мацой, которая мне жутко не нравилась, и я у неё спрашивал: «Бабушка, а нет у тебя варенья к этой маце?» На что она говорила: «Ой, бой, боже, что он говорит! Что он говорит!» Бабушка, несчастная бабушка... Кстати, папа никогда не был верующим человеком, и я тоже никогда не воспитывался в этой среде, во всяком случае, в еврействующей, в иудейской вере. Никак, поэтому, приезжая – а я обожаю Израиль и очень часто там бываю, просто я очень люблю эту страну, масса друзей там живёт и много концертов у меня там всегда проходило и проходят – я не чувствую там себя совсем дома. Мне кажется, я бы никогда не смог жить в этой стране, потому что вот эти обычаи, религия, настрой – он мне чужд. Ну, вот я не воспитывался в этой среде, ну что можно сделать?

Михаил Козырев: А вы были в этом маленьком селении, в городе, который называется Лохвица?

Максим Дунаевский: Был, был. Вот как опять же судьба распоряжается: я вообще попал на Полтавщину – а это Полтавская губерния, Лохвица, между Харьковом и Полтавой – я туда попал, когда писал «Три мушкетёра», потому что ансамбль, который мне понравился, жил в Полтаве. Я был молодой такой, максималист, сказал: вот, мне нравится этот ансамбль, я буду его записывать в фильме «Три мушкетёра». «Но он живёт в Полтаве!» Я говорю: «Хорошо, я поеду в Полтаву!» И я поехал, и я там жил месяцами, записывая – писал эту музыку и записывал сразу в Полтаве, на местном радио полтавском.

Михаил Козырев: То есть, это там были «Пора-пора-порадуемся на своем веку» - это там было записано?

Максим Дунаевский: Да, это там.

Фёкла Толстая: Ну, и вы же понимали, что на ПОлтавщине вы оказываетесь на родине отца?

Максим Дунаевский: Совершенно верно. Меня возил один из партийных боссов Полтавы: повёз меня в своей Волге посмотреть там, где жил папа. И сказал гениальную фразу, причём довольно опасную то время, я бы сказал – для него опасную: с таким украинским акцентом он мне сказал: «А вот здесь стоял заводик вашего дедушки, табачный. А вот там – был маленький ликёроводочный заводик вашего дедушки». Я ему: «А что вы так об этом говорите?» Он говорит: «А я говорю потому шо, если бы не мы, большевики, то вы бы сейчас были богатым человеком!»

Фёкла Толстая: Но семья при этом была очень музыкальная: и ваш дед, и все ваши дяди и тёти пошли по музыкальной стезе?

Максим Дунаевский: Нет, не все: сестра – учительница была, физик, значит, два брата, нет, три брата были музыкантами. Один был дирижёром, второй был Семён Дунаевский – тоже известный, художественный руководитель – после отца он стал – Детским ансамблем хора железнодорожников – а младший, Зиновий Дунаевский был композитором и, кстати говоря, считался самым талантливым из них в своё время, когда они все были юные и маленькие. Он считался самым талантливым музыкантом, но как-то не случилось. А случилось именно с Исааком Дунаевским: видите, это всё как звёзды упадут, как удача сложится – так это много значит, на самом деле, куда повернёт судьба...

Михаил Козырев: Помните ли вы вашего папу, как папу? То есть, каким он был человеком дома, в семье как он вас воспитывал, чему он вас учил?

Фёкла Толстая: Кроме того, что называл негодяем?

Максим Дунаевский: Ну, я и был негодяй. Знаете, не было у них времени, у папы с мамой: мама танцевала, работала, отец тоже... Когда приезжали, например, они ко мне на дачу, в субботу или воскресенье, это было как солнышко!... Я бросался, встречал их и тут же спрашивал: «Вы когда уедете?» Потому что они уезжали, может быть, даже в тот же день, иногда – на следующий...

Фёкла Толстая: А вы с няней были на даче, да?

Максим Дунаевский: Да. Моя такая судьба была. Воспитание – как вам сказать – конечно, воспитание было: отец приносил какие-то пластинки, показывал, музыка в меня входила всё равно с самого раннего детства. Но такого, систематического какого-то воспитания не было.

Михаил Козырев: Можете ли вы вспомнить Москву вашего детства: Бронную, какая она была, какие у вас остались флешбеки в памяти, картинки этой Москвы?

Максим Дунаевский: Ой, Большая Бронная, и этот двор со всякими закоулками, страшными иногда закоулками, а иногда очень интересными... До сих пор мне иногда это снится, и я так просыпаюсь, в этих закоулках... Это огромный казался двор, а я думаю, что он небольшой на самом деле.

Михаил Козырев: Он сейчас сохранился?

Максим Дунаевский: Нет, ничего не сохранилось, там уже давно стоят дома - как сейчас у нас говорят, «элитные». Не понимаю этого слова, почему «элитные» дома могут быть: «элитные» собаки могут быть и даже люди, но вот дома элитные я не понимаю. И вот стоят эти дома и, конечно, никакого двора там уже давно нет. Но там жили интересные люди: художники, папа пластинки через них как-то покупал... Какая-то интересная жизнь была в этом дворе.

Михаил Козырев: Хулиганом были или приличным мальчиком из интеллигентной семьи?

Максим Дунаевский: Нет, нет. Приличным мальчиком вполне.

Михаил Козырев: Не дрались?

Максим Дунаевский: Нет.

Михаил Козырев: Но в футбол-то играли?

Максим Дунаевский: А как же! Я вообще очень спорт любил. Я думаю, что, если бы я не музыкантом был, я бы спортсменом был точно.

Фёкла Толстая: Скажите, пожалуйста, в чём вы похожи на маму, а в чем похожи на отца, если говорить о вашем характере?

Максим Дунаевский: Больше, наверное, на отца, больше на отца – так, во всяком случае, говорят, так говорят. Хотя думаю, что от мамы тоже что-то взял – но это я не могу сказать, мне трудно сказать. Но так все друзья, знакомые, которых почти никого не осталось в живых, которые близко знали отца, говорили, что копия. Ну, у меня есть в одном копия: вот сегодня я, конечно, опоздал из-за того, что аварии были... Но про отца моего говорили интересно: что это изумительный, душа-человек; что, когда он входил, все просто начинали сиять – это солнце входило, он был изумительным человеком! Только один был страшный недостаток: он никогда никуда не приходил вовремя. Вот это тоже передалось мне, вместе с хорошими качествами.

Михаил Козырев: Надо было предупреждать нас!

Фёкла Толстая: Мы бы сказали вам, что эфир в 6 часов!

Михаил Козырев: Вы помните фронтовиков, которых было на улицах гораздо больше, чем потом, когда их убрали с этих улиц?

Фёкла Толстая: Ты имеешь в виду – не фронтовиков убрали, а людей-инвалидов. Но ведь фронтовики – сколько ещё времени ходили люди в гимнастёрках после войны!

Максим Дунаевский: Очень хорошо помню на самом деле, да.

Фёкла Толстая: А вот вы родились в 45-ом году, в победный год. А вот это настроение послевоенное... Понятно, что вы были маленьким, но всё-таки: что-то из него вы помните?

Максим Дунаевский: Я очень хорошо помню, как мы маленькие, за городом, выезжая на дачи летом, как мы играли с танками, которые стояли без гусениц...

Фёкла Толстая: Настоящими танками?

Максим Дунаевский: Да, настоящими! Играли с перевёрнутыми машинами – а иногда и не перевёрнутыми, прямо стоящими – мы садились в них и крутили баранки, каски находили, окопы... Вот у нас, например, в Снегирях, где папа купил дачу в своё время, когда мне было там лет 6 по-моему, мы очень долго пользовались окопами и какими-то остатками, значит, трофеев немецких и наших, оставленных бойцами. Играли в войну, натурально...

Фёкла Толстая: Это как раз Ленинградка, да, то есть это, где были бои?

Максим Дунаевский: Это Волоколамка. Именно там, в Снегирях, и стоит постамент, куда дошли немцы. Значит, Дубосеково – это Ленинградка, и здесь вот это было Снегири.

Михаил Козырев: Как Гагарин в космос полетел, помните?

Максим Дунаевский: Конечно! А почему же я не помню?

Михаил Козырев: Расскажите!

Максим Дунаевский: Да нет, это всё великие события...

Фёкла Толстая: А как Сталин умер, что ваш отец по этому поводу?

Максим Дунаевский: О, это изумительно было...

Фёкла Толстая: Что-то мы всё время начинаем со Сталина, с его времени что ж такое, что за тема

Максим Дунаевский: А знаете, модная тема просто нынче, модная.

Михаил Козырев: Мы расстались с вами, уважаемые слушатели, на моменте, который мы часто, кстати говоря, поднимаем в наших программах, потому что каждый человек, кто был в сознательном возрасте в ту пору, очень хорошо помнит, как умер Сталин.

Фёкла Толстая: Что было 5 марта 53-го года.

Максим Дунаевский: Всё изменилось враз: я никогда не забуду этот гудок, гудок, когда все заводы включили свои гудки: заводы, паровозы, всё гудело одним таким тоном, сливалось! Это было ужасно, это такой рёв над Москвой стоял, как будто действительно вся Москва плакала. Но она действительно плакала, и я ревел ревмя! И ко мне вошла мама, тоже вся в слезах, и я спросил маму: «Мама, что же теперь с нами будет?» Вот это я хорошо помню.

Фёкла Толстая: А отец ваш как отреагировал? Спокойней.

Максим Дунаевский: Я думаю, да. Вообще он после войны – вот вы задали вопрос – после войны он многое стал понимать. Он стал гораздо печальнее, его музыка стала менее оптимистичной, судя по его письмам, изданным в нескольких книгах. Тогда люди любили писать, и я тоже очень люблю писать – но теперь уже пишешь, да, в основном, в интернете, но тоже письма, не смски, нет! У него интереснейшее эпистолярное наследие, на самом деле. Вот, по его письмам настроение уже было совсем другое: что-то он понимал. Вначале же они все верили, они все действительно, по настоящему, верили в светлое будущее и в то, что происходит – это все правильно и так надо. А если перегибы, то товарищ Сталин об этом не знает.

Фёкла Толстая: Лес рубят, щепки летят...

Максим Дунаевский: А вот после войны, я думаю, ко многим пришло это понимание, и отец был среди них.

Фёкла Толстая: Хочется успеть поговорить о детях.

Михаил Козырев: Да, обязательно. Расскажите, пожалуйста, о ваших детей, в воспитании в детстве кого из них вы приняли наибольшее участие? Очень часто бывает, что наши гости, которые приходят – ну, это, как правило, люди очень успешные, яркие и такие, как бы, самодостаточные – они пропускают детство своих детей и потом уже отыгрываются на внуках. Как у вас получилось?

Максим Дунаевский: У меня внуков ещё нет, слава богу, поэтому дедушкой я себя не чувствую. Наверное, поэтому ещё моложусь, бегаю, скачу, как козлик. Должен сказать, что я вот сына своего совместного с Наташей Андрейченко, я его где-то до трёх лет дома у себя видел. После этого у них наступил американский период жизни. Ну, я потом тоже приехал в Америку, и вроде как наша жизнь, уже с некоторым перерывом, продолжалась опять же с сыном.

Михаил Козырев: То есть, вырос он фактически в Лос Анжелесе?

Максим Дунаевский: Уже да, в таком возрасте 4-5 лет, с этого возраста он уже был там, и он уже был таким «человеком мира», я бы сказал. Три языка в совершенстве, при этом русский не забывает, что говорит об его интеллигентности. Потому что как наши эмигранты: часто забывают русский язык!

Михаил Козырев: А третий? Английский, русский и – испанский?

Максим Дунаевский: Нет, немецкий.

Михаил Козырев: Немецкий, интересно. Почему немецкий?

Максим Дунаевский: А потому что он, потому что он живёт в Швейцарии.

Михаил Козырев: Ааа, вот оно что.

Максим Дунаевский: Сейчас уже и французский знает, потому что двуязычная страна. Так что Митя – мы с ним, к сожалению, очень редко видимся – но он мой сын, совершенно, по всем параметрам. И внешне, и вообще – в нашу тоже, дунаевскую породу пошёл, абсолютно.

Фёкла Толстая: Что-то музыкальное у него есть?

Максим Дунаевский: Он обожал музыку, я ему в Лос-Анджелесе покупал и гитары, и студию ему такую организовал... И потом вдруг, неожиданно, пару лет назад, он мне звонит и говорит, что у него появились деньги: он стал, так сказать, финансовым человеком, в хорошем банке работал, закончил хорошую бизнес-школу, институт в Лазанье и остался работать в Женеве, в банке USB. У него появились деньги – а куда их тратить – он решил их тратить на студию, представьте себе! Он арендовал студию, стал писать песни, мне их стал присылать. И я, притом, что мне не нравилось то, что он делает, я его поддерживал, чтобы он не потерял дух.

Михаил Козырев: Поёт, сам?

Максим Дунаевский: Поёт сам, и на всех инструментах играет, все партии записывает, на английском языке. Такое у него было несколько раз в жизни: он возвращался к музыке. Не знаю, возвратится ли сейчас, ему 32 года, когда он теперь снова возвратится, не знаю.

Михаил Козырев: На что похожи песни, которые он пишет?

Максим Дунаевский: О, это, я бы сказал, такой кислотный джаз-рок!

Фёкла Толстая: Это небольшая похвала из ваших уст…

Михаил Козырев: Кислотный джаз-рок – и так думаешь: может ли быть что-то чудовищнее, чем кислотный джаз-рок!
IMG_0199.jpg
Фёкла Толстая: Вы так смело говорите, потому что надеетесь, что он не слушает Серебряный Дождь, сидя в Швейцарии?

Максим Дунаевский: Ну, я думаю, что он на меня по-любому не обидится.

Фёкла Толстая: А бывают вообще у вас с сыном какие-то разговоры про жизнь серьёзные, такое случается?

Максим Дунаевский: Да, когда он первый раз женился, мы приехали, мы сделали ему свадьбу красивую, познакомились с его женой, потом – как говорится, от осинки не родятся апельсинки – года через два он решил, что это ему хватит. И тут пришлось вставлять ему мозги и говорить, что она очень хорошая девочка, и не надо это делать. Потому что он приехал в Москву и пришёл к нам домой, пришёл с новой девушкой. Тут я восстал; он всё это выслушал и сказал: «Папа, я тебя очень люблю, уважаю. Но одно в тебе не могу понять: чего ты такой ханжа-то стал?» – сказал он мне. После этого я перестал на него давить.

Фёкла Толстая: То есть ваш жизненный опыт не даёт вам возможности учить его в этом отношении!

Максим Дунаевский: Нет, совершенно! Ну, вот что делать?

Фёкла Толстая: Ну, если уж мы говорим о музыке, то вот ваша дочь старшая – вот она занимается музыкой серьёзно, да?

Максим Дунаевский: Да, она совершенно тоже непредсказуемо, потому что занималась балетом, и в меньшей степени музыкой, и драматическим искусством...

Фёкла Толстая: И она живёт в Париже?

Максим Дунаевский: Да, она живёт в Париже, она приезжала много раз в Москву, и я пытался её здесь познакомить с какими-то продюсерами… Но она, понятно, поскольку с детства воспиталась уже в той среде, то, наверное, правильно сделала, что выбрала дальнейший путь там, хотя он был тяжёл, тяжелее, чем здесь, где я мог ей реально помочь. Но она выбрала этот путь. Я, честно говоря, не знаю, насколько популярен её ансамбль, её сегодняшняя музыка, исполнение, стихи, которые она пишет. Но, судя по интернету, по YouTube, по каким-то доходящим средствам информации, я вижу, что она востребована.

Фёкла Толстая: А скажите, пожалуйста, вот там – кислотный какой-то джаз-рок, а здесь – что в случае вашей дочери?

Максим Дунаевский: Нет, она занимается роком, действительно, это такой, настоящий рок, но не тяжёлый рок, а скорее, я бы сказал, поп-рок, мелодический рок.

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, а бывают ли у вас ощущения, когда вы, общаясь со своими детьми, выросшими за рубежом, говорите себе: а всё-таки русские. Вот есть всё-таки эта условная «русскость», хотя понятия не имею, что это значит. Или наоборот, как часто вы понимаете, что они совсем уже другой культуры?

Максим Дунаевский: Они другой культуры, но всё равно про них можно сказать, что они русские, всё равно.

Фёкла Толстая: А в чём это улавливается?

Максим Дунаевский: Это неуловимо, это неуловимо. Немножко надуманная фраза есть, по-моему, в каком-то фильме Михалкова, не помню -

Михаил Козырев: «Русский – это многое объясняет»?

Максим Дунаевский: Да.

Михаил Козырев: Ну, «Сибирский цирюльник», с Меньшиковым.

Максим Дунаевский: А, ну вот, это немножко надуманно для зрителя, такое давление немножечко, но на самом деле эта фраза очень правильная. Очень правильная, действительно, это объясняет людей отличающихся. Вот я 9 лет прожил в Америке, я русского могу из толпы узнать сразу!

Михаил Козырев: Даже не заговорив?

Максим Дунаевский: Не заговорив.

Михаил Козырев: Он рта не откроет – вы всё равно поймёте? То есть, это физиогномика какая-то?

Максим Дунаевский: В том числе. Какая-то энергетика другая, что-то в этом есть. Наверное, с одной стороны, это проявление какой-то яркости, а с другой стороны, наоборот, выделяется, может быть, каким-то явлением.... нет, не хнаю, это, наверное, глупое теоретизирование.

Михаил Козырев: На каком языке вы с ними разговариваете? С детьми?

Максим Дунаевский: На русском, абсолютно.

Михаил Козырев: И с дочерью тоже?

Михаил Козырев: Дочь хуже знала, но довольно быстро восстановилась.

Михаил Козырев: Как вы думаете, окружающие в них видят русских? Люди, с которыми они вместе живут на одной улице, или ходят в один офис?

Максим Дунаевский: Уверен, что да.

Фёкла Толстая: Наш гость сейчас с иронической интонацией это сказал.

Максим Дунаевский: Вот сын, несмотря на то, что, казалось бы, он совершенный человек Земли и мира, но столько раз он, рыдая, умолял, – это взрослый уже, 30-летний сын – чтобы я его забрал из Швейцарии, что уже ему тошно там жить, что он не может, он хочет в Россию работать...

Фёкла Толстая: А что же он не приезжает-то сам в Россию?

Максим Дунаевский: Я его удерживал всё время от этого, я ему говорил: «Ты не получишь того же в России! Ты приезжаешь на неделю сюда – тебе очень хорошо, ты здесь веселишься. Но ты не приживёшься сейчас – или ты должен найти себе какое-то очень серьезное дело сначала».

Михаил Козырев: И тогда уже, уверенно стоя на ногах...

Максим Дунаевский: Да-да.

Фёкла Толстая: Ну конечно, если ты работаешь в хорошем швейцарском банке, тебе мало есть чем заняться в Москве.

Максим Дунаевский: Нет, он даже не представляет себе, что на голову ему свалится. На его изнеженную уже, европейскую совершенно душу.

Фёкла Толстая: Ну, то, что в Швейцарии – тоска, тоже его можно понять, согласитесь!

Максим Дунаевский: Ну конечно, тоска! Я приезжал в Швейцарию, я думал, что через три дня уже всё...

Михаил Козырев: Вскрываешься!

Максим Дунаевский: Сначала возникает желание: ах, а не купить ли здесь... а цены-то какие низкие! Даже швейцарские, хотя цены высокие в Швейцарии, всё равно: по сравнению с теми домами, которые стоили у нас в Подмосковье, всё равно это было смешно. И сразу у всех возникает идейка: аах, а здесь бы... Но через два дня она быстро проходит, быстро проходит.

Фёкла Толстая: Мне кажется, нужно быть таким самодостаточным человеком как Набоков, чтоб сидеть на берегу Женевского озера...

Максим Дунаевский: Это особый, особый, конечно, склад человеческий нужен.

Фёкла Толстая: Хочется успеть ещё, спросить о ваших младших дочерях. Вот вы одну упомянули, рассказывали историю её поступления в Щепкинское училище. А что самая младшая?

Максим Дунаевский: Да, вот эта дочь, которая в Щепкинское училище поступала – я скажу, что вот эта дочь, Маша, она не родная дочь моя, но она на самом деле родная. Я вот совершенно не разделяю. Она в 4 года мне досталась, и это мой совершенно родной человечек, совершенно абсолютно одинаковый, даже может быть, я её в каких-то вещах и больше люблю, она больше моя, чем даже родные дети порой.

Фёкла Толстая: А младшая ваша?

Максим Дунаевский: А младшая – ей сейчас 14 лет, очень сложный период, очень сложный, ох... Поэтому я не вступаю с ней ни в какие дискуссии, ни в какие споры, стараюсь еёне трогать, лишний раз не заходить, чтоб как-то пережить этот период жизни.

Михаил Козырев: Что она слушает из музыки?

Максим Дунаевский: Она, к счастью, слушает хорошую музыку, хорошую музыку.

Михаил Козырев: Ну, «хорошую музыку» – что значит?

Максим Дунаевский: Не нашу.

Фёкла Толстая: «Не нашу», – сказал русский композитор.

Максим Дунаевский: Но хорошую.

Михаил Козырев: Был ли случай, когда ваш сын или ваши дочери приятно вас удивили, показав вам какую-то музыку? И что это была за музыка?

Максим Дунаевский: Вот дочь младшая, Полина, у неё, кстати, позавчера был день рождения, 28-го мая исполнилось 14 лет – она даже тоже пыталась сочинять музыку. Но – так же как и я, музыкой не хотела заниматься категорически, только сочинять. Я сказал, что так быть не может, поэтому давай лучше закончим с этим. Но ещё ничего не известно, потому что она всё где-то тайно поёт, себя снимает. И мой помощник, мой партнёр по студии, которая у нас с ним совместная, звукорежиссёр и аранжировщик, с которым мы лет 17 уже вместе работаем – он для нее написал и снял два или три клипа уже, и они все это в интернет пустили. То есть, какая то у нее все равно...

Михаил Козырев: Движуха.

Фёкла Толстая: То есть, мы можем искать: Полина Дунаевская?

Максим Дунаевский: Может быть. Я ее не трогаю совершенно, и когда меня спрашивают, кем она будет, я говорю, что не знаю. Не знаю, это она сама решит.

Михаил Козырев: Вы считаете, так правильно. Так же, как папа решил: пусть хоть в футбол играет – и ведь всё равно вышло!

Максим Дунаевский: Всё равно вышло!

Михаил Козырев: Мы, знаете, Максим Исаакович, заканчиваем передачу всегда таким, привычным для нас уже вопросом каждому гостю.

Фёкла Толстая: Но ответы всегда самые разные, совершенно разные.

Михаил Козырев: Как вам кажется, когда легче было расти: в годы, когда вы были ребёнком, или нынешним детям? И когда легче было воспитывать и растить детей: тогда или сейчас?

Максим Дунаевский: Как не вспомнить опять – мы эту тему уже затрагивали – нашу знаменитую фразу-поговорку: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Действительно, детство было счастливое – во многом счастливое – и как-то очень равносчастливое, потому что я помню, что у нас в школе все дети, независимо от того, кто у них были родители, все были равны, радостны... Да, наверное, среди них были менее состоятельные, более состоятельные, но всё-таки разницы не было. А вот сегодня я вижу несчастных детей, у которых уже с ранних пор есть такое чувство зависти к соседу, чувство зависти к школе: в которой учатся другие дети, а они не могут учиться в этой школе. Вот этого, кажется, вот этого-то разделения не было, поэтому я даже не могу ответить на этот вопрос. Нам было хорошо, очень хорошо. Мы хорошо учились, мы правильно учились – а я смотрю на эти муки адовы, которые испытывают мои дети в учении. Ну вот про Машу мы уже говорили, она уже закончила школу, но я же видел, какое это мучение; хотя она в очень хорошей школе училась, обычной, публичной, так сказать, как говорят американцы, public school.

Фёкла Толстая: Не элитарная.

Максим Дунаевский: Не элитных, вы забыли, это такое у нас теперь слово. Понимаете, не то чтобы у них плохие учителя – нет, учителя у них хорошие, я их очень люблю, учителей, знаю их – а просто вот то, что с ними сейчас творят, вот эти эксперименты, я не знаю. Они мучаются. Я вижу, как они дружат, что они делают... Не знаю, может быть, это уже старческое брюзжание, но мне кажется, мы были счастливее.

Фёкла Толстая: Я ещё хотела успеть спросить вас о том, что сейчас вы делаете, над чем вы сейчас работаете, о чем вы думаете?

Максим Дунаевский: Работы много, всё время как-то хочу её свернуть – но не дают, не дают. То одно, то другое.

Фёкла Толстая: А что это – одно, другое?

Максим Дунаевский: Не то чтобы я поддаюсь на какие-то сомнительные заказы и всё хватаю подряд – нет, просто они интересные, во-первых! Во-вторых, я уже и свои проекты делаю: вот, как я вам сказал, с Шульженко, например, написал я «Шинель» – как говорят, «мы все из «Шинели» Гоголя вышли», мне вот тоже надо было это почувствовать, что я из «Шинели» вышел Гоголя... Вам удалось закончить?

Максим Дунаевский: Да, да, она сейчас в постановке, всё очень трудно идёт, но надеюсь, что когда-то это увидим.

Фёкла Толстая: А где можно будет увидеть это?

Максим Дунаевский: Ну, она сейчас пробует, ставиться в театре Рейхельгауза. Ну посмотрим, но она сложновата для просто драматического театра, потому что это опера! Будет скоро «Весёлые ребята», уже сезон идёт, это опять, совместная с папой работа была, ещё два мюзикла намечены, и очень интересная работа – фильм с Бортко «О любви» называется картина. Такое простенькое название, но такая мелодрама очень интересная. То есть вот работы много, кроме того, я художественный руководитель Московской областной филармонии – это тоже занимает всё время. Отдыхать – некогда, на пенсию – тем более.

Михаил Козырев: Был ли у вас момент, когда вы вдруг совершенно в неожиданном месте, будь то эфирное радио, или в другой стране, вдруг услышали песню вашу или песню вашего отца – и вам вдруг стало особенно приятно, потому что здесь, в этом месте, вы не могли себе её представить?

Максим Дунаевский: Да, конечно, бывало такое.

Михаил Козырев: Например?

Максим Дунаевский: Не могу сейчас вспомнить пример, но бывало, несомненно. Бывало. Сейчас не могу так конкретно вспомнить, но было: и за границей такое бывало.

Михаил Козырев: То есть, едешь, бывало, по Швейцарии - и вдруг: «Сотни лет и день, и ночь вращается...»

Максим Дунаевский: Смотришь на Женевское озеро – и вдруг голос ангельский...!

Михаил Козырев: Сегодня два часа в студии мы провели с Максимом Исааковичем Дунаевским, которого, конечно, хочется поблагодарить за блестящие мелодии и моего детства, и вообще, такие прекрасные мелодии, которые просто уже зашиты на подкорку. Вот есть просто песни, а есть какая-то вот матрица, которая состоит, в том числе из ваших произведений. Спасибо вам большое.

Фёкла Толстая: А мне хочется поблагодарить вас за очень лёгкий и при этом очень содержательный разговор. Мы не знали, каким он будет – вот он для нас был таким. Надеюсь, что и для наших слушателей тоже. Максим Дунаевский был в программе «Отцы и дети», спасибо, что вы нас слушали!

Максим Дунаевский: Спасибо.



Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
06:00 - 13:00
Расписание эфира на сегодня