абдрашитов.jpg

Абдрашитов

Аннинский.jpg

Аннинский

анофриев.jpg

Анофриев

Антонова.jpg

Антонова


Арабов

артемьев.jpg

Артемьев

ардов.jpg

Ардов


Арканов


Бардин


Бильжо

битов.jpg

Битов


Богуславская

Бортко.jpg

Бортко

Брегвадзе


Бутусов

бюль-бюль-оглы.jpg

Бюль-Бюль оглы

Васильев

васильева.jpg

Васильева


Веллер


Вертинская


Виктюк

Виторган

Высоцкий.jpg
Высоцкий


Гаркалин

гафт.jpg
Гафт


Глаголева

Голубкина.jpg

Голубкина

гусман.jpg

Гусман

гуэрра.jpg

Гуэрра


Дашкевич

Демидова.jpg

Демидова


Джигарханян

догилева.jpg

Догилева


Драгунский

дунаевский.jpg

Дунаевский

Евтушенко


Ерофеев


Журбин

засурский.jpg

Засурский

ибрагимбеков.jpg

Ибрагимбеков

Инин.jpg

Инин


Кабаков


Казарновская


Казарновский


Камбурова


Кара-Мурза

Квирикадзе.jpg

Квирикадзе


Ким


Киндинов


Кожухов


Крылатов

крючкова.jpg

Крючкова


Кутиков


Левенбук

леонтьев.jpg

Леонтьев


Лиепа


Лунгин

лысенко.jpg

Лысенко


Макаревич

максакова.jpg

Максакова

маргулис.jpg

Маргулис

Мессерер.jpg

Мессерер

Миндадзе.jpg

Миндадзе


Мирзоев

Мирошниченко.jpg

Мирошниченко


Митта


Мишин


Найман


Немоляева

Никулин.jpg

Никулин

Новоженов


Норштейн

Оганезов.jpg

Оганезов


Петрушевская


Познер

Полицеймако

Проскурин.jpg

Проскурин

Резник.jpg

Резник

Рождественская.jpg

Рождественская

розовский.jpg

Розовский


Рост


Ростропович

Рубинштейн


Рудинштейн


Рыбников

Санаева.jpg

Санаева

сванидзе.jpg

Сванидзе

светличная.jpg

Светличная

Сигалова

симонов.jpg

Симонов

симонова.jpg

Симонова


Смехов


Соловьев

соломин.jpg

Соломин


Соткилава

стеблов.jpg

Стеблов

стоянов.jpg

Стоянов


Сурикова

талызина.jpg

Талызина


Токарева


Третьяк


Урсуляк


Учитель


Феклистов

Хазанов.jpg

Хазанов

Хотиненко.jpg

Хотиненко

хуциев.jpg

Хуциев

чудакова.jpg

Чудакова

шакуров.jpg

Шакуров

шахназаров.jpg

Шахназаров


Швыдкой


Ширвиндт

энтин.jpg

Энтин

юрский.jpg

Юрский


Ярмольник

Ясин.jpg

Ясин



" />

Михаил Ардов о легендарной литературной квартире на Ордынке, Ахматовой и пути к вере

Выпуски программы «Отцы и дети» / 13 февраля 2017

«И вот значит, когда Ахматова поселилась, то мои родители находились в каком-то напряжении – ведь она такая знаменитая, такая великая. Но моему отцу это было невыносимо с его живым характером и любовью к шуткам. И однажды родители куда-то уходили вдвоём, а Анна Андреевна сказала, что хочет побыть дома и поработать. Тогда мой отец перепугался и сказал: «Словарь рифм на третьей полке справа», она громко засмеялась, и с тех пор вся неловкость исчезла, и они уже шутили постоянно».
2S308330.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя. Это очередная передача из цикла «Отцы и дети». Я надеюсь, что вы уже не в первый раз слышите это название. Мы сделали этот цикл для того, чтобы пригласить в эфир интересных нам людей, и, надеемся, интересных и вам. И хочется услышать от них воспоминания о детстве, об эпохе, о своих родителях, а сверхзадача у нас – понять, как научить маленьких людей, детей – что такое хорошо, а что такое плохо. В студии Фёкла Толстая.

Фёкла Толстая: И Михаил Козырев. Добрый вечер, дорогие друзья, и я без долгих предисловий с удовольствием представляю сегодняшнего нашего гостя – это протоиерей Михаил Викторович Ардов. Он известен также как автор уже довольно большого числа книг, прежде всего, воспоминаний; о легендарной Ордынке – это одна из книг отца Михаила, также воспоминания об Анне Андреевне Ахматовой, с которой наш гость был прекрасно знаком, о Шостаковиче и о многих других прекрасных людях, с которыми Вас жизнь связывала.

Михаил Ардов: Добрый вечер!

Михаил Козырев: Спасибо за то, что пришли. Наверное, мы сначала начнём с того, что хотелось бы услышать Ваши первые воспоминания о Москве Вашего детства.

Михаил Ардов: Это как раз 41-ый год. Тогда мои родители снимали дачу на Клязьме. И вот меня везут с дачи, по-моему, няня, и вот что помню – воздушная тревога. И на Ярославском вокзале все бегут в метро. И в метро вся станция забита, все поднимают головы, прислушиваются и смотрят на потолок. И вот это первое моё воспоминание о Москве.

Фёкла Толстая: И вот это было ощущение ужаса или, наоборот, для ребёнка это было что-то другое?

Михаил Ардов: Вообще тревоги какой-то, ведь всё же это не нормально. Все нервничают, это же видно.

Фёкла Толстая: А если вспоминать район, где вы жили, мне кажется, это тот район, который, к счастью, поменялся меньше, чем другие.

Михаил Ардов: К сожалению, всё-таки тоже поменялся, в особенности Пятницкая – там сейчас открыли какие-то заведения. А тогда стояли эти домики разнообразные. И я очень люблю вообще Замоскворечье и мне жалко, что там всё как-то преобразуется на коммерческий лад.

Михаил Козырев: Мне кажется, что Ордынка как раз пострадала меньше от этого. Я вот сам живу на Ордынке, ближе к Садовому кольцу. Пятницкая вот правда вся преобразилась, а Ордынка меньше. Расскажите про Вашу легендарную Ордынку.

Фёкла Толстая: Вот просто даже про саму квартиру.

Михаил Ардов: Вот откуда появилось это название – «легендарная Ордынка»? В начале 60-ых годов или в конце 50-ых какой-то иностранный журналист, который приходил к Ахматовой, вот он употребил это выражение. И потом оно уже вошло в обиход. Но я всегда говорю, что легендарная Ордынка началась не на Ордынке, а в Нащокинском переулке. Мои родители купили свою первую квартиру именно там, и там же была квартира Мандельштама, какие-то добрососедские отношения наладились, притом, что у моих родителей была квартира на первом этаже, а у Мандельштама, по-моему, на пятом. И однажды Ахматова приехала со Львом Николаевичем, а квартирки-то такие маленькие, что двух человек положить некуда, и Мандельштам попросил моих родителей, чтобы они Лёву приютили, он там переночевал, и как пишет мой отец, Лёва, очевидно, рассказал, что Ардовы такие, как сказать, коммуникабельные. И в следующий раз уже саму Ахматову в ту комнату отправили, это был как бы кабинет отца. И вот как начиналась легендарная Ордынка…

Михаил Козырев: А вот, кстати, правда, что Мандельштам, когда приводил гостей, просто заходил в квартиру ваших родителей…

Михаил Ардов: Это Эмма Георгиевна пишет так. Он заходил в квартиру моих родителей, моя мама открывала дверь, и Мандельштам говорил своему гостю: «Здесь живёт хорошенькая девушка», кланялся и вёл гостя дальше. И вот значит, когда Ахматова поселилась, то мои родители находились в каком-то напряжении – ведь она такая знаменитая, такая великая. Но моему отцу это было невыносимо с его живым характером и любовью к шуткам. И однажды родители куда-то уходили вдвоём, а Анна Андреевна сказала, что хочет побыть дома и поработать. Тогда мой отец перепугался и сказал: «Словарь рифм на третьей полке справа», она громко засмеялась, и с тех пор вся неловкость исчезла, и они уже шутили постоянно. А потом из Нащокинского они переехали в Лаврушинский переулок, в «Писательский дом», это в тот подъезд, где у Пастернака было две квартиры. Но там было тесновато, и тогда отец каким-то образом сговорился с хозяйкой той квартиры на Ордынке, она была просторнее, по сути это четыре комнаты, и они переехали туда. И вот меня, например, в 37-ом году из роддома привезли в Лаврушинский переулок, а в 38-ом уже переехали.

Михаил Козырев: Я вот одну деталь хотел уточнить. В доме в Лаврушинском переулке, где у Пастернака было две квартиры, он попросил у Вашего отца какую-то книжку почитать.

Михаил Ардов: Я вот был рождён в 37-ом году, и в том же году родился младший сын Бориса Леонидовича – Лёня, который, к сожалению, уже давным-давно умер. А у моих родителей были специальные весы для взвешивания грудных младенцев, а у Пастернака не было. И он несколько раз в неделю приходил и забирал эти весы, уносил их к себе домой, они взвешивали ребёнка, а потом возвращали. И вот в какой-то раз Борис Леонидович сказал: «Дайте мне почитать что-нибудь, что вы пишите». И отец дал ему сборники рассказов, в следующий раз Борис Леонидович книжку вернул и сказал: «Вы знаете, мне очень понравилось. И я считаю, что вы в гораздо большей степени могли бы навязать себя эпохе».

Фёкла Толстая: Я хотела попросить Вас рассказать о Ваших родителях - о Вашем отце Викторе Ефимовиче Ардове и о Вашей маме, той самой хорошенькой девушке.

Михаил Ардов: Мой отец родился в Воронеже, его отец там был хозяином аптекарского магазина, который находился недалеко от тамошнего базара. А мой дед, первый муж моей бабушки по фамилии Зигберман, окончил Харьковский технологический Институт. Потом он работал где-то на железной дороге, потом в какой-то частной фирме, я о нём мало слышал, потому что отец это не любил. Деда где-то в 20-ых годах расстреляли по личному приказу Троцкого. И отец, естественно, этот факт нигде ни в каких анкетах не упоминал. При этом воспоминания моего отца – вот 1914 год, началась война, ему 14 лет, и был введен сухой закон – запретили водку, но тут же парфюмерные фирмы стали распространять одеколоны лимонные, апельсиновые. И вот мой отец вспоминает, как в магазин его деда входит мужик с базара, покупает флакон одеколона, выходит из магазина и начинает из горлышка пить этот одеколон. Вот это одно из воспоминаний. А потом они все переехали в Москву, здесь у моего деда была работа, и жили они на Гоголевском бульваре, отец вспоминал, что там была церковь для греков, потому что там было Иерусалимское подворье – это всё греки, правда бывают и арабы. И вот там были такие толстые греческие монахи, и он их хорошо вспоминал. А этот дом до сих пор стоит. Потом он учился в гимназии, очень неплохо, где инспектором был отец поэта Луговского, замечательный и добрый. Отец должен был закончить гимназию в 1917 году, но тут произошла Революция, было непонятно, что делать, и гимназические учителя предложили тут же летом сдать последний экзамен на то, чтобы получить аттестат. Поэтому он получился гимназистом.

Фёкла Толстая: А как он стал заниматься литературой?

Михаил Ардов: У него был такой интерес: он, например, был читателем «Нового Сатирикона» Аверченко. И отец был довольно остроумен, а кроме того, он ещё увлекался театром. И ещё до рассказов он писал театральные рецензии, в это время он уже учился в Плехановском институте. За плохое социальное происхождение его туда не хотели принимать. Но на его какой-то родственнице был женат академик Волгин, и его туда просунули. К окончанию института он уже печатался, а комсомольцем он не был. И кстати, до этого в Плехановском институте были рабфаковцы, совершенно тупые и неразвитые. И вот на каком-то экзамене сидел зажмурившийся от отвращения преподаватель, и вот мой отец вдруг произнёс какую-то латинскую цитату. Тогда тот преподаватель открыл глаза и сказал: «Ой, гимназист, идите же, идите!». Так вот, когда он уже оканчивал этот институт, к нему обратились вожаки комсомольской организации и сказали: «Вы, как состоятельный студент, должны внести нам определённую значительную сумму денег». На что отец сказал: «Я вам ничего не должен и платить не буду». Они ему сказали, что тогда не дадут диплом, а он им: «Ну подотритесь моим дипломом!». Так у него диплома и не было. А он действительно был не нужен, он же уже был профессиональный литератор.
2S308376.jpg
Михаил Козырев: А как дальше развивалась его судьба, поскольку он был литератором в то время, когда литератором быть было опасно.

Михаил Ардов: Он в своё время познакомился со Львом Вениаминовичем Никулиным, который был постарше его, и они стали вдвоём писать пьесы. Пьесы эти шли и приносили определённый доход, это были какие-то смешные пьесы, вот в моём архиве ни одной не сохранилось.

Фёкла Толстая: А вот знакомство Ваших родителей связано именно с театром? Ведь Ваша мама была артисткой художественного театра.

Михаил Ардов: Нет, не с этого. Когда она была артисткой художественного театра, то какая-то часть театра ехала на какие-то провинциальные гастроли. И им нужен был литератор, который бы писал интермедии, актуальные для этих мест, и пригласили моего отца. И родители оказались в одном купе и познакомились следующим образом – у отца были с собой солёные маслины, он их разложил и хотел есть, а мама спросила: «Что это такое? Дайте попробовать». Она взяла одну, попробовала и выплюнула, мол, какая гадость. И вот так началось их знакомство. Кстати, впоследствии она очень маслины полюбила.

Михаил Козырев: Возвращаясь к Вашей квартире – где был именно ваш кусочек квартиры? В каком месте этой квартиры вы росли?

Михаил Ардов: На Ордынке была как бы четырёхкомнатная квартира, но первая комната – это вообще два на два метра. Она называлась «Алёшина комната», когда приезжала Ахматова, его оттуда выселяли, и она там жила. Алёша – это Алексей Владимирович Баталов, сын моей мамы от первого брака. Надо сказать, что Анна Андреевна сознавала, что она его вытесняет, и когда стала переводами довольно прилично зарабатывать, она купила автомобиль «Москвич» и ему подарила. За что Алексей эту машину назвал Анечка.

Фёкла Толстая: А правда, что он уходил спать в ванную, когда Анна Андреевна приезжала?

Михаил Ардов: Нет, это уже легенда. Там было как: если войдешь, то там маленькая комната, она примыкает к прихожей, налево – вход в кухню, а прямо – вход в столовую, а затем из столовой вход в немаленькую комнату – кабинет отца. И потом нужно было свернуть налево, и там был коридорчик, где был туалет и ванная, и самая дальняя комната называлась детская. И вот там с братом Борисом мы и произрастали, он очень хорошо рисовал, он как-то по белому потолку нарисовал чёрные следы босых мужских ног.

Фёкла Толстая: А как вам кажется, вот советская власть принесла вот это общежитие для писателей, то, что были писательские дома и писатели делили быт, это хорошо?

Михаил Ардов: Это ведь идея товарища Сталина – согнать всех писателей в одно стадо. Например, Лев Толстой и Достоевский не были знакомы, и в Америке Фолкнер и Хемингуэй тоже не были знакомы. А у нас все: Ахматова, Булгаков, Платонов, Зощенко должны были сидеть с Кочетовым и др. И есть такая книжка Симонова «Глазами человека моего поколения», где он описывает встречу, которую Сталин устроил с писателями на квартире Горького. Он сказал, что нужно улучшать условия жизни писателей, построить для них дачный посёлок, и ими тогда было бы удобно управлять. Очень хорошо говорили про Фадеева, что министр в Министерстве, где все на «ты». А ещё была шутка товарища Сталина замечательная – у него был такой подчинённый Поликарпов, одно время он возглавлял союз писателей и курировал его. И вот однажды товарищ Сталин на каком-то приёме увидел Поликарпова и сказал: «Ну как у тебя дела?» А Поликарпов решил воспользоваться случаем и стал жаловаться на писателей, что они ведут себя аморально, пьют, мало пишут. Сталин всё это выслушал, а потом говорит: «Других писателей у меня нет».

Михаил Козырев: А скажите, пожалуйста, какое отношение к Сталину было в Вашей семье? Упоминалось ли его имя, ведь время было такое, что не пошутишь особенно.

Михаил Ардов: Дело в том, что я вот помню только, как его иногда Ахматова называла «усач». А отец всему этому цену знал, и никакого культа Сталина у нас не было. И когда умер Сталин, мой брат Боря пришёл из школы и увидел, что наш отец приплясывает перед большим зеркалом и повторяет «наконец-то сдох». И Боря вспоминает, что у него тогда проснулись так называемые чувства Павлика Морозова.

Фёкла Толстая: Вы помните 5 марта 1953?

Михаил Ардов: Да, очень хорошо. Я даже сумел прорваться в колонный зал посмотреть на него, но кроме цветов ничего разглядеть было нельзя. И кстати, Давид Ойстрах рассказывал одной нашей общей знакомой, что пока Сталин там лежал, беспрерывно играли виртуозы. И вот там была какая-то каморка, где для них был накрыт стол, чай стоял, бутерброды. И вот в один момент занавеска приоткрылась, и показалась лысая голова Хрущёва с небритым лицом. Он посмотрел на музыкантов и сказал: «Повеселей, ребятки» и скрылся. А ещё была хорошая история – Елизавету Гилельс однажды кто-то увидел плачущей, и ей говорят: «Что же вы так плачете, будут у нас ещё вожди, может, не такие, как Сталин, но будут», а она говорит: «Да плевала я на вашего Сталина, я плачу от того, что Сергей Сергеевич Прокофьев умер».

Фёкла Толстая: Да, они же умерли в один день.

Михаил Ардов: А композитор Андрей Волконский мне рассказывал (он был учеником Прокофьева), что там была проблема с тем, как вывезти его гроб с телом, потому как всё было оцеплено. И в результате ученики несли его по Тверской улице, по улице Горького, в дом композитора. И вот их горе не смешивалось с горем этих толп.

Фёкла Толстая: А вот у Вас дома, когда приезжала Анна Андреевна и другие не менее интересные люди, о чём были разговоры? Как была устроена эта жизнь? Принимали ли дети участие в этих беседах? И вот насколько эти разговоры могли вестись свободно?

Михаил Ардов: Пока Сталин был жив, эти разговоры всё-таки велись очень осторожно. Можно было говорить о Льве Толстом, о Пушкине, то есть о классике. Вот мой отец, например, очень сострадал Зощенко, но, тем не менее, было всё осторожно очень. А я-то всё-таки был маловат, нас с братом довольно рано укладывали спать, а там продолжались чаепития и беседы. Мой отец, мать и Ахматова, они знали всему цену, и поэтому ничего патриотического не говорилось.

Фёкла Толстая: Это при жизни Сталина, а как было уже после?

Михаил Ардов: Атмосфера поменялась довольно быстро. Например, до смерти Сталина Ахматова не вела никаких записей, много раз уничтожала свои архивы, а вот начиная года с 55-го, она опять что-то писала – книжки, потом записала «Реквием». То есть она, что называется, раскрепостилась.

Фёкла Толстая: А как она работала?

Михаил Ардов: Как она писала стихи – это непонятно, просто в какой-то момент какая-то строчка появлялась, стихотворение прорастало. А вот когда она занималась переводами, она была как каторжная – она завтракала, удалялась в эту маленькую комнату, садилась за стол и с подстрочников переводила. И вот она когда выходила к обеду, говорила, сколько она сегодня заработала, так как было известно, сколько платят за каждую строчку.

Михаил Козырев: Она читала что-то вслух?

Михаил Ардов: Да, бывало, читала, из «Поэмы» кое-что.

Михаил Козырев: Есть творческие люди, которые после того, как что-то придумали, им необходимо этим с кем-то поделиться. А вот есть совершенно другие, которым это совершенно не нужно.

Михаил Ардов: Я вот вспомнил рассказ моей мамы, что однажды к Ахматовой пришел Пастернак. И она ему прочла стихотворение, посвященное ему, которое начинается «Он, сам себя сравнивший с конским глазом…». А он начал что-то долго говорить, что мама не поняла ни одного слова, и когда он ушёл, она спросила: «Анна Андреевна, что же он такое говорил?». Она отвечает: «А он меня просил, чтобы я из стихотворения убрала слово лягушка». И она это пожелание удовлетворила – вместо «лягушки тонкий сон» сделала «пространства тонкий сон». Так как лягушка, видимо, это как-то низменно.
2S308343.jpg
Михаил Козырев: Я бы хотел узнать, правда ли то, что именно у вас в квартире на Ордынке Анна Андреевна Ахматова познакомилась с Мариной Цветаевой?

Михаил Ардов: Да, это абсолютная правда. Это было в 40-ом году, мой отец тогда жил в Голицыно. И тогда Цветаева тоже жила в Голицыно. Мой отец ей рассказал о том, что в его квартире на Ордынке живёт Ахматова, Цветаева захотела с ней познакомиться, она позвонила, поговорила с Анной Андреевной. И кстати, Анна Андреевна долго не могла объяснить ей, как найти квартиру, на что Цветаева говорит: «А там рядом с Вами нет какого-нибудь не поэта, который смог бы мне это объяснить?». И вот она пришла, они сидели вдвоём, поскольку тогда был благополучный период, мама носила им еду туда хорошую. И уже дня через два они встретились второй раз, в Марьиной роще, у Николая Ивановича Харджиева, и об этом есть у Ахматовой запись в записных книжках, я её цитировал неоднократно. Дело в том, что когда все уже стали прощаться, Марина Ивановна рассказала, что, когда Пастернак был в Париже, она помогала ему купить пальто для Зинаиды Николаевны, его жены, и при этом Пастернак сказал такую фразу: «У тебя нет её роскошной груди». И вот к этому месту я сделала такое примечание – «здесь содержится новелла «Бюст Зинаиды Николаевны и три великих поэта. Один сказал, другая запомнила, а третья записала». А кончается эта запись вот как – они выходят на улицу, Ахматова видит, что человек, который на пустынной улице стоит напротив дома Харджиева и смотрит как бы на витрину, когда они пошли, он пошел за ними, и Ахматова подумала – интересно за кем, за ней или за Цветаевой.

Фёкла Толстая: Михаил Викторович, у судьбы Анна Андреевны, как и многих других женщин, есть трагическая сторона, когда в тюрьме сидит родной человек, в данном случае муж и сын. И вот она сама что-то об этом когда-либо говорила?

Михаил Ардов: Лев сидел до 1956 года, и почему он долго сидел, ведь многих уже выпускали. А он сам, кстати, считал, что Ахматова не хлопотала, но нет, она-то как раз хлопотала. Но Эмма Георгиевна Герштейн рассказала, почему его не выпускали – потому что, когда его арестовали первый раз, в 1938-ом году, тут вина большая Осипа Мандельштама, кстати. Так как он, когда его арестовали, перечислил всех людей, которым он читал стихи о Сталине («О кремлёвском горце»), в том числе назвал Лёву. И когда Лёву арестовали, то по просьбе следователя, а у Лёвы была фантастическая память, Лёва своей рукой записал стихотворение Мандельштама. И чекисты это вложили в его дело, дело потом как бы закрыли, но не уничтожили. И вот представьте, если при жизни Сталина кто-то открывает его дело, а там лежит это стихотвореньице. И не только при жизни, вплоть до 20-го съезда, когда только он прошёл, его мигом отпустили.

Михаил Козырев: Я вот ещё хотел уточнить: мне мама в детстве рассказывала такую историю, что уже после смерти Сталина кто-то увидел, как Анна Ахматова где-то за кулисами общается с человеком, который не подал ей руки или не открыл дверь, в тот момент, когда она фактически бездомная была. И вот кто-то у неё спросил: «Анна Андреевна, а как Вы можете общаться с этим человеком, он же Вас предал?» И она ответила такой фразой: «Вы знаете, в ту пору порядочность была сродни подвигу, а подвига ни от кого требовать нельзя». Как Вы думаете, это красивая сказка или вполне могло быть?

Михаил Ардов: Вполне могло быть, конечно. Она простила вообще всех, кто её поносил, кроме Тамары Трифоновой. Потому что когда в 1946-ом году было постановление, Трифонова написала про неё ругательную статью – она взяла довоенное стихотворение, где Ахматова любуется Петербургом, и подделала дату, что якобы это 1942-ой год. То есть якобы Ахматова ходит во время блокады по Питеру и любуется городом. И вот этого Анна Андреевна не простила.

Фёкла Толстая: А вот раз мы затронули Питер, как вообще Анна Андреевна относилась к Москве?

Михаил Ардов: Она относилась с интересом: когда я её встречал с вокзала и вёз на Ордынку, то обычно на Мясницкой улице она ко мне поворачивалась и говорила: «Ну что, матушка Москва». И вот она ещё говорила про Пречистенку, которая в наше время называлась Кропоткинской. Она говорила, что Алексей Михайлович ехал по Москве и спросил, как называется улица, а ему сказали какое-то неприличное название, он решил, что такого не может быть, и её переименовали в Пречистенку. А я знаю, как назвался район – Чертолья, и то есть улица-то назвалась Чертольская. Потому что там под землю зарыт ручей под названием Черторый. И до сих пор, кстати, там есть Чертольский переулок. А вот ещё так она говорила: «Я чувствую Петербург, Пастернак чувствует Москву, а Осипу Мандельштаму дано и то и другое».

Михаил Козырев: Я прочитал у вас такую мысль о том, что её не сумели сломать именно за счёт её веры.

Михаил Ардов: Да, безусловно, в том числе из-за этого. Вот Зощенко сломался именно потому, что он был левых взглядов. Он же восславлял новую жизнь, большевиков и так далее. Есть такой замечательный документ 50-го года, это докладная записка Абакумова Сталину «О необходимости арестовать поэтессу Ахматову». Но Сталин на этой бумаге ничего не написал, и её не арестовали. Иначе бы от нашей семьи ничего бы не осталось. И там написано, что какой-то источник по Ленинградской области, то есть какой-то стукач сказал, что Ахматова говорит следующее: «Для Зощенко это страшный удар, трагедия, а для меня это лишь повторение того, что я читала и слушала».

Фёкла Толстая: Это постановление о журналах «Звезда» и «Лениград» 1946-го года, где, прежде всего, клеймили Ахматову и Зощенко.

Михаил Ардов: И я, кстати, считаю, что товарищ Сталин согнал литераторов в одно место, но кое-что в литературе понимал. Поэтому не тронули ни Ахматову, ни Пастернака. Ну, Мандельштама после его стихов он уже не мог не тронуть. И вот если бы Цветаева не уехала к Эфрону, может быть, и её бы не тронули. И вот про непосредственную причину самоубийства Цветаевой: когда она приехала в Елабугу, её вызвал местный уполномоченный и предложил сотрудничество. А как она могла отказаться, если в это время в тюрьме её дочь и её муж? И когда-то её дочь Аля написала, что мама дважды переломила свою жизнь – когда уехала из Советского Союза в Париж к Эфрону, а второй раз – когда вслед за ним вернулась. А я по этому поводу написал, что Эфрон погубил себя и свою семью, когда, будучи в Париже, согласился стать платным агентом ГПУ. В результате Марина Ивановна покончила с собой, через некоторое время самого Эфрона расстреляли на Бутовском полигоне, Аля сидела 9 лет в лагере и потом 6 лет в ссылке.

Михаил Козырев: А вот Вы отметили то, что Сталин, кажется, в литературе разбирался – что это добавляет к его образу?

Михаил Ардов: Это не плюс и не минус, это просто объясняет некоторые моменты. Я вот, например, убеждён, что ему нравились песни Вертинского. Хотя Вертинский, скорее всего, тоже был завербован, судя по тому, в какой газете он печатался в Шанхае. И вот все, кто возвращался с Дальнего Востока, попадали в ссылку, а он вернулся и получил квартиру в доме на улице Горького, где находится Елисеевский магазин. И ему же позволяли гастролировать: да, не давали хорошие площадки, но по областным городам он ездил, безбедно жил.

Михаил Козырев: А вот у нас в гостях была его дочь, и у неё есть очень поэтическая версия того, почему Сталин Вертинского пощадил. Не просто потому, что он любил его песни – Вертинский был для него как некий клуб путешествий. Сам-то Сталин не мог никуда выезжать, но ставил пластинки Вертинского и оказывался в бананово-лимонном Сингапуре.

Михаил Ардов: Да, похоже на то, потому что я почти уверен: Сталин понимал, что пропагандировать такое нельзя, но дать существовать на каких-то ограниченных правах – пускай существует.

Фёкла Толстая: Мне всё-таки кажется, что то, что человек не оказался в ГУЛАГе, не может быть прямым свидетельством того, что он сотрудничал с органами.

Михаил Ардов: Я просто говорю о том, что в Шанхае была газета «Шанхайский базар», которую издавал уполномоченный ТАСС, а редактором была Наталья Ильина, и Вертинский там был очень активным автором.

Фёкла Толстая: А ведь Наталья Иосифовна тоже бывала у вас дома.

Михаил Ардов: Да, она ещё носила кличку «Штабс-капитан Рыбников». И Ахматова, кстати, про Ильину это всё понимала, но у Анна Андреевны была ещё теория о ней. Наталья Иосифовна была очень талантливая, способная, веселая, и Анна Андреевна считала, что в своём окружении нужно иметь умного интеллигентного стукача, чтобы он не искажал твои фразы, которые записывает.

Михаил Козырев: Ну, раз уж не обойтись без стукача, пусть хоть будет умным!

Михаил Ардов: А потом ещё Ильина за свой роман сомнительный «Возвращение» получила деньги и купила машину и возила везде Ахматову, а Анна Андреевна любила покататься.

Фёкла Толстая: Отец Михаил, Вы как-то сказали, что именно Анна Андреевна привела Вас к вере. И к тому, что Вы пришли в церковь, она имела непосредственное отношение.

Михаил Ардов: Да, безусловно. Потому что она была первым сознательным интеллигентным человеком. Но говорила на эту тему она крайне редко. Особенных разговоров у нас не было, но когда она уезжала, она всегда крестила нас с братом. И вот когда я крестился в 1962 году, я её вёл от машины по двору к нашему подъезду и сказал ей: «Анна Андреевна, я крестился», и она ответила: «Как хорошо, что ты мне это сказал». Или когда были какие-то разговоры о том, что будут переговоры с англиканцами, она говорила, что вовсе не хочет с ними объединяться. Она говорила, что в Англии две религии: одна обыкновенная, а другая такова – папа по вечерам читает Библию, а негры плачут.
2S308361.jpg
Михаил Козырев: Михаил Викторович, мне любопытно, в Вас же есть еврейские корни, было ли в семье какое-то присутствие иудаизма?

Михаил Ардов: Нет, такого не было. Мой отец даже идиш не знал.

Михаил Козырев: То есть, когда Вы почувствовали в себе потребность прийти к вере, у Вас никакого выбора и не было?

Михаил Ардов: Более того, ведь великая русская литература всё-таки связана с верой Гоголем, тем же Достоевским. И это тоже на меня влияло.

Фёкла Толстая: У Вас есть отдельные воспоминания о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче, и вот сегодня в нашем разговоре уже прозвучало несколько имён великих музыкантов. И какова роль музыки в Вашем сугубо литературном доме?

Михаил Ардов: С Шостаковичем я много раз виделся, но никакого общения толком не было, так как он был очень закрытый человек. Но книгу я написал не просто так: я записал, прежде всего, то, что о нём помнили его дети: дочь Галина и сын Максим. Я помню только один раз, когда он был на Ордынке: когда посадили Бродского, то Ахматова хотела его подключить к хлопотам, так как он ещё был депутат Верховного совета РСФСР. И вот он приехал на Ордынку, а ожидая его, Ахматова сказала: «Интересно, а о чём говорить с Шостаковичем?» А его сын Максим потом сказал, что Шостакович, отправляясь на Ордынку, сказал: «А о чём я буду говорить с Ахматовой?» И они тогда хорошо поговорили, Дмитрий Дмитриевич попытался похлопотать по поводу Бродского, но всё было глухо. А Бродский тоже посещал дом на Ордынке, и, бывало, ночевал там. У меня вот какое хорошее воспоминание есть про Бродского. Это было такое время, что у него денег не было, а у меня уже какие-то водились тогда. И я его иногда водил в шашлычную на Пятницкой, и вот мы идём по двору, а он поворачивается и говорит: «Михаил, я начал писать поэму!» и начинает мне её читать: «Однажды Берия приходит в Мавзолей и видит, что в коробке кто-то рылся, он пригляделся – точно, кишок нет. «Кто сбондил кишки? – прокричал Лаврентий. Ответа не было, лишь эхо повторяло «кишки, кишки, кишки». И я ему говорю, мол, больше ничего не нужно – отличный финал, нет ничего лучше, чем эти «кишки».

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, а как Ваши родные отнеслись к Вашему решению уйти в церковь?

Михаил Ардов: Мать с полным одобрением, отец как-то сомневался, но пока он был жив, я этого и не сделал. А все остальные уже знали, что я человек церковный, прислуживаю в церкви.

Михаил Козырев: Вы как-то сказали, что приход в церковь автоматически делает вас изгоем?

Михаил Ардов: Дело в том, что тогда церковь была резервацией. Я потом понял, что мой уход в церковь – это внутренняя миграция. Церковь – это было что-то вроде гетто.

Михаил Козырев: А о чём Вы задумаетесь, когда Вы сравниваете церковь в том момент, когда Вы к ней примкнули, и церковь сегодняшнюю?

Михаил Ардов: Дело в том, что я ушел из московской патриархии. И мы тогда все ждали, что коммунисты удалятся, наступит покаяние, одиозные фигуры уйдут, а ничего такого не произошло. Вот как товарищ Сталин создал её в 1943 году, так она и продолжает существовать. А сейчас она востребована ещё и потому, что у Путина есть три кита, на которых он стоит: Победа Сталина над Гитлером, спорт и Московская Патриархия. Но меня сейчас безумно смешит этот конфликт из-за Исаакиевского собора. Поскольку Московская Патриархия – это ГБ-шное учреждение, какая разница, какое ФСБ будет этим управлять? И вот как-то ко мне обратились из «Открытой России», они меня звали в Ростов, я им дал интервью и отправил книжку. Там тоже есть конфликт: какой-то кукольный театр стоит на фундаменте снесённой церкви, и теперь Патриархия требует это вернуть. А я считаю, это очень странный конфликт, так как Патриархия – это тоже кукольный театр.

Фёкла Толстая: Я хотела вот ещё о чём спросить: вот раньше у людей не было другой возможности общаться кроме как приходить друг к другу в гости, сидеть на кухне. На Ваш взгляд, сейчас существуют такие дома, как Ваш легендарный дом на Ордынке? Дома, которые являются ещё и средой для искусства.

Михаил Ардов: Думаю, что уже, скорее всего, нет. Ведь сейчас же есть интернет. Мне как-то Буковский говорил, что если бы интернет изобрели на 50 лет раньше, то советская власть тоже бы рухнула раньше. Я сам интернетом немного брезгую, использую только как справочник, так как это быстро и удобно.

Михаил Козырев: Я хочу задать вопрос, который мы обычно в конце программы задаем всем нашим гостям. Вы общаетесь с прихожанами, примерно понимаете, какой они сегодня живут жизнью, и в каком социуме сегодня пребывает молодой человек. Как вам кажется, когда легче было расти – в ту пору, когда вы росли, или сейчас?

Михаил Ардов: Думаю, что и тогда и сейчас трудно. Сейчас все сходят с ума от интернета, религиозных людей вообще минимум. И, например, в Англии то же самое. И большая часть детей, празднуя Рождество, понятия не имеют об Иисусе Христе, только о Санта Клаусе.

Фёкла Толстая: Спасибо большое Вам за этот разговор!


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
13:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня