Михаил Ардов о легендарной литературной квартире на Ордынке, Ахматовой и пути к вере

Выпуски программы «Отцы и дети» / 13 февраля 2017

«И вот значит, когда Ахматова поселилась, то мои родители находились в каком-то напряжении – ведь она такая знаменитая, такая великая. Но моему отцу это было невыносимо с его живым характером и любовью к шуткам. И однажды родители куда-то уходили вдвоём, а Анна Андреевна сказала, что хочет побыть дома и поработать. Тогда мой отец перепугался и сказал: «Словарь рифм на третьей полке справа», она громко засмеялась, и с тех пор вся неловкость исчезла, и они уже шутили постоянно».
2S308330.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя. Это очередная передача из цикла «Отцы и дети». Я надеюсь, что вы уже не в первый раз слышите это название. Мы сделали этот цикл для того, чтобы пригласить в эфир интересных нам людей, и, надеемся, интересных и вам. И хочется услышать от них воспоминания о детстве, об эпохе, о своих родителях, а сверхзадача у нас – понять, как научить маленьких людей, детей – что такое хорошо, а что такое плохо. В студии Фёкла Толстая.

Фёкла Толстая: И Михаил Козырев. Добрый вечер, дорогие друзья, и я без долгих предисловий с удовольствием представляю сегодняшнего нашего гостя – это протоиерей Михаил Викторович Ардов. Он известен также как автор уже довольно большого числа книг, прежде всего, воспоминаний; о легендарной Ордынке – это одна из книг отца Михаила, также воспоминания об Анне Андреевне Ахматовой, с которой наш гость был прекрасно знаком, о Шостаковиче и о многих других прекрасных людях, с которыми Вас жизнь связывала.

Михаил Ардов: Добрый вечер!

Михаил Козырев: Спасибо за то, что пришли. Наверное, мы сначала начнём с того, что хотелось бы услышать Ваши первые воспоминания о Москве Вашего детства.

Михаил Ардов: Это как раз 41-ый год. Тогда мои родители снимали дачу на Клязьме. И вот меня везут с дачи, по-моему, няня, и вот что помню – воздушная тревога. И на Ярославском вокзале все бегут в метро. И в метро вся станция забита, все поднимают головы, прислушиваются и смотрят на потолок. И вот это первое моё воспоминание о Москве.

Фёкла Толстая: И вот это было ощущение ужаса или, наоборот, для ребёнка это было что-то другое?

Михаил Ардов: Вообще тревоги какой-то, ведь всё же это не нормально. Все нервничают, это же видно.

Фёкла Толстая: А если вспоминать район, где вы жили, мне кажется, это тот район, который, к счастью, поменялся меньше, чем другие.

Михаил Ардов: К сожалению, всё-таки тоже поменялся, в особенности Пятницкая – там сейчас открыли какие-то заведения. А тогда стояли эти домики разнообразные. И я очень люблю вообще Замоскворечье и мне жалко, что там всё как-то преобразуется на коммерческий лад.

Михаил Козырев: Мне кажется, что Ордынка как раз пострадала меньше от этого. Я вот сам живу на Ордынке, ближе к Садовому кольцу. Пятницкая вот правда вся преобразилась, а Ордынка меньше. Расскажите про Вашу легендарную Ордынку.

Фёкла Толстая: Вот просто даже про саму квартиру.

Михаил Ардов: Вот откуда появилось это название – «легендарная Ордынка»? В начале 60-ых годов или в конце 50-ых какой-то иностранный журналист, который приходил к Ахматовой, вот он употребил это выражение. И потом оно уже вошло в обиход. Но я всегда говорю, что легендарная Ордынка началась не на Ордынке, а в Нащокинском переулке. Мои родители купили свою первую квартиру именно там, и там же была квартира Мандельштама, какие-то добрососедские отношения наладились, притом, что у моих родителей была квартира на первом этаже, а у Мандельштама, по-моему, на пятом. И однажды Ахматова приехала со Львом Николаевичем, а квартирки-то такие маленькие, что двух человек положить некуда, и Мандельштам попросил моих родителей, чтобы они Лёву приютили, он там переночевал, и как пишет мой отец, Лёва, очевидно, рассказал, что Ардовы такие, как сказать, коммуникабельные. И в следующий раз уже саму Ахматову в ту комнату отправили, это был как бы кабинет отца. И вот как начиналась легендарная Ордынка…

Михаил Козырев: А вот, кстати, правда, что Мандельштам, когда приводил гостей, просто заходил в квартиру ваших родителей…

Михаил Ардов: Это Эмма Георгиевна пишет так. Он заходил в квартиру моих родителей, моя мама открывала дверь, и Мандельштам говорил своему гостю: «Здесь живёт хорошенькая девушка», кланялся и вёл гостя дальше. И вот значит, когда Ахматова поселилась, то мои родители находились в каком-то напряжении – ведь она такая знаменитая, такая великая. Но моему отцу это было невыносимо с его живым характером и любовью к шуткам. И однажды родители куда-то уходили вдвоём, а Анна Андреевна сказала, что хочет побыть дома и поработать. Тогда мой отец перепугался и сказал: «Словарь рифм на третьей полке справа», она громко засмеялась, и с тех пор вся неловкость исчезла, и они уже шутили постоянно. А потом из Нащокинского они переехали в Лаврушинский переулок, в «Писательский дом», это в тот подъезд, где у Пастернака было две квартиры. Но там было тесновато, и тогда отец каким-то образом сговорился с хозяйкой той квартиры на Ордынке, она была просторнее, по сути это четыре комнаты, и они переехали туда. И вот меня, например, в 37-ом году из роддома привезли в Лаврушинский переулок, а в 38-ом уже переехали.

Михаил Козырев: Я вот одну деталь хотел уточнить. В доме в Лаврушинском переулке, где у Пастернака было две квартиры, он попросил у Вашего отца какую-то книжку почитать.

Михаил Ардов: Я вот был рождён в 37-ом году, и в том же году родился младший сын Бориса Леонидовича – Лёня, который, к сожалению, уже давным-давно умер. А у моих родителей были специальные весы для взвешивания грудных младенцев, а у Пастернака не было. И он несколько раз в неделю приходил и забирал эти весы, уносил их к себе домой, они взвешивали ребёнка, а потом возвращали. И вот в какой-то раз Борис Леонидович сказал: «Дайте мне почитать что-нибудь, что вы пишите». И отец дал ему сборники рассказов, в следующий раз Борис Леонидович книжку вернул и сказал: «Вы знаете, мне очень понравилось. И я считаю, что вы в гораздо большей степени могли бы навязать себя эпохе».

Фёкла Толстая: Я хотела попросить Вас рассказать о Ваших родителях - о Вашем отце Викторе Ефимовиче Ардове и о Вашей маме, той самой хорошенькой девушке.

Михаил Ардов: Мой отец родился в Воронеже, его отец там был хозяином аптекарского магазина, который находился недалеко от тамошнего базара. А мой дед, первый муж моей бабушки по фамилии Зигберман, окончил Харьковский технологический Институт. Потом он работал где-то на железной дороге, потом в какой-то частной фирме, я о нём мало слышал, потому что отец это не любил. Деда где-то в 20-ых годах расстреляли по личному приказу Троцкого. И отец, естественно, этот факт нигде ни в каких анкетах не упоминал. При этом воспоминания моего отца – вот 1914 год, началась война, ему 14 лет, и был введен сухой закон – запретили водку, но тут же парфюмерные фирмы стали распространять одеколоны лимонные, апельсиновые. И вот мой отец вспоминает, как в магазин его деда входит мужик с базара, покупает флакон одеколона, выходит из магазина и начинает из горлышка пить этот одеколон. Вот это одно из воспоминаний. А потом они все переехали в Москву, здесь у моего деда была работа, и жили они на Гоголевском бульваре, отец вспоминал, что там была церковь для греков, потому что там было Иерусалимское подворье – это всё греки, правда бывают и арабы. И вот там были такие толстые греческие монахи, и он их хорошо вспоминал. А этот дом до сих пор стоит. Потом он учился в гимназии, очень неплохо, где инспектором был отец поэта Луговского, замечательный и добрый. Отец должен был закончить гимназию в 1917 году, но тут произошла Революция, было непонятно, что делать, и гимназические учителя предложили тут же летом сдать последний экзамен на то, чтобы получить аттестат. Поэтому он получился гимназистом.

Фёкла Толстая: А как он стал заниматься литературой?

Михаил Ардов: У него был такой интерес: он, например, был читателем «Нового Сатирикона» Аверченко. И отец был довольно остроумен, а кроме того, он ещё увлекался театром. И ещё до рассказов он писал театральные рецензии, в это время он уже учился в Плехановском институте. За плохое социальное происхождение его туда не хотели принимать. Но на его какой-то родственнице был женат академик Волгин, и его туда просунули. К окончанию института он уже печатался, а комсомольцем он не был. И кстати, до этого в Плехановском институте были рабфаковцы, совершенно тупые и неразвитые. И вот на каком-то экзамене сидел зажмурившийся от отвращения преподаватель, и вот мой отец вдруг произнёс какую-то латинскую цитату. Тогда тот преподаватель открыл глаза и сказал: «Ой, гимназист, идите же, идите!». Так вот, когда он уже оканчивал этот институт, к нему обратились вожаки комсомольской организации и сказали: «Вы, как состоятельный студент, должны внести нам определённую значительную сумму денег». На что отец сказал: «Я вам ничего не должен и платить не буду». Они ему сказали, что тогда не дадут диплом, а он им: «Ну подотритесь моим дипломом!». Так у него диплома и не было. А он действительно был не нужен, он же уже был профессиональный литератор.
2S308376.jpg
Михаил Козырев: А как дальше развивалась его судьба, поскольку он был литератором в то время, когда литератором быть было опасно.

Михаил Ардов: Он в своё время познакомился со Львом Вениаминовичем Никулиным, который был постарше его, и они стали вдвоём писать пьесы. Пьесы эти шли и приносили определённый доход, это были какие-то смешные пьесы, вот в моём архиве ни одной не сохранилось.

Фёкла Толстая: А вот знакомство Ваших родителей связано именно с театром? Ведь Ваша мама была артисткой художественного театра.

Михаил Ардов: Нет, не с этого. Когда она была артисткой художественного театра, то какая-то часть театра ехала на какие-то провинциальные гастроли. И им нужен был литератор, который бы писал интермедии, актуальные для этих мест, и пригласили моего отца. И родители оказались в одном купе и познакомились следующим образом – у отца были с собой солёные маслины, он их разложил и хотел есть, а мама спросила: «Что это такое? Дайте попробовать». Она взяла одну, попробовала и выплюнула, мол, какая гадость. И вот так началось их знакомство. Кстати, впоследствии она очень маслины полюбила.

Михаил Козырев: Возвращаясь к Вашей квартире – где был именно ваш кусочек квартиры? В каком месте этой квартиры вы росли?

Михаил Ардов: На Ордынке была как бы четырёхкомнатная квартира, но первая комната – это вообще два на два метра. Она называлась «Алёшина комната», когда приезжала Ахматова, его оттуда выселяли, и она там жила. Алёша – это Алексей Владимирович Баталов, сын моей мамы от первого брака. Надо сказать, что Анна Андреевна сознавала, что она его вытесняет, и когда стала переводами довольно прилично зарабатывать, она купила автомобиль «Москвич» и ему подарила. За что Алексей эту машину назвал Анечка.

Фёкла Толстая: А правда, что он уходил спать в ванную, когда Анна Андреевна приезжала?

Михаил Ардов: Нет, это уже легенда. Там было как: если войдешь, то там маленькая комната, она примыкает к прихожей, налево – вход в кухню, а прямо – вход в столовую, а затем из столовой вход в немаленькую комнату – кабинет отца. И потом нужно было свернуть налево, и там был коридорчик, где был туалет и ванная, и самая дальняя комната называлась детская. И вот там с братом Борисом мы и произрастали, он очень хорошо рисовал, он как-то по белому потолку нарисовал чёрные следы босых мужских ног.

Фёкла Толстая: А как вам кажется, вот советская власть принесла вот это общежитие для писателей, то, что были писательские дома и писатели делили быт, это хорошо?

Михаил Ардов: Это ведь идея товарища Сталина – согнать всех писателей в одно стадо. Например, Лев Толстой и Достоевский не были знакомы, и в Америке Фолкнер и Хемингуэй тоже не были знакомы. А у нас все: Ахматова, Булгаков, Платонов, Зощенко должны были сидеть с Кочетовым и др. И есть такая книжка Симонова «Глазами человека моего поколения», где он описывает встречу, которую Сталин устроил с писателями на квартире Горького. Он сказал, что нужно улучшать условия жизни писателей, построить для них дачный посёлок, и ими тогда было бы удобно управлять. Очень хорошо говорили про Фадеева, что министр в Министерстве, где все на «ты». А ещё была шутка товарища Сталина замечательная – у него был такой подчинённый Поликарпов, одно время он возглавлял союз писателей и курировал его. И вот однажды товарищ Сталин на каком-то приёме увидел Поликарпова и сказал: «Ну как у тебя дела?» А Поликарпов решил воспользоваться случаем и стал жаловаться на писателей, что они ведут себя аморально, пьют, мало пишут. Сталин всё это выслушал, а потом говорит: «Других писателей у меня нет».

Михаил Козырев: А скажите, пожалуйста, какое отношение к Сталину было в Вашей семье? Упоминалось ли его имя, ведь время было такое, что не пошутишь особенно.

Михаил Ардов: Дело в том, что я вот помню только, как его иногда Ахматова называла «усач». А отец всему этому цену знал, и никакого культа Сталина у нас не было. И когда умер Сталин, мой брат Боря пришёл из школы и увидел, что наш отец приплясывает перед большим зеркалом и повторяет «наконец-то сдох». И Боря вспоминает, что у него тогда проснулись так называемые чувства Павлика Морозова.

Фёкла Толстая: Вы помните 5 марта 1953?

Михаил Ардов: Да, очень хорошо. Я даже сумел прорваться в колонный зал посмотреть на него, но кроме цветов ничего разглядеть было нельзя. И кстати, Давид Ойстрах рассказывал одной нашей общей знакомой, что пока Сталин там лежал, беспрерывно играли виртуозы. И вот там была какая-то каморка, где для них был накрыт стол, чай стоял, бутерброды. И вот в один момент занавеска приоткрылась, и показалась лысая голова Хрущёва с небритым лицом. Он посмотрел на музыкантов и сказал: «Повеселей, ребятки» и скрылся. А ещё была хорошая история – Елизавету Гилельс однажды кто-то увидел плачущей, и ей говорят: «Что же вы так плачете, будут у нас ещё вожди, может, не такие, как Сталин, но будут», а она говорит: «Да плевала я на вашего Сталина, я плачу от того, что Сергей Сергеевич Прокофьев умер».

Фёкла Толстая: Да, они же умерли в один день.

Михаил Ардов: А композитор Андрей Волконский мне рассказывал (он был учеником Прокофьева), что там была проблема с тем, как вывезти его гроб с телом, потому как всё было оцеплено. И в результате ученики несли его по Тверской улице, по улице Горького, в дом композитора. И вот их горе не смешивалось с горем этих толп.

Фёкла Толстая: А вот у Вас дома, когда приезжала Анна Андреевна и другие не менее интересные люди, о чём были разговоры? Как была устроена эта жизнь? Принимали ли дети участие в этих беседах? И вот насколько эти разговоры могли вестись свободно?

Михаил Ардов: Пока Сталин был жив, эти разговоры всё-таки велись очень осторожно. Можно было говорить о Льве Толстом, о Пушкине, то есть о классике. Вот мой отец, например, очень сострадал Зощенко, но, тем не менее, было всё осторожно очень. А я-то всё-таки был маловат, нас с братом довольно рано укладывали спать, а там продолжались чаепития и беседы. Мой отец, мать и Ахматова, они знали всему цену, и поэтому ничего патриотического не говорилось.

Фёкла Толстая: Это при жизни Сталина, а как было уже после?

Михаил Ардов: Атмосфера поменялась довольно быстро. Например, до смерти Сталина Ахматова не вела никаких записей, много раз уничтожала свои архивы, а вот начиная года с 55-го, она опять что-то писала – книжки, потом записала «Реквием». То есть она, что называется, раскрепостилась.

Фёкла Толстая: А как она работала?

Михаил Ардов: Как она писала стихи – это непонятно, просто в какой-то момент какая-то строчка появлялась, стихотворение прорастало. А вот когда она занималась переводами, она была как каторжная – она завтракала, удалялась в эту маленькую комнату, садилась за стол и с подстрочников переводила. И вот она когда выходила к обеду, говорила, сколько она сегодня заработала, так как было известно, сколько платят за каждую строчку.

Михаил Козырев: Она читала что-то вслух?

Михаил Ардов: Да, бывало, читала, из «Поэмы» кое-что.

Михаил Козырев: Есть творческие люди, которые после того, как что-то придумали, им необходимо этим с кем-то поделиться. А вот есть совершенно другие, которым это совершенно не нужно.

Михаил Ардов: Я вот вспомнил рассказ моей мамы, что однажды к Ахматовой пришел Пастернак. И она ему прочла стихотворение, посвященное ему, которое начинается «Он, сам себя сравнивший с конским глазом…». А он начал что-то долго говорить, что мама не поняла ни одного слова, и когда он ушёл, она спросила: «Анна Андреевна, что же он такое говорил?». Она отвечает: «А он меня просил, чтобы я из стихотворения убрала слово лягушка». И она это пожелание удовлетворила – вместо «лягушки тонкий сон» сделала «пространства тонкий сон». Так как лягушка, видимо, это как-то низменно.
2S308343.jpg
Михаил Козырев: Я бы хотел узнать, правда ли то, что именно у вас в квартире на Ордынке Анна Андреевна Ахматова познакомилась с Мариной Цветаевой?

Михаил Ардов: Да, это абсолютная правда. Это было в 40-ом году, мой отец тогда жил в Голицыно. И тогда Цветаева тоже жила в Голицыно. Мой отец ей рассказал о том, что в его квартире на Ордынке живёт Ахматова, Цветаева захотела с ней познакомиться, она позвонила, поговорила с Анной Андреевной. И кстати, Анна Андреевна долго не могла объяснить ей, как найти квартиру, на что Цветаева говорит: «А там рядом с Вами нет какого-нибудь не поэта, который смог бы мне это объяснить?». И вот она пришла, они сидели вдвоём, поскольку тогда был благополучный период, мама носила им еду туда хорошую. И уже дня через два они встретились второй раз, в Марьиной роще, у Николая Ивановича Харджиева, и об этом есть у Ахматовой запись в записных книжках, я её цитировал неоднократно. Дело в том, что когда все уже стали прощаться, Марина Ивановна рассказала, что, когда Пастернак был в Париже, она помогала ему купить пальто для Зинаиды Николаевны, его жены, и при этом Пастернак сказал такую фразу: «У тебя нет её роскошной груди». И вот к этому месту я сделала такое примечание – «здесь содержится новелла «Бюст Зинаиды Николаевны и три великих поэта. Один сказал, другая запомнила, а третья записала». А кончается эта запись вот как – они выходят на улицу, Ахматова видит, что человек, который на пустынной улице стоит напротив дома Харджиева и смотрит как бы на витрину, когда они пошли, он пошел за ними, и Ахматова подумала – интересно за кем, за ней или за Цветаевой.

Фёкла Толстая: Михаил Викторович, у судьбы Анна Андреевны, как и многих других женщин, есть трагическая сторона, когда в тюрьме сидит родной человек, в данном случае муж и сын. И вот она сама что-то об этом когда-либо говорила?

Михаил Ардов: Лев сидел до 1956 года, и почему он долго сидел, ведь многих уже выпускали. А он сам, кстати, считал, что Ахматова не хлопотала, но нет, она-то как раз хлопотала. Но Эмма Георгиевна Герштейн рассказала, почему его не выпускали – потому что, когда его арестовали первый раз, в 1938-ом году, тут вина большая Осипа Мандельштама, кстати. Так как он, когда его арестовали, перечислил всех людей, которым он читал стихи о Сталине («О кремлёвском горце»), в том числе назвал Лёву. И когда Лёву арестовали, то по просьбе следователя, а у Лёвы была фантастическая память, Лёва своей рукой записал стихотворение Мандельштама. И чекисты это вложили в его дело, дело потом как бы закрыли, но не уничтожили. И вот представьте, если при жизни Сталина кто-то открывает его дело, а там лежит это стихотвореньице. И не только при жизни, вплоть до 20-го съезда, когда только он прошёл, его мигом отпустили.

Михаил Козырев: Я вот ещё хотел уточнить: мне мама в детстве рассказывала такую историю, что уже после смерти Сталина кто-то увидел, как Анна Ахматова где-то за кулисами общается с человеком, который не подал ей руки или не открыл дверь, в тот момент, когда она фактически бездомная была. И вот кто-то у неё спросил: «Анна Андреевна, а как Вы можете общаться с этим человеком, он же Вас предал?» И она ответила такой фразой: «Вы знаете, в ту пору порядочность была сродни подвигу, а подвига ни от кого требовать нельзя». Как Вы думаете, это красивая сказка или вполне могло быть?

Михаил Ардов: Вполне могло быть, конечно. Она простила вообще всех, кто её поносил, кроме Тамары Трифоновой. Потому что когда в 1946-ом году было постановление, Трифонова написала про неё ругательную статью – она взяла довоенное стихотворение, где Ахматова любуется Петербургом, и подделала дату, что якобы это 1942-ой год. То есть якобы Ахматова ходит во время блокады по Питеру и любуется городом. И вот этого Анна Андреевна не простила.

Фёкла Толстая: А вот раз мы затронули Питер, как вообще Анна Андреевна относилась к Москве?

Михаил Ардов: Она относилась с интересом: когда я её встречал с вокзала и вёз на Ордынку, то обычно на Мясницкой улице она ко мне поворачивалась и говорила: «Ну что, матушка Москва». И вот она ещё говорила про Пречистенку, которая в наше время называлась Кропоткинской. Она говорила, что Алексей Михайлович ехал по Москве и спросил, как называется улица, а ему сказали какое-то неприличное название, он решил, что такого не может быть, и её переименовали в Пречистенку. А я знаю, как назвался район – Чертолья, и то есть улица-то назвалась Чертольская. Потому что там под землю зарыт ручей под названием Черторый. И до сих пор, кстати, там есть Чертольский переулок. А вот ещё так она говорила: «Я чувствую Петербург, Пастернак чувствует Москву, а Осипу Мандельштаму дано и то и другое».

Михаил Козырев: Я прочитал у вас такую мысль о том, что её не сумели сломать именно за счёт её веры.

Михаил Ардов: Да, безусловно, в том числе из-за этого. Вот Зощенко сломался именно потому, что он был левых взглядов. Он же восславлял новую жизнь, большевиков и так далее. Есть такой замечательный документ 50-го года, это докладная записка Абакумова Сталину «О необходимости арестовать поэтессу Ахматову». Но Сталин на этой бумаге ничего не написал, и её не арестовали. Иначе бы от нашей семьи ничего бы не осталось. И там написано, что какой-то источник по Ленинградской области, то есть какой-то стукач сказал, что Ахматова говорит следующее: «Для Зощенко это страшный удар, трагедия, а для меня это лишь повторение того, что я читала и слушала».

Фёкла Толстая: Это постановление о журналах «Звезда» и «Лениград» 1946-го года, где, прежде всего, клеймили Ахматову и Зощенко.

Михаил Ардов: И я, кстати, считаю, что товарищ Сталин согнал литераторов в одно место, но кое-что в литературе понимал. Поэтому не тронули ни Ахматову, ни Пастернака. Ну, Мандельштама после его стихов он уже не мог не тронуть. И вот если бы Цветаева не уехала к Эфрону, может быть, и её бы не тронули. И вот про непосредственную причину самоубийства Цветаевой: когда она приехала в Елабугу, её вызвал местный уполномоченный и предложил сотрудничество. А как она могла отказаться, если в это время в тюрьме её дочь и её муж? И когда-то её дочь Аля написала, что мама дважды переломила свою жизнь – когда уехала из Советского Союза в Париж к Эфрону, а второй раз – когда вслед за ним вернулась. А я по этому поводу написал, что Эфрон погубил себя и свою семью, когда, будучи в Париже, согласился стать платным агентом ГПУ. В результате Марина Ивановна покончила с собой, через некоторое время самого Эфрона расстреляли на Бутовском полигоне, Аля сидела 9 лет в лагере и потом 6 лет в ссылке.

Михаил Козырев: А вот Вы отметили то, что Сталин, кажется, в литературе разбирался – что это добавляет к его образу?

Михаил Ардов: Это не плюс и не минус, это просто объясняет некоторые моменты. Я вот, например, убеждён, что ему нравились песни Вертинского. Хотя Вертинский, скорее всего, тоже был завербован, судя по тому, в какой газете он печатался в Шанхае. И вот все, кто возвращался с Дальнего Востока, попадали в ссылку, а он вернулся и получил квартиру в доме на улице Горького, где находится Елисеевский магазин. И ему же позволяли гастролировать: да, не давали хорошие площадки, но по областным городам он ездил, безбедно жил.

Михаил Козырев: А вот у нас в гостях была его дочь, и у неё есть очень поэтическая версия того, почему Сталин Вертинского пощадил. Не просто потому, что он любил его песни – Вертинский был для него как некий клуб путешествий. Сам-то Сталин не мог никуда выезжать, но ставил пластинки Вертинского и оказывался в бананово-лимонном Сингапуре.

Михаил Ардов: Да, похоже на то, потому что я почти уверен: Сталин понимал, что пропагандировать такое нельзя, но дать существовать на каких-то ограниченных правах – пускай существует.

Фёкла Толстая: Мне всё-таки кажется, что то, что человек не оказался в ГУЛАГе, не может быть прямым свидетельством того, что он сотрудничал с органами.

Михаил Ардов: Я просто говорю о том, что в Шанхае была газета «Шанхайский базар», которую издавал уполномоченный ТАСС, а редактором была Наталья Ильина, и Вертинский там был очень активным автором.

Фёкла Толстая: А ведь Наталья Иосифовна тоже бывала у вас дома.

Михаил Ардов: Да, она ещё носила кличку «Штабс-капитан Рыбников». И Ахматова, кстати, про Ильину это всё понимала, но у Анна Андреевны была ещё теория о ней. Наталья Иосифовна была очень талантливая, способная, веселая, и Анна Андреевна считала, что в своём окружении нужно иметь умного интеллигентного стукача, чтобы он не искажал твои фразы, которые записывает.

Михаил Козырев: Ну, раз уж не обойтись без стукача, пусть хоть будет умным!

Михаил Ардов: А потом ещё Ильина за свой роман сомнительный «Возвращение» получила деньги и купила машину и возила везде Ахматову, а Анна Андреевна любила покататься.

Фёкла Толстая: Отец Михаил, Вы как-то сказали, что именно Анна Андреевна привела Вас к вере. И к тому, что Вы пришли в церковь, она имела непосредственное отношение.

Михаил Ардов: Да, безусловно. Потому что она была первым сознательным интеллигентным человеком. Но говорила на эту тему она крайне редко. Особенных разговоров у нас не было, но когда она уезжала, она всегда крестила нас с братом. И вот когда я крестился в 1962 году, я её вёл от машины по двору к нашему подъезду и сказал ей: «Анна Андреевна, я крестился», и она ответила: «Как хорошо, что ты мне это сказал». Или когда были какие-то разговоры о том, что будут переговоры с англиканцами, она говорила, что вовсе не хочет с ними объединяться. Она говорила, что в Англии две религии: одна обыкновенная, а другая такова – папа по вечерам читает Библию, а негры плачут.
2S308361.jpg
Михаил Козырев: Михаил Викторович, мне любопытно, в Вас же есть еврейские корни, было ли в семье какое-то присутствие иудаизма?

Михаил Ардов: Нет, такого не было. Мой отец даже идиш не знал.

Михаил Козырев: То есть, когда Вы почувствовали в себе потребность прийти к вере, у Вас никакого выбора и не было?

Михаил Ардов: Более того, ведь великая русская литература всё-таки связана с верой Гоголем, тем же Достоевским. И это тоже на меня влияло.

Фёкла Толстая: У Вас есть отдельные воспоминания о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче, и вот сегодня в нашем разговоре уже прозвучало несколько имён великих музыкантов. И какова роль музыки в Вашем сугубо литературном доме?

Михаил Ардов: С Шостаковичем я много раз виделся, но никакого общения толком не было, так как он был очень закрытый человек. Но книгу я написал не просто так: я записал, прежде всего, то, что о нём помнили его дети: дочь Галина и сын Максим. Я помню только один раз, когда он был на Ордынке: когда посадили Бродского, то Ахматова хотела его подключить к хлопотам, так как он ещё был депутат Верховного совета РСФСР. И вот он приехал на Ордынку, а ожидая его, Ахматова сказала: «Интересно, а о чём говорить с Шостаковичем?» А его сын Максим потом сказал, что Шостакович, отправляясь на Ордынку, сказал: «А о чём я буду говорить с Ахматовой?» И они тогда хорошо поговорили, Дмитрий Дмитриевич попытался похлопотать по поводу Бродского, но всё было глухо. А Бродский тоже посещал дом на Ордынке, и, бывало, ночевал там. У меня вот какое хорошее воспоминание есть про Бродского. Это было такое время, что у него денег не было, а у меня уже какие-то водились тогда. И я его иногда водил в шашлычную на Пятницкой, и вот мы идём по двору, а он поворачивается и говорит: «Михаил, я начал писать поэму!» и начинает мне её читать: «Однажды Берия приходит в Мавзолей и видит, что в коробке кто-то рылся, он пригляделся – точно, кишок нет. «Кто сбондил кишки? – прокричал Лаврентий. Ответа не было, лишь эхо повторяло «кишки, кишки, кишки». И я ему говорю, мол, больше ничего не нужно – отличный финал, нет ничего лучше, чем эти «кишки».

Михаил Козырев: Скажите, пожалуйста, а как Ваши родные отнеслись к Вашему решению уйти в церковь?

Михаил Ардов: Мать с полным одобрением, отец как-то сомневался, но пока он был жив, я этого и не сделал. А все остальные уже знали, что я человек церковный, прислуживаю в церкви.

Михаил Козырев: Вы как-то сказали, что приход в церковь автоматически делает вас изгоем?

Михаил Ардов: Дело в том, что тогда церковь была резервацией. Я потом понял, что мой уход в церковь – это внутренняя миграция. Церковь – это было что-то вроде гетто.

Михаил Козырев: А о чём Вы задумаетесь, когда Вы сравниваете церковь в том момент, когда Вы к ней примкнули, и церковь сегодняшнюю?

Михаил Ардов: Дело в том, что я ушел из московской патриархии. И мы тогда все ждали, что коммунисты удалятся, наступит покаяние, одиозные фигуры уйдут, а ничего такого не произошло. Вот как товарищ Сталин создал её в 1943 году, так она и продолжает существовать. А сейчас она востребована ещё и потому, что у Путина есть три кита, на которых он стоит: Победа Сталина над Гитлером, спорт и Московская Патриархия. Но меня сейчас безумно смешит этот конфликт из-за Исаакиевского собора. Поскольку Московская Патриархия – это ГБ-шное учреждение, какая разница, какое ФСБ будет этим управлять? И вот как-то ко мне обратились из «Открытой России», они меня звали в Ростов, я им дал интервью и отправил книжку. Там тоже есть конфликт: какой-то кукольный театр стоит на фундаменте снесённой церкви, и теперь Патриархия требует это вернуть. А я считаю, это очень странный конфликт, так как Патриархия – это тоже кукольный театр.

Фёкла Толстая: Я хотела вот ещё о чём спросить: вот раньше у людей не было другой возможности общаться кроме как приходить друг к другу в гости, сидеть на кухне. На Ваш взгляд, сейчас существуют такие дома, как Ваш легендарный дом на Ордынке? Дома, которые являются ещё и средой для искусства.

Михаил Ардов: Думаю, что уже, скорее всего, нет. Ведь сейчас же есть интернет. Мне как-то Буковский говорил, что если бы интернет изобрели на 50 лет раньше, то советская власть тоже бы рухнула раньше. Я сам интернетом немного брезгую, использую только как справочник, так как это быстро и удобно.

Михаил Козырев: Я хочу задать вопрос, который мы обычно в конце программы задаем всем нашим гостям. Вы общаетесь с прихожанами, примерно понимаете, какой они сегодня живут жизнью, и в каком социуме сегодня пребывает молодой человек. Как вам кажется, когда легче было расти – в ту пору, когда вы росли, или сейчас?

Михаил Ардов: Думаю, что и тогда и сейчас трудно. Сейчас все сходят с ума от интернета, религиозных людей вообще минимум. И, например, в Англии то же самое. И большая часть детей, празднуя Рождество, понятия не имеют об Иисусе Христе, только о Санта Клаусе.

Фёкла Толстая: Спасибо большое Вам за этот разговор!


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Созвездие Льва
08:00 - 11:00
Расписание эфира на сегодня