Марк Розовский о стремлении к независимости, антиксенофобии и роли театра в жизни

Выпуски программы «Отцы и дети» / 23 января 2017

«Когда сегодня происходят эти ксенофобские выступления в отношении таджиков, узбеков, мое сердце колотится от возмущения. Потому что когда была война, огромное количество узбекских семей, таджикских семей, всех тех народов Средней Азии приняли в свои семьи десятки тысяч русских людей. Жили в домах у этих таджиков, узбеков русские люди со своими детьми. Хозяева их кормили, подкармливали, спасали. Это сегодня забыто? Почему все стали врагами, почему все стали ненавистниками? Потеряно это понятие о добре и зле. Мне не хочется говорить высокопарно, но Бога потеряли».
20170112_002_100 mm_smc PENTAX-F 35-105mm F4-5.6_ISO 2200_2S304741.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели «Серебряного Дождя». В студии находится Фекла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев.

Михаил Козырев: И мы начинаем очередную передачу из нашего цикла «Отцы и дети», в которую приглашаем людей, которые нам интересны, на которых хочется быть похожими.

Фекла Толстая: Не «как правило», Миша: только таких людей мы и приглашаем. И расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении, потом перекидываем мостик между разными поколениями. Нам очень приятно представить нашего сегодняшнего гостя, Народного артиста России, режиссера, драматурга, основателя и художественного руководителя театра «У Никитских ворот» Марка Григорьевича Розовского. Здравствуйте!

Марк Розовский: Здравствуйте! В вашем замечательном вступлении прозвучала очень меня тешащая информация, новая для меня: Вы, Миша, сказали, «Сегодня у нас в студии», а мы находимся не в студии, а в театре «У Никитских ворот»! Поэтому для театра «У Никитских ворот» это очень приятно и почетно.

Михаил Козырев: Спасибо. Все мои попытки скрыть происходящее были только что разрушены.

Марк Розовский: Мы же гонимся за правдой!

Михаил Козырев: Мы находимся прямо у Вас в кабинете, Марк Григорьевич. Давайте начнем с такого вопроса. За Вашу долгую творческую жизнь Вы много имели отношение к юмору: началу многих известных телевизионных программ, Вы даже автор некоторых сентенций, которые включены знаменитыми сатириками в свои монологи типа того, что «Папа у меня инженер»…

Фекла Толстая: «Мама гречанка, а папа – инженер».

Марк Розовский: Но потом Жириновский сделал парафраз этой шутки.

Михаил Козырев: Но если вернуться в пору Вашего детства, которое пришлось на предвоенные годы и на военные годы, было ли место юмору во время войны?

Фекла Толстая: Что было смешно в Вашем детстве?

Марк Розовский: Жизнь и смерть – это, между прочим, темы для юмора: иногда черного, иногда юмора, спасительно действующего на душу человека, иногда просто помогающего выживанию в тяжелых условиях. Я думаю, что юмор бытовой – я, прежде всего, говорю о нем – сопутствовал самым сложным моментам во время войны, да и после войны, потому что инерция военного времени продолжалась довольно долго в период «сталинщины». Во-первых, просто анекдоты о Сталине были очень распространены, они делятся на две половины: одни восславляют Сталина и эру Сталина, а другие просто уничтожают, и уже тогда, в период жесткой цензуры, просто опасного для жизни человека явления юмористического все равно в фольклоре это было представлено с огромной силой, и все это передавалось из уст в уста.

Фекла Толстая: Вспомните что-нибудь, сейчас-то уже не посадят за анекдот про Сталина.

Марк Розовский: Что же я буду вспоминать, Вспоминается Зощенко, отношение к Михаилу Михайловичу Зощенко, которое было продемонстрировано в постановлении Жданова. Это было официальное отношение к юмору. Но это значит, что юмор был. Был и театр Сатиры, делались комедии, был, в конце концов, Шварц с его иносказаниями, с его сказками. Все это было в советское время. Но что касается военного времени, был «Василий Теркин».

Фекла Толстая: Но вы, мальчишки, вряд ли читали «Василия Теркина».

Михаил Козырев: Во дворе над чем смеялись?

Марк Розовский: Я учился в центре Москвы, в московской школе №170, и если я сейчас начну перечислять, кто эту школу закончил, вы удивитесь, потому что это и Андрей Миронов, и Борис Мессерер, и Елена Боннэр, и Евгений Светланов, и Вася Ливанов, и Эдвард Радзинский. То есть перечислять можно бесконечно, я всех сейчас не назову. Знаменитая достаточно школа с замечательными педагогами. И вот такое юморное отношение было, конечно, в школе очень явно. У нас были конкурсы на лучшего чтеца, мы там участвовали, я в этом участвовал и Андрей Менакер (Миронов – в будущем). И читали Чехова, читали самых разных авторов. Что вспоминается? Передача анекдотов, конечно, «Из уст в уста» шла. В том числе, еврейских анекдотов. Еще тогда никто в Израиль не уехал, поэтому еврейский юмор был очень распространен. «Приходит пациент в поликлинику и говорит: - Запишите меня, пожалуйста, к доктору. - К какому доктору? - «Ухо-глаз». - Но у нас нет такого доктора. Может быть, «ухо-горло-нос»? - Нет-нет, «ухо-глаз». - А на что Вы жалуетесь, больной? - Понимаете, большая разница между тем, что я вижу, и тем, что я слышу!». Это в те еще годы такие шуточки произносились.

Михаил Козырев: Вас дома, отпуская в школу, не предупреждали, что то, «о чем мы тут разговариваем», чтобы в школе «ни-ни»?

Марк Розовский: Об этом не надо было предупреждать, это все понимали и без этих предупреждений. Конечно, я сейчас какие-то старые свои фотографии нашел школьные: у нас на стенке висит огромный фотомонтаж, которые посвящен Сталину. Это, конечно, фотомонтаж, который его воспевал. Но, при этом, я делал, помнится, доклад о грибоедовской Москве, и там я говорил о Чаадаеве (в восьмом классе) как о прототипе Чацкого и так далее. Вообще монологи Скалозуба не приветствовались, потому что только что отзвучала война, и отношение к военным людям было, как к героям, и здесь нельзя было никаких издевок по этой части допускать. Не то, чтобы это была цензура. Цензура, конечно, была, но мы были мальчишки, я учился в мужской школе. Помню, были такие конкурсы на лучшего чтеца. И на первом туре я прочитал Сергея Есенина, а он был полузапретен.

Михаил Козырев: По каким параметрам?

Фекла Толстая: Потому что разбитной…

Михаил Козырев: Порочащий образ русского поэта?

Марк Розовский: Он был вообще не советский поэт. Да и потом – покончил собой. Тогда даже версия, что его кто-то убил, не допускалась. И Маяковский его заклеймил: он был все-таки легализован, он был светоч. Так вот на этот тур приглашали женскую школу №635, которая рядом с нами была. И вот я вышел на школьную сцену и прочитал – что бы вы думали? – «Письмо к женщине»: Вы помните, Вы все, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне. Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь (Это в восьмом классе – «Моя шальная жизнь»), Что вам пора за дело приниматься, А мой удел — Катиться дальше, вниз. Вы представляете, какой успех я имел? Феноменальный! Таких стихов никто со сцены не читал. И моя учительница Лидия Герасимовна сказала: «На втором туре эти стихи нельзя читать, Марик. Ты не должен это читать». Я говорю: «А почему, Лидия Герасимовна?». И вот тут она сказала слово, которое я впервые услышал, я не знал этого слова. Вернее, я слышал это слово, но ужас содержания этого понятия я не представлял. А она так спокойно сказала: «Это эротика». Я ее спросил: «А Горького можно?». Она сказала: «Горького можно». На втором туре я должен был читать по просьбе моей обожаемой учительницы по литературе Лидии Герасимовны Бронштейн Горького. Но я был хитрый мальчик и, конечно, я узнал, что значит слово «эротика».

Фекла Толстая: И нашли «эротику» у Горького?

Марк Розовский: Я, конечно, слукавил: не сказал ей, что именно у Горького я нашел. А я нашел вступление к поэме «Девушка и смерть». А там обнаженная натура, там эротика в еще большей степени. Я имел не меньший успех на следующем туре.

Михаил Козырев: Так Вы стали эротическим диссидентом.

Марк Розовский: Вот именно. Там был смешной момент. Мне дали третью премию, а книга Немировича-Данченко была первая премия. И мне дали саму книгу (первую премию), а присудили за мое хулиганство и – как Вы сказали? – «эротическое диссидентство» третью премию. Поставили на место. Но я понял, что диссидентом быть иногда выгодно, если можно так выразиться.

Фекла Толстая: Удивительно, как все в Вашем рассказе, зная потом Ваш путь и чем Вы сейчас занимаетесь, к этому ведет: и Ваше школьное окружение, и то, что Вам дарят Немировича-Данченко.

Марк Розовский: Рядом был МХАТ, я помню этих потрясающих людей высокого роста в потрясающих драповых пальто с бордовыми воротниками и такими шапками пирожком. Я спрашивал: «Кто это? Что это?», а это были все народные артисты старого МХАТа. Я, конечно, пошел на «Синюю птицу», я их потом по фамилиям узнавал. Но это был проезд и Художественного театра, там жили некоторые мои сокорытники, как сказал бы Николай Васильевич Гоголь.

Михаил Козырев: Я хотел бы вернуться в период Анапы. Я прочитал в Ваших воспоминаниях, что в эвакуации Вы были с бабушкой в Анапе, и что там война тоже присутствовала физически, явно ощутимо рядом.

Марк Розовский: Мы были не совсем в эвакуации. Эвакуация наступила позже, когда мы выехали из Анапы. А мы поехали 15 или 16 июня, я был совсем маленький, я родился в 1937 году, значит, мне было 4 годика в 1941 году. А мои мама и бабушка – из Анапы. Мама наполовину гречанка, Петрова Лидия Михайловна, бабушка – русская, Александра Даниловна Губанова. Анапа – детский курорт, и мы приехали с бабушкой на этот курорт, бабушка приехала на свою Родину. И тут грянула война. А выехать уже стало невозможно. И до прихода немцев в Анапу - Анапа была разрушена, даже сохранились кадры разбитой бомбежками Анапы – это все удалось нам пережить. Тоже много было юмора военного. Мы залезали под кровать, бабушка всех заталкивала, потому что если дом обрушится, так больше шансов было выжить. Если кирпичи или крыши падали, то сетка могла тебя оставить в живых. Когда бомбежка начиналась, все кричали: «Домой! Под кровать!». Не было ни землянок, ни бомбоубежищ. А бомбежки были страшные.
20170112_007_100 mm_smc PENTAX-F 35-105mm F4-5.6_ISO 1600_2S304754.jpg
Фекла Толстая: Вы их помните?

Марк Розовский: Я помню, как падали во двор осколки. «Таганок» - это такая печка домашняя, на которой можно было жарить яичницу, варить кашу. Ну, во дворе, как это на юге принято. И тут осколок с визгом, со свистом падает – трр! – как сумасшедший начинал вертеться, рыть песочек, он прыгал. И вот это прыганье осколка мне очень помнится. Его нельзя было сразу схватить, потому что он был горячий, можно было обжечься. Надо было ждать, пока он остынет.

Фекла Толстая: И дети хватали эти осколки?

Марк Розовский: А как же! Играли этими осколками, их коллекционировали. Мы тогда этому не придавали значения большого, но это запомнилось. Когда мы за три дня до прихода немцев выехали из Анапы, поезд застала очередная бомбежка: самолет стал бомбить этот поезд, все высыпали, бабушка получила ранение в ногу, она накрывала меня своим телом. Тем самым она спасла мне жизнь, я так считаю. Я обязан своей жизнью моей бабушке, бабе Саше, и в ее честь я назвал свою среднюю дочку Сашей. Именно в честь моей бабушки она названа так.

Фекла Толстая: Из Анапы Вы поехали куда?

Марк Розовский: Мы ехали через Грозный, через Чечню, в Махачкалу, там мы сели на корабль, он назывался «Михаил Калинин», который вез нефть из Грозного туда, к Сталинграду. Это же надо было через Каспийское море пройти, мы плыли в Красноводск, из Красноводска - в Ташкент, а из Ташкента мы приехали в Куйбышев к родственникам, которые там тоже были в эвакуации. Там мы полтора года прожили. А это путешествие – это уже была эвакуация. Но это целое приключение, это очень тяжелые воспоминания. Они и тяжелые, и вместе с тем… Если можно отвлечься. Когда сегодня происходят эти ксенофобские выступления в отношении таджиков, узбеков, мое сердце колотится от возмущения. Потому что когда была война, огромное количество узбекских семей, таджикских семей, всех тех народов Средней Азии приняли в свои семьи десятки тысяч русских людей. Жили в домах у этих таджиков, узбеков русские люди со своими детьми. Хозяева их кормили, подкармливали, спасали. Это сегодня забыто? Почему все стали врагами, почему все стали ненавистниками? Потеряно это понятие о добре и зле. Мне не хочется говорить высокопарно, но Бога потеряли. «О, понаехали тут!». А вы забыли, как вы понаехали во время войны? Как вас спасали?

Фекла Толстая: Вы в какой семье жили? Вы помните эту семью?

Марк Розовский: Нет, мы жили вообще-то на улице, но временно, в Красноводске. Ставились такие колышки, натягивалась простыня, и мы под этой простыней ночевали. И наши вещи были рядом. Мы там около месяца прожили с бабушкой, а бабушка ранена была. А в Ташкенте мы где-то перекантовались в какой-то семье, но этого я уже не помню. Мы стремились в Куйбышев, уже Сталинград был позади, это был 1942 год, а потом 1943. Фронт, так сказать, откатился от Волги, и можно было приехать в Куйбышев. Он был скрытой столицей на случай эвакуации правительства. И по сей день все сохранилось. Я когда туда приехал, пошел посмотреть в этот погреб, откуда Сталин должен был руководить. Это забавное такое «спускание в ад».

Михаил Козырев: Вы внутрь вошли?

Марк Розовский: Да. Это музей, каждый может посетить. Это впечатляет. Потому что это было специально для него выстроено. Говорится о его храбрости обычно, на самом деле все было не совсем так. Все тылы были подготовлены, все было прикрыто, как надо. Наверное, этого требовала война. Это уже другая тема. А из Куйбышева мы приехали в Москву. Уже наступил 1944 год, и я во время войны пошел в школу №170.

Фекла Толстая: А День Победы Вы помните?

Марк Розовский: Помню. Как же можно было забыть? Мама понесла меня на Красную площадь, но мы не дошли до Красной площади. Вернее, потом дошли, когда уже стали расходиться, потому что люди очень долго на ней находились. И это ликование было, конечно, 9 мая, когда объявили об окончании войны. Но мама помнит и другое. Она помнит середину октября 1941 года в Москве, когда паника началась. Мама-то москвичка была, она была и разнорабочей, будучи по профессии инженером-строителем. Передача называется «Отцы и дети», а вы все молчите: а что отец? А где отец?

Фекла Толстая: Это следующий вопрос.

Марк Розовский: Тогда я не буду опережать.

Фекла Толстая: Как в семье относились к Сталину? Были ли какие-то разговоры? Что Ваша мама по этому поводу думала? Как восприняли, забегая вперед, смерть Сталина?

Марк Розовский: У меня-то безотцовщина. Во-первых, отец отсидел, в 1937 году я родился в Петропавловске-Камчатском, куда поехали мои родители строить социализм, вернее, не социализм, а судоремонтный завод. Они были инженерами-строителями, к искусству не имели никакого отношения. И там, когда мне 8 месяцев стукнуло, 3 декабря за отцом пришли – и привет на 18 лет. Не сразу ему дали 18 лет, сначала «вышку», потом она была заменена на 10 лет, потом на 8 лет, в конце концов он отсидел 10 лет. Он вышел, его тут же взяли по новой, это теория второй волны была. И он загремел по новой.

Михаил Козырев: Когда Вы поняли, что отец не на фронте?

Марк Розовский: Естественно, я понял это перед тем, как он вернулся. До этого я этого не понимал, потому что мама не решалась мне сказать, что отец – враг народа, преступник. Она берегла мою, так сказать, детскую душу, потому что тогда бы я закомплексовал или начал интересоваться. Я должен был быть, как все: пионером, потом комсомольцем. Это скрывалось, и не только в нашей семье, а во множестве семей, которые пострадали во время культа личности. Такие вещи от детей сознательно скрывали. Надо было жить, выживать. Все отцы воюют, все они разведчики, артиллеристы, зенитчики, герои войны, а твой отец где-то сидит? И вообще за что он сидит? Ах, он политический! Он не просто подрался. Подрался, ножом кого-то пырнул – это можно было не скрывать. Я знал сверстников в классе, у которых отцы тоже сидели в тюряге, но были урками, не политическими. Это было и в самих лагерях: урки – это одни бараки, а политические – другие бараки и другие режимы, как мы знаем. Но мой отец проделал грандиозный путь, как мне кажется, если я могу анализировать. Хотя за всю свою жизнь я с ним не поговорил серьезно от начала и до конца. Все какими-то урывками, потому что он уходил от этих разговоров, он хотел уберечь меня. Но я понял его сюжет таким образом, что он был честным человеком. Но быть честным человеком значило быть антисталинистом. Вот реальность какая была. Первое, что главное в моем отце: он не признал своей вины под самыми страшными пытками. Это есть в моей книге «Папа, мама, я и Сталин», документальные подтверждения этому, там есть стенограммы допросов.

Фекла Толстая: Вам дали дело Вашего отца?

Марк Розовский: Да, но это уже было после советской власти. Об этом можно отдельно говорить, была такая программа благодаря Александру Яковлеву, она называлась «Возвращенные имена». Я об этом даже не знал. На деле моего отца карандашиком было написано «ВИ». Я даже в приемной КГБ говорю: «Что такое «ВИ»?». Там разные были: например, «ВМН» около фамилии. А что это такое? Это «Высшая мера наказания». Все доносчики на моего отца признали свою вину. Когда отец требовал очную ставку, и он добился, следователь честно сказал (это тоже есть в протоколе), что семь человек признали вину. Но их тоже осуждать нельзя, потому что пытали людей. И отец мне говорил, что ничего страшнее физической боли нет. Но в отце был такой «еврейский дуб». Знаете, бывают такие мощные евреи, которые такую корневую систему имеют? Видимо, он был такой. Но при этом он верил в социализм, он был идеалист, он был романтик.

Михаил Козырев: За что его арестовали?

Марк Розовский: Вопрос молодого человека Миши Козырева из нашего времени. Тогда ответ был очень простой: да ни за что! Нет, формулировки были: за срыв стахановского движения, за срыв премиальных, он занимался премиями и не выписал премии рабочим, за это получил донос. Но это была социалистическая экономика, стройка судоремонтного завода – и это видно тоже в документах, и отец это доказывает – не финансировалась. Она остановилась, потому что было недофинансирование. Вот как было недофинансирование стройки театра «У Никитских ворот», тысячи объектов у нас таких же. Но кто виноват? Виноват тот, кто должен был прислать деньги на премии, а искали «стрелочника». «Ты не заплатил?». Он говорит: «А как я мог заплатить, когда денег не хватало на саму стройку?». «А это нас не интересует!» - и все. Не заплатил – сорвал стахановское движение. Следователи в это не верили, это тоже видно из протокола. Самый главный следователь, который пытал отца, с очень выразительной фамилией Дуболазов, в 1939 году застрелился. И отец мне говорил: «Он был хороший человек». Я говорю: «Так он тебя пытал!». Он говорит: «Ну, по долгу службы». Отец говорил, надо простить их, махнуть рукой. Потому что они тоже были жертвами. Сталин что делал? Тех, кто осуществлял террор, он тоже убрал. Поэтому сначала была ежовщина, потом бериевщина, а потом и Берию убрали, и следующих НКВДшников убирали, вторая волна, третья…Он заметал следы, концы в воду. А люди оказывались жертвами. И все время верили. Отец был из таких.

Фекла Толстая: Он верил в Сталина?

Марк Розовский: Он мне говорил, самые страшные, самые тяжелые годы физически, конечно, были до войны и во время войны, с 1937 по 1945-46.

Фекла Толстая: А где он сидел?

Марк Розовский: Он везде сидел, в каких лагерях он только не был. Его перевозили, переводили. И когда я его спрашивал: «Как ты все это выдержал?», он отвечал: «Выдержал, потому что надеялся. Потому что была несправедливость». А он верил в справедливость. Его с этого нельзя было столкнуть. Бей его, не бей: несправедливо – и все тут! Там масса эпизодов. Книга-то у меня 600 страниц, это можно все прочитать. Книга «Мама, папа, я и Сталин» - это главная книга моей жизни. Это история любви моих родителей, а любовь была безумная мамы и отца. Как Ромео и Джульетта, так же Семен и Лидия. Это была история любви, которая кончилась разрывом.

Михаил Козырев: Вынужденным?

Марк Розовский: Отец вышел из тюрьмы, конечно, другим человеком: гораздо более циничным, гораздо более жестким, пройдя все это. Я не хочу сказать, что он стал блатным каким-то, тоже уркой, но у него были повадки иногда очень интересные. Однажды, когда он уже был на свободе, у него был конфликт – он в Туле работал на стройке – с одним сослуживцем, который ему бросил такую реплику: «Мало вас Сталин сажал!». Отец вскочил и избил его. Его надо было сажать снова за драку. Но этот мужик, видимо, не понимал, что он имеет дело с уже закоренелым сидельцем. Огрубление нравов, как говорится, - он получил эту школу. И отец сорвался, ему вмазал раз-два-три-пять… И что делать теперь с отцом? Надо было заводить уголовное дело. Но это дело замяли и сказали: «Давайте товарищеский суд»: тот приносит извинения, а отец их примет. Так вот вышли из положения, и отца не посадили в третий раз.

Фекла Толстая: Каковы были Ваши отношения с отцом, когда он вернулся после 18 лет отсидки? Как вы его увидели, как налаживали отношения?

Марк Розовский: Во-первых, я увидел его, когда мне исполнилось 10 лет. Мне запомнилось это тем, что я впервые… Сейчас я продолжу эротическую тему, извините, но так уж жизнь складывалась. Я до этого ходил с мамой в женскую баню, я был маленьким ребенком. И вот отец пришел, жили мы в коммуналке на Петровке, 83 человека, в полуподвале. Был большой коридор, кухня, ведро с крысой и так далее. Но так жило полстраны. Просто это стало забываться сегодня. Мы с этой крысой играли. Ее хвост из мусорного ведра торчал, и мы, дети, подбирались к этому ведру с кусочком сахара, клали его и в «гляделки» играли, когда она хвать кусочек сахара, и бежит. Но самый кайф был, когда она с руки хватала. Я до сих пор крыс не боюсь. Все визжат, будут кричать «Крыса! Крыса!», а я: «Роберт, иди ко мне!». Так вот отец повел меня в мужскую баню. Это был для меня шок. Ведь вход в баню в те годы был изумительным таким праздников: с собой брали таз, в бане вели стирку (никаких прачечных не было). Брали мальчика за руку, в левой руке таз, в тазу – грязное белье. Я ходил в женскую баню до 10 лет: наверное, я поэтому испорченный такой. Когда отец выдержал первый срок – он выдержал. А на втором сроке он не то, чтобы сломался, но когда его посадили второй раз, я так понимаю, он понял, что все: жизнь закончена, ему никогда не быть с семьей - с Мариком, с Лидой. Он перестал верить в то, что справедливость когда-нибудь восторжествует. Уже находясь там, в ссылке, он нашел женщину, скажу честно, и не одну. Женщины, которые его спасали. Хорошие женщины. Мы когда о Сталине говорим, говорим «Репрессии, репрессии». А кроме репрессий было самое страшное, что дала сталинщина: разлом семьи, общества. Те, кто остались живы, не были расстреляны, но они тоже жертвы. Это надо понять каждому человеку, живущему на нашей Земле. Это моя боль. Он, через все прошедший, и мама, которая его безумно любила всю жизнь до самой смерти… Ведь у меня появился отчим, формальный отчим. Потому что она тоже спасала. А что такое отчим вместо отца? Я родился 3 апреля в 1937 году. Прибавляем 16 лет. Получается 1953 год. 5 марта умер Сталин, 4 апреля я должен был получать паспорт. 3 числа возникает в стране ситуация: «Дело врачей», Лидию Тимашук официально лишили ордена Ленина. И с этого момента освободили всех профессоров Кремлевской больницы, которых посадили. Они вышли на свободу. Но мама-то этого не очень понимала. Отец сидит по второму разу, она просто вызвала меня 2 или 3 апреля, я помню этот разговор в подвале нашей комнаты: «Сынок, тебе завтра надо паспорт получать. Делай, что хочешь, но евреем ты не будешь!». Я говорю: «Как?». «Ты должен записать, как у меня записано в паспорте». А у нее было написано – гречанка. «Почему?». «Потому что я хочу остаться с тобой», - она боялась разделения. Сталин умер – все евреи подняли воротники. Непонятно, что будет: переломный момент в истории страны. И в семье тоже. Он касался каждого реального жителя, каждого гражданина, каждого мальчика. Кто я такой был для страны в тот момент? Девятиклассник, про грибоедовскую Москву рассказывал, Есенина читал… Мама боялась, что нас разделят. И чуяло правильно ее сердце, потому что через какое-то время я узнал, что у Сталина якобы перед смертью на столе лежал проект Указа о переселении всех оставшихся в Биробиджан или еще куда-то. То есть такой геноцид. Все боялись, потому что все были предатели для официоза. И мама меня буквально заставила. Это привело к таким комедийным ситуациям в моей реальной жизни впоследствии. Я потом поступал на Высшие сценарные курсы. Например, меня вызвал директор курса, он был генерал КГБ и автор сценария фильма «Подвиг разведчика», и сказал: «Марк, Вы вообще знаете, кто я?». Я говорю: «Да, конечно». «Нет, я не о том, что я директор. Вообще Вы понимаете, с кем Вы разговариваете?». Думаю, куда он клонит? «Чего Вы тут написали какую-то ерунду в своих документах? Какой Вы грек?». И тут до меня дошло, что он не понимает. Я достаю паспорт, он говорит: «Действительно, грек! А я думал, Вы нас разыграли».
20170112_013_80 mm_smc PENTAX-F 35-105mm F4-5.6_ISO 2200_2S304772.jpg
Фекла Толстая: Хочется спросить Вас о следующем поколении Вашей семьи, о Ваших дочерях, сыне, о Ваших внуках. Когда появились Ваши дети, понятно, что совершенно другая судьба, что Ваш отец не мог Вас воспитывать. Но что-то из того воспитания – мамино, бабушкино – какие-то принципы, какие-то семейные традиции отношения к детям перешли к следующему поколению Розовских?

Марк Розовский: Мой отец, к счастью, – и моему, и его – держал на коленях мою старшую дочь Машу, Марию Марковну Розовскую. Конечно, тогда еще она была маленьким ребенком, и он был таким дедом, чувствовал себя счастливым дедом. Понимая, что он меня не воспитывал, хотя в письмах Лиде – моей маме – оттуда дает советы, как меня воспитывать, чем меня кормить.

Фекла Толстая: А как воспитывать? Что важно?

Михаил Козырев: Какие советы?

Марк Розовский: Во-первых, насилие. Тема насилия очень важная. Не подвергать ребенка насилию ни при каких обстоятельствах.

Фекла Толстая: Но в 1940-50-е годы это странная идея.

Марк Розовский: Конечно. Ремня давали. И отчим мне давал ремня. Но за всякие проступки. Без дела – не давали. В угол ставили, даже на горох ставили. Да, наказание было иногда жесткое и жестокое. Но отец был по этой части очень щепетилен. И он в письмах ругает маму за то, что она меня наказала за какие-то проступки. Он все время меня оберегал. Его цель была, чтобы я не стал диссидентом. Понимаете, когда я поехал на целину, я был правоверным комсомольцем. Когда я вернулся с целины, не то, чтобы я стал антисоветчиком, но я просто понял, что все врут. Я обучался на факультете журналистики, между прочим. Я должен был стать одним из подручных партии. Помните, было такое выражение у Никиты Сергеевича Хрущева? «Журналист – подручный партии». Но я под рукой (даже партии) не хотел находиться. И уже была студия «Наш дом», масса друзей было, я дружил со многими людьми, которые потом стали диссидентами, это святые люди нашей Родины. Я и по сей день так считаю. И считаю, что их время еще не настало, но обязательно настанет. Уж если Иван Грозный у нас возрожден, то, наверное, и Сахаров будет возрожден, и Литвинов и так далее. Я был в этом кругу друзей очень серьезно завязан. И отец в этом смысле как раз выступал с таких позиций: «Ой, не надо тебе, не лезь». Старался уберечь. А мама нет. Мама моя цену Сталина знала еще при жизни Сталина. Конечно, она не была диссиденткой. Но она понимала, что несправедливость общая творится. Это она стопроцентно понимала. И бабушка даже понимала. И когда умер Сталин, в семье моей – просто молчок. На рот был повешен замок, и точка. Потому что они осознавали что-то, что я могу только представить. Но самое главное, что мама моя, даже когда возникла история с Израилем, никогда меня не подвигала: надо ехать, надо уехать. Она так умела терпеть. Она так умела выносить все. Если у нас есть одна минутка, я скажу. Отец был еврей, а мать была гречанка. Она Пенелопа, она ждет своего Одиссея. Она выдерживала все. Отец там выдерживал, но у него была какая-то мудрость, понимание реальных ситуаций. У мамы этого не было. Мама: вот этот человек хороший, а этот - плохой; с плохим она дело иметь не будет ни за что. Она была очень принципиальна. И меня этому учила. И это, кстати, мой, может быть, и недостаток. Потому что в режиссуре надо уметь идти на компромиссы, с государством надо уметь играть в «кошки-мышки», надо уметь обходить цензуру. А я, как отец, лез напролом. Романтик, так сказать. Иногда это приносило результат в моей жизни, в моей биографии. Но это не потому, что я карьеру строил, а потому, что я цель имел. Сделать свой театр – была главная цель моей жизни. Она остается и по сей день. Театр «У Никитских ворот»: я его сделал, делаю и ни на что не буду отвлекаться.

Михаил Козырев: В детях своих Вы воспитали это качество?

Фекла Толстая: И как его воспитывать?

Марк Розовский: Конечно. В этом смысле для меня очень важно, как Саша себя вела, когда стала заложницей на «Норд-Осте». Для меня это было шоковое переживание, как для отца.

Михаил Козырев: Речь идет о Вашей младшей дочери, которая играла Катю Татаринову в мюзикле, и в момент захвата театра она была на сцене, играла спектакль.

Марк Розовский: Она была не на сцене, а на втором этаже. Но она была в заложниках: все трое суток она провела там, у них репетиция была. Когда мы ее нашли на следующий день после газовой атаки в больнице в Сокольниках, куда ее отвезли, врач, которого я первый раз в жизни видел, мне сказал: «Ваша дочь очень сильный человек». Мне так это пришлось, просто в душу легло. Не потому, что я сейчас хвастаюсь стойкостью своей дочери. Но она сидела рядом с девочкой, Курбатовой, которая погибла, и Арсением Куриленко, сыном актрисы театра «У Никитских ворот» Виктории Заславской. Моя Саша сидела между ними там трое суток. И она их держала за руки. Может быть, генетика здесь сработала, черт возьми. Какое-то упрямство, упорство… Я не хочу героизировать, это неуместно и некрасиво даже, неэтично, потому что многие люди пострадали, и по-разному реагировали на все, что там происходило. Но она прошла через такое испытание шоковое. Взрыв должен был вот-вот состояться, был штурм и все такое. Она выжила. Наверное, еще благодаря тому, что неизвестный солдат успел ее вытащить вовремя из этого ада. Так что выпало много переживаний на протяжении жизни, испытаний, и надо иметь корневую систему, чтобы уметь встречать эти испытания. Это необходимо каждому гражданину нашей Родины. Есть еще мой третий сын, которому сейчас 20 лет, он учится в Международном университете Москвы, находится в настоящий момент в Барселоне. Вот у него совершенно другая форма изъявления, он уже человек абсолютно нового социума, нового мышления, владеет прекрасно Интернетом в отличие от меня, который так этому и не научился в суете сует. В этом смысле я отстаю. Но он, к моей радости, уже живет иначе, знает много, владеет английским в совершенстве (тоже в отличие от меня), потому что учится на английском языке. Ну, и умеет работать, ладить с людьми и входить в конфликты, если того требует ситуация.

Фекла Толстая: Вы говорите о нем, как о человеке совершенно нового времени. Что от Вас он перенял?

Марк Розовский: Я бы сказал, работоспособность. Может быть, это я о себе говорю, но я не мыслю себя без какой-то ежедневной работы, пусть даже творческой. Я всю жизнь занимаюсь театром, но я театр не считаю работой. Может быть, это мне помогает. Вот те, кто шпалы, как говорится, кладет, кто на заводе работает – они работают. А что в театре? Театр – это игра. Я всю жизнь в игре. Ну да, я работаю, с утра до ночи этим занимаюсь, устаю, но театр – это все-таки некое участие в какой-то коллективной затее. И вообще работа в культуре, то, что мы называем гуманитарной профессией, это резко отличается от «шпалоукладничества». Мне кажется, он умеет работать. У него есть чувство юмора. Иногда он поражает меня широтой взгляда, а иногда… Знаете, он уже специалист, а специалист, как говорил Козьма Прутков, «специалист – это человек с флюсом». Он более рационален, как и все новое поколение, смотрит на все вокруг. Но ему интересно. Слава богу, он любопытен. Все то, что я вам говорю, он, конечно, знает, и ему интересно жить. Меня это очень радует. Потому что он непредсказуем. Какая его жизнь? Как бы мне хотелось быть дедушкой моему сыну! Но я его родил, когда мне было 60 лет. Он непросто рождался, но это другая совсем история.
20170112_012_100 mm_smc PENTAX-F 35-105mm F4-5.6_ISO 1600_2S304769.jpg
Михаил Козырев: Как Вам кажется, когда было проще растить детей и воспитывать их? Сегодня или в ту пору, когда Вы были ребенком? Зависит ли это от времени на дворе?

Марк Розовский: Я думаю, что сегодня есть огромное количество возможностей. Иногда эти возможности нам гасят или не хотят, чтобы они становились реально осуществленными. И сегодня такая проблема есть. Но в любой период истории это происходило. Как можно сравнивать? Конечно, на судьбу моих родителей выпал, наверняка, самый страшный период в истории человечества, потому что последствия революции, большой террор, война, послевоенная нищета, гонения, отупление, одичание – через все это надо было пройти. И сегодня Россия далеко не решила своих проблем по этой части. Прежде всего, проблему свободы личности, развития личности. Вот в этом направлении новому поколению, конечно же, идти легче, чем моим родителям. Но уже мне было легче, потому что я считаю себя шестидесятником, и в шестидесятые годы мы уже дышали свободнее. Но и сегодня много рабов. Рабство – вот что является врагом человека не только в России, а вообще для всех людей мира. «Как преодолеть свое рабство?», - Чехов говорил. По капле выдавливать из себя раба и уметь быть милосердным, интеллигентным, как Чехов, надо уметь сопереживать людям, сочувствовать их горестям, уметь вовремя прийти на помощь, страдать за униженных, оскорбленных, то есть быть вместе со своей русской культурой и ее историей. Вот то, что я рассказал, я рассказал в меру своих сил, но я рассказал правду. Для того, чтобы во что-то верить, нужно знать эту правду. Если правда эта к нам приходит искаженной, если ее кто-то хочет зачеркнуть, выбросить из нашего сознания, тогда начинается наш протест, возникает неприятие существующего режима, если хотите. А режим должен понимать, что он тоже часть нашей общей истории. Поэтому режим, который губит историю в нашей стране, обязательно лопнет, проиграет исторически. Конечно, могут оказаться жертвами еще миллионы людей, наши дети, но этого очень не хотелось бы. Тогда все то, что пережили наши родители, мои родители, это было зря, погано, отвратительно, мерзко, и это недостойно человеческой жизни. Мой отец не видел мира, моя мама не видела того мира, который видел я, который видит мой сын, моя дочь и другая моя дочь. Поэтому надо все-таки перейти в сферу жизнеустойчивого счастья. Счастье это во многом зависит от каждого из нас в отдельности. Поэтому я рассказал сегодня честную историю, но, уверяю вас, что миллионы людей имеют точно такую же – иногда трагическую, иногда комическую, а чаще всего трагикомическую – историю собственной жизни, жизни своих родителей, жизни отцов и детей.

Фекла Толстая: Эти истории складываются в такую мозаику, которая рассказывает нам о нашей стране и о нашей жизни.

Михаил Козырев: Это был практически моноспектакль Народного артиста России Марка Григорьевича Розовского. Большое Вам спасибо!

Марк Розовский: Спасибо вам. Приходите в театр «У Никитских ворот», потому что мои спектакли – это реальное продолжение нашего разговора и всех тем, которые мы затронули. 3 апреля у меня премьера спектакля, который называется «Папа, мама, я и Сталин», и я очень хотел бы, чтобы этот спектакль действовал соответствующе на наших зрителей.


Реклама MarketGid

Выпуск новостей


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 06:00