До нового года осталось: По МСК

Михаил Мишин

Выпуски программы «Отцы и дети» / 14 июня 2015

У меня есть афиша, предмет гордости - а больше и стыда, потому что я там красным, а Аркадий Райкин - синим среди актеров, ты можешь себе представить? Я сейчас смотрю, и у меня волосы, седеют просто. И он приехал, и прочитал монологи из готовящегося спектакля. На завтра меня спрашивали - а ты там тоже был, на вечере, Райкин там выступал? - понимаешь? Поэтому, где он появлялся, рядом делать было нечего. Это был выдающийся могущественный актерский организм.


Фёкла Толстая:
  Добрый вечер, уважаемые радиослушатели, в эфире программа «Отцы и дети», у микрофона Фёкла Толстая. Это проект, куда мы приглашаем людей, которые нам интересны, для того, чтобы расспросить об их детстве, взрослении, родителях, детях, кем они стали, чего здесь больше - того, что ты сам выстраиваешь свою жизнь, или то, что тебе дано от родителей, как время влияет на нас - вот об этом, обо всем, о разных поколениях мы будем говорить сегодня с нашим гостем. Я с удовольствием вам представляю человека, с которым, я не буду скрывать, меня связывают дружеские отношения, писатель, сценарист, и переводчик Михаил Мишин.

Михаил Мишин:
Здравствуйте, очень приятно здесь быть с вами, Фёкла.

Фёкла Толстая:
  Давайте я начну свой вопрос с радио - мы отмечаем 20-летие Серебряного дождя, и ходим на станции в замечательных майках с Поповым, и я хочу спросить вас, было ли в вашем детстве радио - наверняка было, но что это было такое, что вы любили слушать, какую роль играло радио в вашем детстве?

Михаил Мишин:
В самом раннем оно играло решающую роль, потому что у меня тогда не было телевидения - детство было давнее, у бабушки стоял радиоприемник.  Самое яркое мое впечатление от радио - мне было года 4, и я  запустил бумажного голубя, а тот упал за радио - за приемник, большой приемник стоял, ламповый - и я решил эту птичку оттуда достать. Поскольку в этом радиоприемнике не было задней стенки - он был собран моим дядькой самодельным образом, за ней стенки не было - и меня шандарахнуло током так, что я летел - как мне кажется сейчас, много метров, и страшно орал - это радио впечатление очень яркое, я радио полюбил с того момента навсегда.

Фёкла Толстая:
  То есть радио имеет на вас физическое воздействие?

Михаил Мишин:
Я плохо помню, ну слушал, конечно. Я очень хорошо помню, что я слушал бюллетень о здоровье товарища Сталина - это я уже сознательно, мне было - ну 5,5-6.

Фёкла Толстая:
  То есть это 53-й год, февраль.

Михаил Мишин:
Март - ну да.

Фёкла Толстая:
  Если он умер 3 марта, то есть 5 марта, то да.

Михаил Мишин:
Это потому что так совпало, не потому, что я веду беседу к политическому руслу - вы спросили, я отвечаю. И вот да, слушал. Когда я стал постарше, я жил в Ленинграде, на радио были такие потрясающие подростковые всякие передачи, читали выдающиеся артисты. Была такая замечательная Мария Григорьевна Петрова, она была выдающаяся на радио - не могу сказать, это не диктор, это радио актер, актриса - и она читала главы из пиратских приключенческих книг - оторваться было нельзя. Ну и, конечно - еще помладше был, может, вы даже помните, был такой Николай Литвинов, он читал сказки всякие - «здравствуй, дружок» - вот это все.  И это слушали. Радио, конечно - ну что, рассказывать о роли радио в мире? Что надо делать?

Фёкла Толстая:
Нет-нет, вы замечательно все рассказываете. Я хочу попросить вас описать квартиру вашего детства.

Михаил Мишин:
Квартиру моего детства?

Фёкла Толстая:
Чтобы я себе представила.

Михаил Мишин:
У меня было несколько квартир, какая вас интересует?

Фёкла Толстая:
Я знаю, что вы родились в Ташкенте - помните ли вы Ташкент, потому что вы довольно рано потом переехали в Ленинград - а какие у вас остались ташкентские воспоминания?

Михаил Мишин:
Вы подготовились к передаче.

Фёкла Толстая: Да!

Михаил Мишин:
По ряду обстоятельств я большей частью жил у бабушки. Это была крошечная квартирка, полуутопленная в землю, была одна маленькая комната, вторая была еще меньше, и была темная вообще. Я ее не то что не любил - она была интересная, что в темноте - но с другой стороны, там был шкаф, куда меня, когда наказывали, ставили за шкаф, это была моя отсидка - «иди за шкаф» - и я шел. Потом я выходил - «еще сиди! Не досидел». 

Фёкла Толстая:
О чем вы там думали? Все время рассказывают - поставить в угол, но я давно уже не видела людей, с которыми физически это  производили, эту историю.

Михаил Мишин:
Нет, не в угол - за шкаф. Там было большое пространство; сначала я сидел надутый, потом я думал, видимо, как мне сейчас кажется, о несправедливости мироустройства - эта мысль меня не оставляет по сей день. Потом я оттуда выползал; но бабушка говорила - иди еще сиди. Когда ей казалось, что достаточно, я выходил. Обещал больше никогда так не делать - я, правда, не помню, что делал - никогда больше так не делать, тут же все делал опять - в общем, хороший шкаф. Шкаф был - я был рецидивист за шкафом.

Фёкла Толстая:
Рецидивист за шкафом - это хорошее название.

Михаил Мишин:
Да, неплохое.

Фёкла Толстая:
Я просто думаю, как кардинально изменились методы воспитания, и как раньше - я понимаю, что вы не относитесь к тому поколению, которое ставили на горох, но был ли это. А вот стояние в углу и стояние за шкафом - а почему сейчас это невозможно, чтобы это работало?

Михаил Мишин:
Вы хотите, чтобы я за всех сказал? Я вообще не думаю, что что-нибудь изменилось - и лупят, и парят, и ставят куда угодно - не  знаю,  как за всех говорить. И с чего вы решили, что изменились какие-то методы, с чего вы взяли?

Фёкла Толстая:
Мне кажется, дети стали совсем другими - все дети разные, я понимаю, но.

Михаил Мишин:
О том и речь.

Фёкла Толстая:
Ну, хорошо, возвращаясь - я, почему спрашиваю о квартире - понятно, когда все слушают радио, они представляют себе, по телевизору возникает внутри головы - а если представить себе современного молодого человека, современного тинэйджера или мальчика, то примерно можно себе представить его материальный мир вокруг: вот у него есть телефон, он  хочет какой-то телефон, или у него есть айпед, или в лучшем случае самокат, если не из электронных - из чего состоял ваш мир материальный, мальчика.

Михаил Мишин:
Фёкла, вы должны уточнить время - мой материальный мир все время менялся, от незапамятного для меня, то есть времен, которых я не помню, до 5 лет - это был один мир, потом это был другой мир - они же все менялись. Я не знаю -  мой материальный мир - никаких гаджетов, какие гаджеты.

Фёкла Толстая:
Что вас радовало, что было вашими игрушками, развлечениями?

Михаил Мишин:
У меня были очень хорошие, потому что дядька у меня был радиоинженер или электротехник - двоюродный дядька, неродной - вернее, муж моей тетки - он приволакивал ненужные радиолампы, проводочки, я набивал на какую-то доску, и у маня это была электростанция, радиостанция, пароход, и - в общем, огромное количество вещей я мог воображать. Я считаю вообще - ну дарили потом какие-то игрушки, машины, ну конкретно неинтересно - ну повозил ты эту машину, а тут можно придумать. Поэтому щепочка, она интереснее машинки в каком-то отношении - она же дает простор фантазии. У меня такие электростанции было, страшно интересно, я требовал все новых ламп, и, видимо, это был у меня радио Днепрогэс.

Фёкла Толстая:
Радио Днепрогэс - это хорошо сказано.

Михаил Мишин:
А потом - вот это я помню. Еще я помню, что у меня были, если вас интересуют материальные вещи - у меня была армия - небольшая, взвод, наверное - оловянных солдатиков, потому что за каждый выдранный зуб мне обещали оловянных солдатиков. А молочные зубы, они же такие, их выдирают. Ну вот, солдатиков и накопилось.

Фёкла Толстая:
Можно ли попросить  рассказать вас о ваших родителях - чем занимался ваш отец, и кто ваша мама?

Михаил Мишин:
Моя мама была музыкантом, она окончила, как теперь говорят, с красным дипломом или отличием, музыкальное училище при Ташкентской консерватории. Надо сказать, что Ташкент же вообще, он был очень - одной из культурных точек, потому что после войны, или во время войны очень многие учреждения, как сейчас говорят, культуры, были в эвакуации - киностудии, театры.

Фёкла Толстая:
Мосфильм там был, там Эйзенштейн снимал вторую серию «Ивана Грозного» - и не только.

Михаил Мишин:
Вот видите. Что значит, попадаешь на культурную радиостанцию.

Фёкла Толстая:
Нет, ну Ахматова жила в Ташкенте, Алексей Толстой приезжал.

Михаил Мишин:
Фёкла, вам собеседник не нужен, рассказывайте.

Фёкла Толстая:
Нет, я просто.

Михаил Мишин:
Я шучу - нет,  действительно, все было так, и там действительно была сильная консерватория, в том числе. Мама поздно поступила в силу ряда обстоятельств, но она, заканчивая, одновременно преподавала музлитературу на младших курсах. Она была дирижер-хоровик по специальности - она действительно была способный человек, потому что ей предлагали сразу на второй курс консерватории, но в силу семейных обстоятельств этого не случилось - но она работала как музыкант, много работала с самодеятельными коллективами, когда мы уже оказались в Ленинграде - мы уехали, переехали, поэтому у нее и не сложилась музыкальная прямая карьера, что очень жаль - она была действительно человек очень больших музыкальных способностей. Отец по образованию журналист, и был журналистом. В силу того, что у него была инвалидность по зрению, он не служил в армии во время войны, он был корреспондентом «Красной звезды», и, если я не ошибаюсь, «Вечерней Москвы». Во время войны он работал в Москве.  

Фёкла Толстая:
У меня тоже дед был военным журналистом, военным корреспондентом. Как вам кажется, что такое военный журналист в то время? Потому что сейчас воспринимают - сейчас со словом «журналист» совершенно другие реалии - насколько журналист был профессией важной, уважаемой?

Михаил Мишин:
Мне трудно сказать. Мне кажется, что всегда были разные журналисты, и разная работа была. Не могу - я вообще не люблю обобщений никаких, потому что всегда были люди, которые умели свое дело делать - и не умели; делали его честно и бесчестно; прислуживались или не прислуживались - и так далее. Не знаю - он был, я видел, какие-то интервью у него были с летчиками, героями - у нас дома фотография есть смешная: он сидит в очках среди двух дважды Героев Советского союза, летчиков, очень красивых, больших мужчин, и берет у них интервью. Не могу сказать, что такое журналистика сегодня, мы только начнем разговаривать об этом, можем сразу и закончить. Обобщать не хотелось бы - разные люди есть, а времена - такое дело.

Фёкла Толстая:
Вы помните переезд в Ленинград, почему ваша семья переехала в Ленинград? И как вы, мальчик, относились к тому, что переехали в другой город?

Михаил Мишин:
Я очень не хотел никуда переезжать, я очень любил Ташкент, любил бабушку, у которой я жил, и вообще все ташкентское мне нравилось.

Фёкла Толстая:
И вкусно, и тепло.

Михаил Мишин:
Я там родился, это же мое место. А Ленинград - ну отец был ленинградец, и родители отца жили в Ленинграде - видимо, они решили, что надо жить дальше в Ленинграде, вследствие чего в школу я пошел в Ленинграде в первый класс. Ленинград на меня произвел большое впечатление, в первый же день я понял, что это действительно цитадель культуры, потому что приехал, я помню - ну не в первый день, может быть, пришли гости отмечать какие-то родственники, гости, отмечать наш приезд, переезд и все такое. Гости сидели, а я вышел во двор погулять - и через 10 минут познакомился с мальчиком ленинградским, который жил в этом дворе, а через 11 минут я уже знал весь русский мат от начала до конца, вдоль.

Фёкла Толстая:
А в Ташкенте не выучили?

Михаил Мишин:
Как ни странно, я был абсолютно девственен в этом смысле, и мне так понравились красивые слова, их можно было повторять  - очень красивые короткие слова, это так украшало речь, но я не понимал их смысла. Я их запомнил, и пришел, вернулся с гулянья, с порога вывалил все эти слова гостям, и по наступившей тишине понял, что люди этих слов не знают, видимо, и мне это очень.

Фёкла Толстая:
Они тоже все из Ташкента

Михаил Мишин:
Видимо. И дальше да, это уже пошла ленинградская жизнь, уже другая жизнь, потому что, когда ты идешь в школу, ты становишься общественным человеком - помимо семьи, ты уже теперь в обществе. Ну вот, там уже было школьное детство, это Ленинград.

Фёкла Толстая:
Сейчас немножко поговорим о школе: может, если вы вспомните свою первую двойку, или что-нибудь.

Михаил Мишин:
Двойку? Нет, не могу. Я учился-то сперва - дело в том, что я был очень хорошо подготовлен, даже слишком хорошо - я читал, считал и писал - не так аккуратно как все, но просто умел, поэтому до 3 класса мне делать было нечего, с токи зрения набора новых знаний - это сослужило мне потом плохую службу, потому что  я привык ничего не делать, и уже ничего не делал дальше, когда уже надо было что-то делать. Первую двойку - сейчас не вспомню. Нашел какую-то я у себя сохранившуюся тетрадь - по чистописанию, что ли - она сейчас заляпана, страшно. Потом я придумал собственный стиль - сменялась толстая линия, тонкая, рябило в глазах у человека читающего, невозможно было читать - и это была моя первая двойка, это была катастрофа - ну не очень большая, я ее быстро пережил. Был где-то - не знаю, первые года 4-5 был отличником, но потом это, конечно кончилось.

Фёкла Толстая:
Ваш отец переживал, что вы перестали быть отличником?

Михаил Мишин:
Мой отец - ему нравилось, что я хорошо учился, он за все время моего обучения в школе был раза 1,5 - мама занималась всем этим, что не помешало, потом получить отцу грамоту за мое выдающееся воспитание - это ему дали, мать страшно была обижена.

Фёкла Толстая:
В школе выдавали такие грамоты родителям.

Михаил Мишин:
После какого-то 8-го класса - да, выдавали, грамоты, благодарность, за хорошее то ли воспитание, то ли что-то такое - надо найти, я не помню, как называлось - или за участие.

Фёкла Толстая:
В мои времена были, выговоры писали моей маме.

Михаил Мишин:
А надо было хорошо учиться Фёкла, тогда бы вас тоже бы возвысили, и вы были бы человеком.

Фёкла Толстая:
Вы стали говорить об общественном, что школьник уже общественный человек - в этой системе общественной, предположим, класса, какая у вас была роль?

Михаил Мишин:
У меня была выдающаяся - какая у меня могла быть роль? Вообще ко мне хорошо  относились в классе, в школе, у меня не было проблем, которые могли бы быть - нет, хорошо относились. Потом еще интересно - где бы я ни учился, я был единственный Михаил, как-то складывалось, поэтому никто не спрашивал, какой Мишка, это было очень приятно. Я старостой, во-первых, был - я был чуть ли не председателем совета отряда.

Фёкла Толстая:
А зачем вам это было нужно - потому что сейчас вы не замечены ни в каких серьезных высокопоставленных должностях.

Михаил Мишин:
Что значит «было нужно» - меня назначали, и все. Он будет старостой. Кто «за 2- все были, как - голосовали. Я был старостой - я не помню,  в чем выражалось, но я был большой начальник. Проверяли руки на предмет клякс какие-то звеньевые, а я, видимо, ими руководил - но все говорили, что я хороший староста - это все было класса до 7, потом уже, конечно, я покатился по наклонной плоскости и перестал быть старостой.

Фёкла Толстая:
Перестали выстраивать карьеру.

Михаил Мишин:
Перестал, карьера не удалась. Вообще, моя школьная карьера, она рассматривается только по 8-й класс.

Фёкла Толстая:
Почему?

Михаил Мишин:
Вы не помните, наверное, какой год сейчас, не вспомню - в общем, Никита Сергеевич Хрущев, который реформировал все, что попадало ему под руку, он решил реформировать и школы. Школы были до этой реформы 7-летки и 10-летки - и все можно было продолжать - учиться дальше в этой школе, или уходить. Но тут он поделил школы на 8 и 11-летки - они были разными: то есть одна школа 8 лет - и все, ты из нее мог уйти в другую школу - или в техникум, что тоже возможно - и тут, когда моя оказалась 8-леткой, и надо было принимать судьбоносное решение, и, поскольку у меня уже была живость и шкодливость, я решил, что хватит с меня учиться.

Фёкла Толстая:
Живость и шкодливость - вот они, определения.

Михаил Мишин:
И - внутренние, хотя я при этом учился прилично - и я убедил родителей - не помню уж, каким образом - что надо идти мне в техникум, потому что я, А: - получу специальность - а 5% лучших в техникуме, которые, они получали право поступать дальше в институт, не надо будет отрабатывать, и так далее - все это учитывалось, и я пошел.

Фёкла Толстая:
Как вы рассчитали все серьезно.

Михаил Мишин:
Ну, это как - рассчитал серьезно.

Фёкла Толстая:
Это в 15 лет вы так выстроили свою жизнь.

Михаил Мишин:
Во-первых, 14 - или 15? Я действительно поступил в Ленинградский техникум холодильной промышленности - интересно, почему холодильной? Вы так замерли.

Фёкла Толстая:
Очень! Я замерла, я поняла, что - вот с кем проконсультироваться по поводу холодильника.

Михаил Мишин:
Аудитория Серебряного Дождя должна сейчас замереть. Мои друзья, у меня были тогда друзья много старше меня - действительно, они со мной дружили, не давая мне понять, что какое-то сопливое существо рядом с ними - они были физики, многие из них, инженеры-физики, и они занимались как раз всякими вещами, связанными с глубоким холодом.

Фёкла Толстая:
А вас это действительно интересовало?

Михаил Мишин:
  Это было - ну да, как я себе решил, я внушил себе, что да, потому что это был время, когда физика,  человек у осциллографа, склонившийся на фоне черных звезд, в белом халате - он открывает новые миры, термоядер, вся история - и масса людей все это физика, физика - 9 дней одного года, те времена, стихотворение Слуцкого - «лирики в загоне, физики в почете» - я уж не помню. Я тоже решил, что буду заниматься глубоким холодом, и пошел в глубокий холод через техникум холодильной промышленности ленинградской - это было лучшее время в жизни: так ничего не делать, и при этом хорошо учиться, и у меня была чудесная компания - что мы там творили - я даже не рискну повторить, если вы только не спросите аккуратно.

Фёкла Толстая:
Я, конечно, аккуратно спрошу.

Фёкла Толстая: Мы остановились на том, что в Ленинградском техникуме холодильной промышленности появился парень, который ничего не делал, при этом прекрасно учился, и время свое занимал тем, о чем страшно рассказать по радио.

Михаил Мишин:
Ну ладно, перестань, не нагнетай - ничего страшного не было, было обычное хулиганство - разнообразное, веселое, прекрасное.

Фёкла Толстая:
Расскажите какое-нибудь мелкое хулиганство - это прекрасная школа жизни сейчас для наших слушателей.

Михаил Мишин:
Уходили с занятий всей группой - ну мало ли, что было.

Фёкла Толстая:
Какие-то мелочи вы рассказываете. Не стоит серьезного рассказа.

Михаил Мишин:
Мелочи - а вы хотите, чтобы я перешел к тому, чему вас научили в Ленинграде во дворе в первый день.

Михаил Мишин:
Я буду обвинен в том, что я распространяю - как это называется сегодня - в общем, чему-то я плохому учу молодое поколение.

Фёкла Толстая:
Скажите, а почему такое количество писателей, даже кто-то подсчитывал, что писатели-сатирики, к которым вы, несомненно, относитесь - хотя я не знаю, как вы относитесь к этому словосочетанию - почему у них у всех техническое образование, то или иное?

Михаил Мишин:
Отвечаю последовательно: А - не у всех.

Фёкла Толстая:
  Но у многих!

Михаил Мишин:
Ну не у всех же.

Фёкла Толстая:
Жванецкий учился в каком-то морском техникуме, вы учились в холодильном техникуме, потом в институте.

Михаил Мишин:
Фёкла, я вам пытаюсь объяснить: просто инженеров было больше, чем всех остальных, и по теории абсолютной вероятности и распределения их было больше. Недавно ушедший Арканов - врач,  Гриша Горин был врач - ну мало ли кто? Нет, это неправда.

Фёкла Толстая:
Врачи и писатели - это просто №1.

Михаил Мишин:
Инженеров просто было больше, других профессии было меньше - это первое; второе - как я отношусь к этой приставке - абсолютно безразлично, потому что было время, мне казалось это абсолютно классно, сатириком, такой  ряд выстраивался - Рабле, Свифт и так далее, и ты там тоже. Потом, когда сатириком стал каждый человек, который выходил с листочком к микрофону, и обличал соседний пивной ларек - мне это стала неприятно, я решил - нет, я просто буду писать, а сейчас мне все равно - это вы решаете, кто я.

Фёкла Толстая:
Сатирик или лирик.

Михаил Мишин:
Сатирик, лирик, баталист, маринист - называйте, как хотите. Техникум да, там было действительно весело - это совпало  просто с лучшим временем твоего возраста, потому что ты уже что-то соображаешь, организм молодой, энергии масса, ответственности никакой - кроме перед родителями, но они любят - поэтому ты относительно свободен. И ты весел. А если ты еще умудряешься каким-то образом - год можешь ничего не делать, к сессии подготовился чуть-чуть и сдал на какие-то хорошие отметки - все хорошо. Три года я отучился - мы продолжаем, или нет?

Фёкла Толстая:
Мы продолжаем, я не хотела вас останавливать - вы сказали про ответственность перед родителями - а что от вас хотели родители? Потому что вы рассказываете историю, которая обратная. Несколько историй, которые мы слышали в этой студии, когда родители, обладающие крепкой, внятной профессией, технической и так далее, выступают против творческих планов своего чада - а у вас ровно наоборот: отец ваш занимался журналистикой, и вдруг вы говорите, что вы идете в холодильную промышленность - это страшно.

Михаил Мишин:
Нет, они действительно считали, что должна быть настоящая профессия, техническая, крепкая. Я, поскольку...

Фёкла Толстая: Вас поддерживали в этом деле.

Михаил Мишин:
Не то, что поддерживали - всем было понятно, данность идеи такая. На самом деле, поскольку в голове гулял ветер, мне было все равно, у меня не было никаких устремлений никаких - мне нравились гуманитарные предметы, очень хорошо все училось тогда, и любил, но это, к сожалению - или, может, к счастью - не сориентировало меня сразу. Но,  тем не менее, продолжу, отвлекусь - Арканов, тоже помню, рассказывал, смотрел какой-то репортаж, комментатор ведет, ведет, ну потом говорит - сейчас команда уходит на перерыв,  а после перерыва я продолжу свою мысль о газоне. Вот я продолжаю свою мысль о газоне - поучился я в техникуме. На третьем курсе я понял, что я не попаду в 5% лучших , и у меня возникли новые страшные идеи - а тогда владевшие мной идеи становились страшной силой - я решил, что я сбегу из техникума, поступлю в вечернюю школу, и потом буду поступать в институт - так почему-то я хотел. А поскольку с третьего курса уже не отчисляли, потому что я уже был где-то запланирован, где-то распределен,  меня не отпускали. Я перестал ходить на занятия, не ходил 4 месяца, получал стипендию, которой мы с друзьями, конечно, находили.

Фёкла Толстая:
Самое интересное, чем вы занимались - опять нельзя рассказывать по радио?

Михаил Мишин:
Нет, я даже не помню, что, но я что-то - я не помню, врать не буду. По-моему, чем-то занимался таким - в общем, ничем, наверное - скорее, ничем. Проболтался я эти 4 месяца, ребята честно приносили мою стипендию - а я ее получал чуть не повышенную - и мы честно ее, поскольку ребята честно приносили, а я не учился, естественно, пускали ее по  надлежащему назначению.

Фёкла Толстая:
А что вы пили тогда - что пили в то время? Три топора - это то время, портвейн 3 семерки?

Михаил Мишин:
Ну, это само собой, тогда еще был 33-й.

Фёкла Толстая:
33-й? Это что?

Михаил Мишин:
Для молодого поколения, которое все равно не понимает - были такие фауст-патроны.

Фёкла Толстая:
Это можно прочитать, например, у Ерофеева, там все это.

Михаил Мишин:
Фауст-патроны - такая литровая бутылка, видим, формой напоминающая этот снаряд, и там было налито такое, что рядом с чем Три топора казались просто Дон Периньон - я не знаю, только молодой организм мог это выдержать.

Фёкла Толстая:
Это было типа вино.

Михаил Мишин:
Можно назвать типа что угодно - это была жидкость, это была страшная жидкость; мы ее пили. Потом были всякие вермуты - тоже так назывались. Выпивать было сложно, в основном по подъездам, конечно, но плотом.

Фёкла Толстая:
Из граненых стаканов.

Михаил Мишин:
  Ну, если были стаканы.

Фёкла Толстая:
Сейчас-то все пьют из пластиковых.

Михаил Мишин:
Я не хочу создавать себе образ криминальный - ну выпивали где-то, особо выпивали, в техникуме были чудесные вечера, танцы, под электропроигрыватели и радиолы - но лето, конечно, перед этим обязательно надо было  выпить - это было доказательством мужества, ну не трезвым же было идти танцевать! Проскочить мимо преподавателей - мы проскакивали; некоторые не проскакивали - разборки, родители, у меня благополучно.

Фёкла Толстая:
То есть родители сквозь пальцы.

Михаил Мишин:
А родители были  не в курсе - меня же не ловили, так чего же?

Фёкла Толстая:
Какой вы все-таки отличник, по всем фронтам! Напоминаю нашим радиослушателям, что мы говорим о делах давно минувших, и нынешнему поколению это примером служить не может.

Михаил Мишин:
Абсолютно не может. Но учился я хорошо, подрастающему поколению, которое нас слушает - учился я хорошо!

Фёкла Толстая:
Это мы скажем громче.

Михаил Мишин:
да. Так что учитесь хорошо, а дальше - как уж у вас получится. Значит, я сбежал, наконец, меня отчислили за непосещаемость.

Фёкла Толстая:
Добились вы своего.

Михаил Мишин:
Добился. А тут, в связи с упомянутой реформой, и вечерние-то школы с этого года как раз не было - были 10-е, а мне надо было окончить 11-й класс вечерней. Наконец, я нашел единственную, чтобы поступать в институт, понимаете, получать аттестат - слушайте, чего я рассказываю свою биографию, понять не могу! Ну, хорошо, сбежал и нашел, единственная оставалась в Питере школа, на набережной Робеспьера, вид сумасшедший из окон, Нева, рядом - что сыграло свою роль - недалеко от ленинградского Дома писателей, который был на улице Воинова - в общем, туда я поступил в 11-й класс, и его все-таки закончил. Получил я эту...

Фёкла Толстая:
Корочку.

Михаил Мишин:
Корочку, что у меня есть среднее образование, и можно поступать в институт.

Фёкла Толстая:
Можно прежде, чем наш гость Михаил Мишин перейдет к следующему этапу своей жизни, я спрошу вас про отношение молодого человека с родителями - если сейчас вспоминать, как была выстроена система воспитания - были ли какие-то вещи, которые можно назвать - меня воспитывали так-то. Что-то было можно, что-то был нельзя, о чем-то родители с вами разговаривали, что-то не приветствовали - как это было устроено?

Михаил Мишин:
Очень сложно ответить - не потому, что сложно, а именно потому, что просто - меня любили просто. Я жил в атмосфере любящей семьи. Поскольку семья, мягко сказать, не роскошествовала, и жили мы очень скромно.

Фёкла Толстая:
Вы жили в коммуналке?

Михаил Мишин:
Да, это была коммуналка.

Фёкла Толстая:
Сколько у вас было соседей?

Михаил Мишин:
Я собьюсь на основной вопрос, отвечая - я хорошо, отвечаю на ваш вопрос.

Фёкла Толстая:
Я просто пытаюсь эти картины нарисовать.

Михаил Мишин:
  Когда я только приехал в Ленинград, первая коммунальная квартира на Выборгской стороне, там было 11 жильцов, 11 квартиросъемщиков, жильцов было больше. Там еще не было газа, в этом доме.

Фёкла Толстая:
И что было, дрова?

Михаил Мишин:
Нет, там готовили, кухни, были керосинки, керогаз - правда, потом вскоре появился газ. Но это было еще ничего, потому что выше в этом доме была коридорная система, это было просто общежитие,  там было 40, если не ошибаюсь, комнат, несколько кухонь, и это было. Но родители отца - видимо, считалось, что они жировали, потому что у них было 2 комнаты в этой квартире, одна была 17, вторая 11 - вот в 11 метрах мы первое время и жили. Потом переехали, если кт Питер  знает, на Московский проспект, этот дом и сейчас стоит напротив Дома советов - там была у нас уже16 или 17-метровая комната, и там, кроме нас, было 2 семьи.

Фёкла Толстая:
Это было гораздо лучше.

Михаил Мишин:
Это было лучше, просторно.

Фёкла Толстая:
Вы вспоминаете жизнь в коммуналке с удовольствием, или с мучением?

Михаил Мишин:
Первую я просто плохо помню - ходил в школу - нет, там ничего такого не было. Я говорю - был очень защищен родительской заботой, но ничего такого страшного  не могу вспомнить про первую. Вторая - я там прожил очень долго, поэтому это была привычка, ничего тоже - у нас была спокойная относительно квартира, никакой беготни друг за другом с топором - напрасно смеетесь, потому что у моего приятеля это было именно с топором - он жил в  другом месте.

Фёкла Толстая:
Типичная питерская история - то ли за старушками, то ли.

Михаил Мишин:
Там была тяжелая история, как раз это там все и было, очень напоминало. С двустволкой гонялись.

Фёкла Толстая:
На самом деле?

Михаил Мишин:
  На самом деле, всякое бывало. Но у меня было абсолютно в этом смысле благополучно - там были какие-то ссоры между соседями, но это отдельный разговор - могу прийти на передачу, рассказать о соседях. Вы меня сбили, теперь я забыл, о чем я рассказывал.

Фёкла Толстая:
А теперь мне интересно про соседей.

Михаил Мишин:
  Ну что про соседей - мы так не доберемся, аудитория поймет, что собрались сумасшедшие люди - ну ладно.

Фёкла Толстая:
Как бы аудитория ни решила, мне кажется, я и аудитория с удовольствием слушаем ваш рассказ. Михаил Мишин у нас в гостях, мы говорим о коммунальной квартире в Петербурге, где, слава богу, никто за вами и за вашими родителями не бегал с топором.

Михаил Мишин:
Нет, эта последняя, она была очень интересной - срез такой советского общества. Что такое советское общество - это союз рабочих, крестьян и прослойка интеллигентов.

Фёкла Толстая:
Трудовой интеллигент.

Михаил Мишин:
 Мы были, видимо, трудовой интеллигенцией.

Фёкла Толстая:
Ну конечно - отец журналист, мать работает в филармонии.

Михаил Мишин:
У отца была сложная биография в смысле работы по ряду обстоятельств, но в результате журналист опять, потом он работал в Доме журналиста заместителем директора одно время, даже ленинградского - учитывая, очень громко, должность была небольшая, хотя он очень много делал для того, чтобы жизнь там кипела - и она кипела. Одна семья была настоящий рабочий класс.

Фёкла Толстая:
Ваших соседей.

Михаил Мишин:
Да, замечательная была семья - был Петр Иванович Иванов, и он был краснодеревщик 6 разряда - таких в Питере было человек 5, наверное - это был выдающийся какой-то мастер - его жена Татьяна Ивановна, и сын Юра - замечательный парень. Он был много старше, но со мной дружил. И вторая семья была, наоборот, крестьянская, переехавшая в Ленинград, и мы между  ними прослойка интеллигентская. С первыми мы вообще очень дружили, Татьяна Ивановна была чистюля невероятная - Петр Иванович, Татьяна Ивановна, что-то напоминает из Гоголя - и она бесконечно читала, она читала, у них была библиотека, Юра собирал библиотеку, я, как ни приду - она читает Золя. Она читала Золя, она читала его насквозь - она не запоминала ничего, но читала все абсолютно - это было потрясающе.

Фёкла Толстая:
Не  надо запоминать, если ты опять будешь читать это.

Михаил Мишин:
А я, когда уже подрос - какой, 7-8 класс, я все время к Юре ходил и говорил - Юр, дай что-нибудь почитать. Он говорил - что? от своего  товарища услышал, что  надо прочитать «Яму» Куприна - Яму! - сказал я. Он захохотал, дал мне «Яму». И я погрузился в настоящую жизнь. Ну, кто читал, аудитория читала - вообще, знают ли Куприна в нашей аудитории.

Фёкла Толстая:
Я думаю, что да - а если нет, они сейчас подойдут и скажут - Яму мне давай!

Михаил Мишин:
Дайте яму. Чтобы они знали, это про проституток и про публичный дом,  я думаю, заинтересуются - уже бросили радиоточки и побежали читать. Короче говоря, возвращаюсь к вашему вопросу по поводу воспитания - вы уже не помните, что спрашивали, а я должен помнить.

Фёкла Толстая:
Я все спрашиваю.

Михаил Мишин:
Я не знаю, были ли какие у них принципы - они меня любили.

Фёкла Толстая:
Ваши родители.

Михаил Мишин:
Они старались, чтобы мне было - как им казалось - хорошо, они чего-то мне не давали, что меня раздражало, они - ну я прошел весь нормальный стандартный путь: сначала полная любовь и полное доверие к каждому слову, потом отрицание всего, потому что глупее родителей уже нет никакого, и как они могут с таким умом жить на свете, когда ты понимаешь все. Потом, через некоторое время, приходит понимание - нет, все-таки они там были правы, и я так думаю во многом - это нормальный путь взрослеющего человека, и в этой точке я вижу, опять надо делать рекламу - ну делайте.

Фёкла Толстая: На самом деле, я хотела спросить вас вот о чем: о каком-то круге общения ваших родителей, и приходили ли к вам в коммунальную квартиру, где жили рабочие и крестьяне, и вы, интеллигенция.

Михаил Мишин:
Надо разделять - и к нам приходили гости, и к ним приходили гости.

Фёкла Толстая:
Я просто о круге общения ваших родителей, потому что я думаю, что, наверное, это как-то на вас влияло, производило, эти люди, друзья вашего отца или вашей мамы какое-то на вас производили впечатление.

Михаил Мишин:
Да. Мама, как я сказал, была музыкантом, долгое время - были сложности с работой, она бегала по 5 работам, работала в школе преподавателем музыки, она была все; потом, когда у отца стал получше с работой, и он тоже работал, мама вела разнообразные коллективы самодеятельности - это было тогда большое движение она вела какие-то.

Фёкла Толстая:
Хоры.

Михаил Мишин:
Да, и какие-то эстрадные коллективы, и отец принимал в этом участие тоже, потому что он тоже занимался одно время эстрадой, пока его не брали на работу в журналистику.

Фёкла Толстая:
А, так вот, уже прослеживаются какие-то корни, которые потом прорастут у вас.

Михаил Мишин:
Нет-нет, я просто, чтобы не было умолчаний, просто отец посидел некоторое время, построил Волго-Дон, был обвинен в каком-то экономическом подрыве,  какие-то талоны.

Фёкла Толстая:
Сталинские времена.

Михаил Мишин:
Да. То ли - соседка написала донос - то ли он бесплатные талоны, я не помню, чего - единственно, что я четко помню, жалею, что не сохранил - он мне показывал на папиросной бумаге, стандартная бумажечка реабилитации отпечатанная - но, тем не менее, какое-то время не мог устроиться по профессии, и он какое-то время занимался эстрадой, вел концерты.

Фёкла Толстая:
Что делал  - он писал?

Михаил Мишин:
Нет, он был конферансье - это не его было абсолютно дело, и это получилось плохо - но это был какой-то заработок, какая-то работа.

Фёкла Толстая:
Это вы так оцениваете, видели его на эстраде, или он сам как-то стеснялся этого?

Михаил Мишин:
Я видел - нет, мне это не нравилось, и он очень печалился по этому поводу, но он делал это - он делал, старался, он хорошо - я бы так сказал: не хуже многих, что не есть комплимент. Но он был одарен фантастической энергией, и когда, наконец, он смог работать по профессии, этот Дом журналистов, там были все, кто нигде  не был никогда, от Марселя Марсо - если кто знает, кто это такой, это великий.

Фёкла Толстая:
Хотя бы из песни Высоцкого.

Михаил Мишин:
И Райкин - там были все. И конечно, я многих людей видел и там, в Доме журналиста, и дома приходили мамины друзья, папины друзья, которые были так или иначе связаны с миром - если не искусства, то близко это было, из мира, близкого к ним.  Влияло ли это на меня - на нас все влияет, что вокруг, влияло как-то.

Фёкла Толстая:
Хочется понять, что это было - мир искусства и литературы в Ленинграде в 60-е годы.

Михаил Мишин:
Это не надо ко мне, потому что я был снаружи этого мира, я ходил просто - я в театр ходил, в Ленинграде был великий Большой драматический театр, я смотрел там все.

Фёкла Толстая:
Про театр и кино еще хочется расспросить.

Михаил Мишин:
Вас не смущает, что  все сбивчивое, быстрое?

Фёкла Толстая:
Меня совершенно не смущает, потому что еще это интересно и потому, что вы много лет работали, и продолжаете работать в кино. И много пишете для театра, и вообще, мне кажется, интересно услышать от очевидца, что такое БДТ, и как это было.

Фёкла Толстая: Мы говорим сейчас о Ленинграде 60-х годов - упомянуто было имя Большого драматического театра, театра Товстоногого, и вы сказали, что вы бегали в театр - что вы смотрели, какое на вас производило впечатление?

Михаил Мишин:
Все!

Фёкла Толстая:
Например?

Михаил Мишин:
Название спектаклей?

Фёкла Толстая:
Да.

Михаил Мишин:
  Не знаю - не буду сейчас все перечислять, просто глупо - ну много смотрел. Там за всю жизнь я видел  спектакля, для меня, наверное, абсолютно лучшими.

Фёкла Толстая:
Что это было?

Михаил Мишин:
Это был спектакль «Мещане» в БДТ, причем я, как и многие - ну это Горький, мы Горьким отравились в школе, уже читать это все невозможно, Челкаш - ну невозможно. Шел - ну что идти - ну достали, в БДТ нельзя было  не пойти, раз достали - надо было идти.

Фёкла Толстая:
Билеты в БДТ?

Михаил Мишин:
Да. Конечно, ну просто совершенно, когда действительно когда забыл, что люди играют - хорошо они играют, или плохо, так вопрос не стоял - ты совершенно погружался в это и там исчезал. И это был совершенно фантастический спектакль, я думаю,  люди, которые успели посмотреть этот спектакль, согласятся со мной.

Фёкла Толстая:
Товстоноговский?

Михаил Мишин:
Естественно, Товстоноговский. Там были - «Я бабушка, Илико и Илларион», «Лиса и виноград» - ну что я буду вспоминать - «3 мешка отборной пшеницы», где играл Борисов так, что от него током било - все это было, ну великий театр.

Фёкла Толстая:
Вы говорите именно о БДТ, но притом, что в Ленинграде все-таки это был не единственный театр, но для вас это было абсолютной вершиной.

Михаил Мишин:
Фёкла, вы задали мне сложный, объемный вопрос о культурной жизни Ленинграда - я совершенно не готов, я совершенно не тяну, я не историк искусства Ленинграда - я рассказываю о своем воспоминании.

Фёкла Толстая:
Вашем Ленинграде.

Михаил Мишин:
А для меня это был БДТ, у меня был  - да, чуть позже, видимо, был роман с девушкой абсолютно  платонический, но она была музыкант и она меня все время водила в филармонию. А в то время я к классике не подключался умом  и сердцем, но я честно - надо ходить в филармонию, девушка ждет - и она сидела, девушка, чудесная девушка Лиля, и я сидел - я помню, я пересчитал все колонны, все люстры, я знал все это наизусть, пока это все шло. Потом я  ее начинал смешить, это было ужасающе, на самом деле, мне сейчас стыдно, потому что потом я полюбил музыку - то есть там кипела музыкальная жизнь. Там был Муравинский - это еще я тогда застал это, потом Мерканов, и дальше. Театральная жизнь да, там бурлила, кипела - была Александринка, был театр Комиссаржевской и Гамирзяном, был театр Владимирова, где была Алиса Брунова, которая потом ушла в БДТ - в общем, была живая и мощная театральная жизнь - как мне сейчас кажется. И когда отмечали из года в год, была традиция, я уж тоже покрутился в этих кругах - Новый год в Ленинградском дворце искусств, когда вдруг приходили те люди, которые во главе с Товстоноговым приходили, все эти Стржельчик, Борисов, Панков, Соколова, и так далее - драматические. Потом приходили люди от Толубеева старшего, Юрия Толубеева, и Бориса другой - в общем, из Александринки приходили - в общем, там было пиршество красот, умов и талантов. Поэтому такая жизнь, мне кажется сейчас, была очень бурная, живая и насыщенная.

Фёкла Толстая:
Если вернуться к писателям-сатирикам, о которых мы...

Михаил Мишин:
Ко всем? Вы хотите ко всем вернуться?

Фёкла Толстая:
Нет, мне хочется, во-первых, понять, много ли смеялись. Шутили у вас дома, и был ли ваш отец или мама остроумны - над чем тогда вообще смеялись?

Михаил Мишин:
Что это за разговор, Фекла - всегда люди - я вообще не понимаю: смеются, потому что люди живые, веселые, и что им кажется смешным. Мне сегодня кажется, что они были остроумные люди, любили и умели пошутить, и оценить шутку - мне так кажется.

Фёкла Толстая:
А с эстрады над чем тогда смеялись?

Михаил Мишин:
 Над чем можно.

Фёкла Толстая:
И кто у вас был интересным.

Михаил Мишин:
Над тем, что завмаг ворует - это же все было - ну нельзя же было ничего говорить, была мощная цензура, идеологическая и прочая, поэтому люди были благодарны за подмигивание, за намек, за миллиметр смелости  -  то, что даже сегодня не объяснить, людям не объяснить, что эта фраза была смелой и вызывала смех - а что тут такого? Ну тогда было такое.

Фёкла Толстая:
Но зато  это заставляло внимательно слушать, можно было выбрать из этого песка крупинку чего-то, а не так, как сейчас - тебе нужно дубиной по башке добить довольно сомнительной шуткой.

Михаил Мишин:
Короче говоря, когда я занимался этим профессионально - я или кто-либо другой - выходил на сцену, и в эту минуту - не в тебе было дело - но весь зал, он был 100 человек, или 1000, или 2000 - люди через тебя соединялись:  они понимали, что мы сейчас думаем об одном и том же, нам одно и то же кажется нелепым и смешным - это было самое ценное, и люди были благодарны, мне кажется, за это - за то, что чуть-чуть переходил, на полмиллиметра вроде бы дозволенное, на какой-т грани все балансировали - вот это было ценно. Запретный товар, он был востребован. Дальше все зависело от ума, таланта, художества и так далее, и люди выбирали себе кумиров, кто-то смелее, кто-то менее, кто-то пошлее - тем не менее, все это было востребовано.

Фёкла Толстая:
И это поддерживалось? Официально дозволялось?

Михаил Мишин:
Что-то дозволялось?

Фёкла Толстая:
Ну, жанр, был жанр.

Михаил Мишин:
Я не считал себя неслыханным борцом - борцы выходили на Красную площадь, и потом сидели, за свою смелость расплачивались - тем не менее, мы себе что-то позволяли. Я знаю - где-то кому-то запрещали, перекрывали кислород, концерты кому-то или выступления.

Фёкла Толстая:
После того, как слишком смело сказал.

Михаил Мишин:
Потом выходили книжки, и начинали писать письма трудящиеся - зачем, кто допустил очернение, и так далее. Но, тем не менее - я знаю, на мои выступления ходили люди, записывали, и потом в известное место несли - но у меня это все прошло относительно безболезненно, ничего такого - видимо, я был умерен, и им казалось, что ничего страшного. Хотя самая большая похвала была, когда люди приходили за кулисы и говорили - ну, тебя посадят! Ну, тебя посадят!  Вот это оно - ты декабрист, тебя посадят, и ты, наконец, борец и все.

Фёкла Толстая:
  О чем эти были выступления, которые вызывали такую реакцию?

Михаил Мишин:
Это бессмысленный разговор, просто  то, что казалось острым - и как это вдруг звучит со сцены, потому что говорилось громко.

Фёкла Толстая:
Все-таки, какие это были темы?

Михаил Мишин:
Темы все невозможно - Фёкла, дело не в теме, а дело в том - на любую тему можно запретить разговаривать. Сейчас я вам запрещу разговаривать со мной, а мы все-таки чуть-чуть будет, и это сразу станет  востребованным и интересным, понимаете? Если мы запретим Фёкле говорить, а Фёкла будет подпольно звучать, мы будем доставать записи Фёклы, и передавать друг другу, и класть это на музыку, и Фёкла будет героиней подполья. А поскольку нам - я сижу, мы сидим, жужжим, ничего такого.

Фёкла Толстая:
На самом деле для меня вопрос, о котором продолжаю думать, потому что недавно тут Жириновский, по-моему, заявил, или - я не говорю, что нужно серьезно относиться ко всем его заявлениям - «Вот, как хорошо развивалось искусство, когда все это запрещали». Ну и что мы и теперь будем, в свободной ситуации не может развиваться искусство? Вот свободная ситуация с юмором, и что, как у нас развитие юмора. Можно ли слушать все то, что говорят сатирики.

Михаил Мишин:
Я вам хочу сказать,  что касается этого жанра,  тут некий резон есть - из-под запрета он дороже, это естественно. Ну понятно - потому что одно дело ты чуть-чуть намекнешь, власть у нас такая - мы-то с вами все понимаем, сказать не можем, но мы понимаем, что она какая-то все-таки - и мы друг другу благодарны за эту правду несказанную - мы по глазам друг друга читаем. Или человек  говорит - можно выйти на угол: президент дурак, или премьер идиот, депутатов разогнать -  понимаешь? И ничего за это не будет, все это могут сказать.

Фёкла Толстая:
Но не смешно при этом.

Михаил Мишин:
Не смешно. Поэтому, чем больше разрешается, тем больше требуется художественности, чтобы вас привлечь, понимаешь?

Фёкла Толстая:
То есть качество должно быть лучше - где же оно?

Михаил Мишин:
А вот очень хороший вопрос - с этим сложнее, когда надо, на чем держат это - уже самой темой, же запретностью, уже намеком не пройдешь  - значит, надо то же самое, что все - вышел за угол и крикнул - но это надо сделать так художественно, чтобы привлечь твое внимание, с этим справляются люди.

Фёкла Толстая:
Хорошо, а почему эти писатели-сатирики.

Михаил Мишин:
Извини, перебью - по поводу запрета: я говорил, была политическая цензура - но была еще и художественная как бы, просто оголело и глупо и халтуры и пошлости все-таки не было - была, конечно, но не в таком. У нас наступило чудесное время, когда пошлость, как бы это сказать.

Фёкла Толстая:
Да прям говорите.

Михаил Мишин:
Как бы это сказать - пошлость побеждена халтурой.

Фёкла Толстая:
Хорошая формула.

Михаил Мишин:
Ну вот она есть. Когда без берегов, в смысле качества, уровня - ну есть же вещи, которые просто стыдно произносить - ну не стыдно оказывается.

Фёкла Толстая:
Я просто спрашиваю, почему все те люди, которые профессионально занимались, писатели-сатирики - опять мы к этому - почему сейчас абсолютно отошли от этого.

Михаил Мишин:
От чего?

Фёкла Толстая:
Вы же не занимаетесь, вы же не пишете, вы же не выступаете - вы ушли в театр, вы занимаетесь.

Михаил Мишин:
Фёкла, подождите, я очень не люблю, когда вы - вы, радиоведущие, чем вы занимаетесь, а чего вы не говорите вести с полей, где это, а чем вы сейчас занимаетесь - ну Фёкла. Каждый раз своя биография. Я говорю вам общие вещи, пытаюсь  вам рассказать - нет художественной, потому что  - у нас нельзя вводить художественную цензуру, к сожалению, потому что она тут же станет идеологической, ну тут же, сразу - уже она и сейчас-то есть.

Фёкла Толстая:
Она сейчас есть, чего вводить-то нельзя.

Михаил Мишин:
Но она как бы неясна.

Фёкла Толстая:
Смотрите не оскорбите чувства верующих сейчас.

Михаил Мишин:
  Я все время пытаюсь, хоть кто-нибудь бы мне ответил. У нас же все равны в этом смысле, все-все верования - и в то же время и отсутствие верования. Почему никто не говорит, что  оскорбляются мои чувства неверующего, я хочу понять.

Фёкла Толстая:
Потому что у неверующего нет чувств - вера, это и есть чувство, а не вера - нет чувства.

Михаил Мишин:
Как это, что это за глупость такая?

Фёкла Толстая:
Это у вас религия атеизм называется?

Михаил Мишин: Нет, я сейчас не о себе говорю, я в принципе - я вообще агностик, если уж так, если хотите, я не знаю, это доказать невозможно, и опровергнуть невозможно - я с величайшим уважением отношусь к любой вере и считаю, что она действительно,  вера - это величайшее достижение человечества, потому что упорядочивает жизнь и облегчает ее. Но это не значит, что я ей следую - но я говорю о другом: что это за разговор об оскорблении - ну оскорбляют - не ходи, ну запрети своей пастве ходить, что это такое  - пришел в какую-то, Сказал - а это мне не нравится, а это что похоже на крест, или на звезду, а это на Давидову звезду, и что это такое - ассоциации же неуправляемая вещь, как говорили когда-то - ну и  все надо запретить.  Поэтому этому попустительствовать, мне кажется неправильно.

Фёкла Толстая:
Я очень вас поддерживаю, на самом деле, и самое главное, мне кажется, что мы какими-то.

Михаил Мишин:
Я хочу договорить - я не говорю, что вы находитесь в родстве с неким весьма даровитым писателем - я думаю, что Льва Николаевича нужно запретить просто половину, ну просто его закрыть надо, с его отношением к церкви - ну как.

Фёкла Толстая:
Смотрите, а то подхватят трудящиеся вашу инициативу.

Михаил Мишин:
А я не сомневаюсь - они и без меня подхватят,  я ничем не рискую - поэтому это надо  закрывать. Ну не будем говорить - уже все сказали, чтобы не повторять - Булгакова, и так далее - ну что это - «С белым венчиком из роз впереди Иисус Христос»  у Блока - может, это закрыть надо, может, это оскорбляет чьи-то чувства - и так далее. Ну, глупость, она глупость и есть, как говорилось в одной монгольской триаде - назови мне три бездонных - знаешь?

Фёкла Толстая:
Нет.

Михаил Мишин:
  Назови мне три бездонных, и ответил старец сыну: «небо синее бездонно, море синее бездонно, и бездонна также глупость». Это погружаемся, а дна нет.

Фёкла Толстая:
Я хотела еще спросить вас вот о чем - вы говорили о такой вершине театральной, как Георгий Александрович Товстоногов в Ленинграде, в то время, как вы уже бросили свою работу электро - было чего?

Михаил Мишин:
Я не помню.

Фёкла Толстая:
И стали заниматься текстами, стали заниматься литературой, стали заниматься сатирой. Мне кажется, как я с сегодняшнего дня смотрю, что, конечно, такой же вершины среди какого-то очень достаточно высокого уровня, но, тем не менее, был Аркадий Райкин, на сатирическим и юмористическом фоне, и именно в Ленинграде. Вы, сначала, наверное, ходили и слушали, потом работали с Райкиным - что такое был Райкин тогда?

Михаил Мишин:
Он был не в Ленинграде, он был в Советском союзе, потому что Аркадий Исаакович Райкин был, как сказал один писатель, явление чрезвычайное. Я со многими общался за свою жизнь актерами, замечательными, талантливыми, выдающегося таланта, но о нем, если так, я думаю, что могу - я не люблю это слово, потому что гениальны сейчас все, среди гениев найти нормального артиста просто невозможно - но это был гениальный артист, он был гений. Это невозможно оценить сегодня, потому что кинопленка дает представление очень слабое, театральные записи практически не сохранены, и время другое - он был гений времени к тому же своего. Актерское дарование было невероятное, что бы он ни делал, я понимал - это все равно вершина айсберга, там еще может быть гораздо мощнее, больше и сильнее. Я помню,  что мы уже начали работать на спектакле, я пришел на репетицию какую-то, и он чего-то там стал своим актерам.

Фёкла Толстая:
Вы написали для него спектакль.

Михаил Мишин:
Ну да, там был спектакль «Его величество театр», где я был сначала единственным актером, потом меня осталась половина - ну неважно, все равно считался это мой спектакль - и он стал показывать - ругался чего-то на своих, что тоже было с его стороны несправедливо, потому что он, видимо, считал, что они одарены так же, как он, никак не мог понять, что это не так совсем - но он стал показывать, как они играют в реальности, и как надо это делать - вот я средней смешливости - я думал, я умру, потому что это было что-то невероятное просто. Он был - вопрос-то был в чем, я увлекся.

Фёкла Толстая:
Вопрос был о Райкине.

Михаил Мишин:
Что ты спросила о Райкине?

Фёкла Толстая:
Да мне все интересно о Райкине!

Михаил Мишин:
Он был выдающийся - это был театр, где за 40 лет почти его существования не было ни одного пустого стула - вообще, никогда. Это был театр Райкина - он и был театр. Вокруг него были актеры. Делался спектакль, один - бродвейский принцип, которого тогда еще у нас не знали -  он год существовал, потом он его навсегда снимал, и игрался новый спектакль. И так он существовал десятилетия, до того момента, пока театр не перебрался в Москву, получил помещение, и тогда уже стал репертуарным.

Фёкла Толстая:
То, что сейчас театр Сатирикон Константина Райкина.

Михаил Мишин:
То, чем теперь является Сатирикон. Но начиналось это со спектакля Райкина, «Его величество театр», который я делал, потом - это был предпоследний спектакль его прижизненный, это был последний всплеск его энергии, он еще выскакивал, выплескивал свои - и это было счастье и для зрителей, и для него, потому что он был вообще - как-то он мне сказал, за кулисами мы стоим, он плохо себя чувствует, капли какие-то. Я говорю - Аркадий Исаакович, ну как пойдете играть? Он говорит - я выхожу на сцену, я становлюсь на 30 лет моложе - и на моих глазах человек вышел на сцену, и стал на 30 лет моложе, просто это я видел, понимаешь? Да, и стал московским, он получил здание на Марьиной роще, сначала кинотеатр, Сейчас они там расстроились, и еще здание - публика, кстати, страшно местная негодовала, зачем у нас отнимают кинотеатр, им построили другой кинотеатр рядом - и понадобился репертуар, уже невозможно было театру существовать с одним спектаклем. Пришел в театр Костя с молодыми актерами, и я - так сложилось, я был автором спектакля для молодой части театра, назывался он «Лица» - это был первый спектакль райкинского театра, где Аркадий Исаакович не участвовал.  Для него это была дикая трагедия, он страшно это переживал и  все время порывался туда войти, но я и Костя, и Валерий Фокин, который поставил спектакль, мягко и деликатно, лживо объясняли ему, что, если он войдет, он разрушит - что было правдой чистой - весь спектакль.

Фёкла Толстая:
Потому что он всех переиграет.

Михаил Мишин:
Естественно, потому что везде, где он появлялся - и был второй спектакль. А что касается того, где он появлялся - у меня в биографии тоже смешная история есть - если она смешная: когда я пришел к нему, он влюблялся в автора в каждого, и был период, когда он влюбился в меня, и лучше меня - ну Шекспир, может быть, а так, в основном, я. Мы стали работать на спектакле, а у меня в то время то ли книжка вышла, то ли что - не помню, в общем, я выступал с вечерами своими, и я ему сказал - Аркадий Исаакович, может, вы - и он сказал: да, я приду к тебе на вечер, выступлю. И У меня есть афиша, предмет гордости - а больше и стыда, потому что я там красным, а Аркадий Райкин - синим среди актеров, ты можешь себе представить? Я сейчас смотрю, и у меня волосы, седеют просто. И он приехал, и прочитал монологи из готовящегося спектакля. Назавтра меня спрашивали - а ты там тоже был, на вечере, Райкин там выступал? - понимаешь? Поэтому, где он появлялся, рядом делать было нечего. Это был выдающийся могущественный актерский организм.

Фёкла Толстая:
Мне кажется, если думать о том, как юмор на эстраде развивался, я думаю, Райкин просто сам, своей личностью изменил уровень всего этого жанра.

Михаил Мишин:
Он менял - чтобы с этим закончить, потому что это отдельная большая тема - ну как тебе сказать: например, мне казалось, что я писал - я специально, на самом деле, ничего не писал ему, для него - было много написано, и он это брал - чуть-чуть что-то, что-то, 2-3 вещи было написано специально, но в принципе он читал то, что было предложено - и я ему говорю: Аркадий Исаакович, мне кажется, вы не так, мысль уходит - в разгар любви имел.

Фёкла Толстая:
Позволял себе.

Михаил Мишин:
Позволял себе. А он так - ну куда же она выйдет, мысль - я же здесь. И это было чистая правда, потому что его, я уже сказал. Могущество актерское, его этическая составляющая, что он выходил - на самом деле, была важнее. Я был прав по существу, но его правота была важнее, потому что он был мощнее и ярче, он нес, что считал нужным. Ну и на этой ноте о нем хватит - или надо уже только о нем.

Фёкла Толстая: Вы знаете, я хотела спросить вас, поскольку  у нас отцы и дети, мы говорили о ваших родителях - кстати, я хотела спросить у вас, еще остались вопросы и о детях хотела спросить, но остался вопрос про вашего отца - я знаю, что вы ему показывали свои первые литературные опыты. и насколько это было страшно - отдавать отцу, профессиональному журналисту, то, что вы написали. как он вам помогал, давал ли он вам советы, учил ли вас писать?

Михаил Мишин:
Это было все не совсем так и совсем не так, учась уже на 3 курсе института, чего-то я стал пописывать для себя или для института мелочи абсолютные. ему попалось как-то на глаза, и он почему-то сказал - тебе надо  пробовать, ты должен писать - не знаю почему. Поскольку в этот момент все, что говорилось родителями, принимал наоборот - ничего мне не надо, ничего не собираюсь, какая глупость.

Фёкла Толстая:
А ему просто понравилось, это ему, наверное, было важно, потому что он человек, писавший всю жизнь, вот сын готов продолжать.

Михаил Мишин:
Не то что продолжать  - это неправильное слово, совсем ничего не продолжал, я писал совсем другое. Тем не менее, сказал-то я сказал,  но что-то я там начал пописывать. И вдруг рассказик - что-то, связанное с КВН тогдашним - что-то я написал, короче говоря, и вдруг это перепечатывает куча газет. А в каждых газетах в Советском союзе, уважающих себя мало-мальски,  обязательно был уголок юмора, или сатиры, или называлось это Веселые колонки, или как-нибудь еще.

Фёкла Толстая:
Значит, вы это послали в газету?

Михаил Мишин:
Я уже плохо помню - он за моей спиной послал, или я - короче, как-то это вдруг вот такое. Я стал чего-то пописывать, и стал печататься. И печататься я стал, а потом  набралось какое-то количество текстов, причем - да, и про меня чего-то прознали, и стали обращаться эстрадные актеры, и даже известные эстрадные актеры потихонечку, хотя, по-моему, еще учился, а может, уже закончил институт только-только - и набралась какая-то стопочка рассказиков, которые отец за моей спиной взял и показал замечательному - может, слышали, может, не слышали - замечательному редактору Самиздата Борису Григорьевичу Друяну - он человек знаменитый был, люди постарше - а кто помоложе и поумнее, а в студии других я не вижу - был такой знаменитый двухтомник «после долгого молчания» Ахматовой, черный - может быть, ты помнишь. Так он был редактором этого чудесного двухтомника, пробивал его, и все. И он с отцом - они дружили, и отец принес мое чего-то такое, не сказав, кто автор - ну некий, посмотри. Ему это очень понравилось - когда тому понравилось, отец сказал, кто автор. Тут же тот с ним рассорился нечеловеческим образом, сказал, что это - правда, через 2 часа остыл, понял.

Фёкла Толстая:
А что рассорился - что ты мне подсовываешь по блату?

Михаил Мишин:
Нет, наоборот - что обманул. А потом сообразил - наоборот, если бы он как раз - короче говоря, через 2-3 года вышла моя первая книга в Лениздате - по тем временам это была гигантская скорость, потому что книги лежали годами - вот и все. Да, так что сыграл, конечно, роль , безусловно, поддерживал, болел, и поначалу я прислушивался, потом перестал прислушиваться, но сыграл роль, конечно, как-то поддерживал, да.

Фёкла Толстая:
Теперь я хочу спросить о ваших детях, и вопрос я сформулирую так: когда вы стали отцом, были ли какие-то вещи, которые вы про своих родителей поняли и переоценили, подумав о том - ну вот сейчас я гораздо лучше их понимаю.

Михаил Мишин:
Не думаю, я даже не могу сейчас сказать правду, потому что я ее не знаю. О себе вообще очень сложно говорить, если четно - и не хочешь, а соврешь – ну, не знаю. Нет, у меня, когда сын родился - во-первых, у меня уже были амбиции по его поводу, я хотел, чтобы он был таким, сяким, пятым-десятым, все такое прочее. Когда я стал старше - чуть не сказал умнее, потом осекся - может, не умнее, но другим - когда родилась дочь, уже другое было к ней отношение, моих амбиций нет, кроме того, что ей нравилось  то, что она делает, грубо говоря, здоровье, и чтобы она получала удовольствие от того, что она делает - что бы она ни делала, понимаешь? Если она завтра захочет сидеть на твоем месте, но ей должно это нравиться. Или она пойдет.

Фёкла Толстая:
То есть такая крайность.

Михаил Мишин:
Это предел уже, дальше дно. Или она захочет что-то делать совершенно другое - стричь газоны; если ей будет нравиться - поверь, мы давно знакомы - если ей нравится, я буду только поддерживать в ее начинаниях. Это важно понять в одну какую-то точку жизни - вот ребенок твой, и как бы это твое продолжение - это я, и он должен быть как я.

Фёкла Толстая:
И не совершать тех ошибок, которые я сделал.

Михаил Мишин:
То есть он должен - в моем понимании должно быть ему хорошо. И как только ты понимаешь, тебе удается понять, что это совершенно другой человек - просто другой. Он с тобой связан, конечно, но это другой человек - и когда ты это понимаешь, и даешь ему жить, как он хочет - это, наверное, правильное дело - мне так сейчас кажется.

Фёкла Толстая:
Как вы переживали тот период, как вы сами про себя сказали, что есть период приятия, а есть период полного отрицания, когда дети начинают все, что  говорят родители, воспринимать просто.

Михаил Мишин:
Ну а как, конечно, бесишься - ты же лучше знаешь!  Ты же знаешь, что ты лучше знаешь, а она тебе говорит - выйди из моей комнаты! Тебе говорит твой ребенок - ты его родил, ты его воспитал, на руках носил, и вообще! Как это - выйди из комнаты. И выходишь, выходишь из комнаты, потому что она хочет, чтобы ты вышел из комнаты - с этим примириться невозможно. Это проходит через какое-то время - ну такой период, период подросткового хамства все проходят, но важно, чтобы он не затянулся.

Фёкла Толстая:
Вот что с этим делать?

Михаил Мишин:
Ничего не сделаешь - я-то считаю, что вообще 97% это генетика, раскручивается какая-то пружина - да, можно научить каким-то навыкам, вошел - поздоровайся, на пол не плюй, по возможности, на радиостанцию Серебряный дождь ходи, если зовут - если, конечно, позовут - этому научить можно. А характер - это все, мне кажется, большая генетическая.

Фёкла Толстая:
Просто мне еще интересно, ведь с одной стороны, кажется, что ничего не меняется вообще в истории человечества - одно поколение сменяет другое; с другой стороны, понятно, что люди очень разные, и в одном поколении такие приняты стандарты, в другом другие, и сейчас я меньше всего хочу начать брюзжат, что раньше было лучше.

Михаил Мишин:
Да брюзжи, да лучше! Да лучше в сто раз, ну что они бегают с гаджетами - а мы хорошие были, классные, читали книжки - ну, что ты хочешь сказать?

Фёкла Толстая:
Ну, вопрос того, что, может, я строгих нравов -  нельзя сказать, что меня строго воспитывали, но как сейчас воспитывать мало, кто понимает.

Михаил Мишин:
Люби, и все. Люби! Автоматически все будет.

Фёкла Толстая:
Понятно, но все равно, когда ты любишь, тебе надо понимать - так или сяк, сильнее, слабее, закручивать - не закручивать.

Михаил Мишин:
Вы меня пригласили сюда как кого - как.

Фёкла Толстая:
Как отца и сына, раз «Отцы и дети».

Михаил Мишин:
О своем представлении я сказал: графинюшка, не волнуйтесь: любите ребенка, и конечно, от вас все возьмет, что может взять, потому что  генетика, потому что вы такая, и он будет во многом такой. Не мешайте только жить ему по-своему, вот и все. И любите.

Фёкла Толстая:
Такой вопрос мы задаем всегда нашим гостям - наверное, вы отчасти на него ответили, но все же - когда было труднее расти, может быть не воспитывать, а расти - в советское время, когда вы вспоминаете, когда вы еще слушали сводки о состоянии товарища Сталина, или в нынешнее время?

Михаил Мишин:
Фёкла, расти - это  невозможно сравнивать - надо вырасти в то время, потом снова родиться, и вырасти в это время - это только изнутри возможно. Как я могу сравнивать? Когда легче расти - одинаково расти всегда. От того, что не было гаджетов - ну люди росли, вырастали, один становился Микеланджело, а второй не становился. И сегодня то же самое - ну разные ни все!

Фёкла Толстая:
Вопрос в том, что мы имеем какое-то представление о том, что такое  хорошо, что такое плохо. И это представление просто разными способами каждому следующему поколению транслируется - в моем детстве с какими-то пионерскими лозунгами - я не говорю, что я на них выросла, скорее, что дома считалось правильно или неправильно.

Михаил Мишин:
Чего плохого было в пионерских лозунгах, на самом деле? Ничего не было плохого. Ходили строем, я сам был пионером, меня вызывали на линейки, подъемы флага, я гордился, что я поднимал флаг -и что плохого? Разогнали пионеров, и что теперь они делают?

Фёкла Толстая:
  Сейчас самое время мне спросить - и как нам теперь воспитывать патриотизм, Михаил Анатольевич?

Михаил Мишин:
Если кто-нибудь еще сформулировал, у каждого же свое представление. В моем представлении, это когда хочешь, чтобы дома было лучше, а не за счет других. Мой дом хороший, но я же не говорю, что другие хуже моего дома,  понимаешь? Вот это патриотизм. Когда в доме грязно не должно быть, в доме дороги должны быть нормальные, в доме - грубо говоря, за пределами кухни должно быть тоже чисто. Вот это патриотизм. А рассказывать, что вокруг все придурки, идут неправильно, и на нас окрысились, потому что мы такие хорошие - это сомнительная наука.

Фёкла Толстая:
Скажите, чем вас радует ваша дочь, чем удивляет ваша дочь?

Михаил Мишин:
Удивляет - понимаешь, это все время - я изумлен вообще, что она такая большая, взрослый человек.

Фёкла Толстая:
Сколько ей?

Михаил Мишин:
20 лет, слушай. Я смотрю - это что, это моя дочь? Взрослая женщина молодая, делает дела - она пытается стать актрисой - что из этого получится, не знаю.

Фёкла Толстая:
Вы как-то ей помогаете в этом, она спрашивает вашего совета - особенно если вы сейчас разговаривали о том, что ваш отец помогал.

Михаил Мишин:
Я  помогаю поддержкой моральной, материальной.

Фёкла Толстая:
Морально - это как?

Михаил Мишин:
Морально - я стараюсь объяснить ей - как вам сказать: что ее неудачи не есть неудачи, а есть опыт, и у нее все получится, а если не будет получаться, она решит делать что-то другое, я ее поддержу в этом,  и у  нее получится там. другого я сделать не могу, понимаешь?

Фёкла Толстая:
И она это слышит?

Михаил Мишин:
  Надеюсь.

Фёкла Толстая: А вам кажется, сейчас хорошее время для того, чтобы становиться актрисой - это вопрос уже к состоянию театра. Или кино.

Михаил Мишин:
Если говорить о нас здесь, в России - мне трудно судить, мне кажется, что было большая упорядоченность и больше важности этой профессии в наше врем - актер, писатель - это все звучало. Сейчас это - я не  знаю, я  сейчас боюсь скатиться на эту песню отцы и дети, в наше время было лучше, безусловно. И школы были другие,  и учили лучше. И - ну мне так кажется, но я позволю себе оставаться больше  в том времени, потому что мне кажется - по компонентам мастерства - мастерство было выше. Я смотрю фильмы сегодняшние - я вижу небрежный плохой грим, я вижу плохие костюмы, неаккуратные и неточные, понимаешь? В компонентах. И про актерскую игру то же самое - но талантливых людей не меньше никогда, они есть, они, может быть, будут воплощаться, иначе они по-другому будут выстраивать путь к своему признанию, мастерству - но талантливые же люди есть. Атмосфера, мне кажется, благоприятствовала больше, как ни странно - может быть, ошибаюсь.

Фёкла Толстая: Мне хочется посвятить последние 5 минут разговору уже не о детях и о родителях, а непосредственно о том, чем Михаил сейчас занимается. Я, конечно, просто задам вопрос, что вы сейчас делаете, но я знаю, что последнее время вы довольно много занимаетесь переводами пьес, и они идут, многие, с огромным успехом на московских и не только сценах - можно вспомнить «№13», который идет во МХАТе уже довольно много, блестящий спектакль, или в театре Сатиры идут ваши - и так далее. Но мне кажется, если речь идет о юморе, как это все переводить? Пытаться себе представить - я ставлю себя на место в обратную сторону - вот переведи какую-нибудь  шутку с русского языка на английский -  это ужас»! как вы это делаете с английского на русский, или с испанского  - вы с нескольких языков переводите.

Михаил Мишин:
Мне всегда нравилось это дело  - еще не помышляя о профессиональном применении каком-то - у меня же не т профессионального филологического образования, это все самоучество - и однажды я попросил своего приятеля, просто для себя, он мне привез из Америки несколько брошюрок, пьес, которые там шли, и шли, как он утверждал, с успехом. Я стал переводить одну из них, она мне очень понравилась - это было совсем давно, не помню - 80 какой-то, начало перестройки. И перевел пьеску, она называлась «Эти свободные бабочки», и принес в театр Комиссаржевской в Ленинграде. К моему удивлению, тут же схватили, поставили, и она разлетелась по стране, идет до сих пор. Она и в Москве шла, в двух театрах сразу причем, в Сатириконе и в Пушкинском. И я да - надо сказать, что мне очень помог, надо вспомнить, был замечательный переводчик Алексей Леша Михалев, один из - может, сейчас молодые не помнят, это было время, когда не было видео такого, как сейчас, с переводами, со всеми, в интернете - был подпольный видеорынок, оттуда привозили кассеты.

Фёкла Толстая:
Мы вот это, конечно же, помним.

Михаил Мишин:
Да - и человек показал одного из них, но Леша был главным в этой четверке переводчиков. Но помимо этого, он был блестящий литературный переводчик, переводил Стейнбек, и Кудзе, и еще кого-то - а мы дружили. Я перевел первую свою пьеску, принес к нему; он ее всю испещрил, как принято говорить, карандашными пометками, но сказал, что ему это нравится в целом, дал мне много советов, я очень приободрился и благодарен ему по сей день - к сожалению, он рано ушел. И вот стал переводить дальше. И занимаюсь этим по сей день, мне нравится - уже меньше нравится, потому что чего-то хочу, подустал, но довольно много перевожу. Касательно «13», о котором ты говорила - тоже случайная история: открыл этого автора, оказывается, он был переведен, этот Куни, на 40 языков, и на тот момент, когда я его взялся переводить, было продано - я прочитал статистику - 100 миллионов билетов - понимаешь, было продано. Но как-то мимо нас это почему-то прошло - а я лежал, что ли, в больнице, с какой-то ерундой, и мой товарищ принес мне несколько пьес, и я стал читать, и понимаю - ну совершенно не моей любви история, потому что я люблю, игра ума чтобы была - но так смешно, ну просто сестры сбегали. И стал переводить, и из этого - не так часто получается, все как хочешь, а тут получилось - во МХАТе я хотел, чтобы это поставил Володя Машков, и чтобы Женя Миронов играл, и поначалу все так и сложилось - однажды, и благодарен Табакову, который не побоялся в этих священных - он только пришел в театр - в этих священных стенах поставить абсолютно легкий фарс, будучи готовый к разгрому критиков - но успех был такой.

Фёкла Толстая:
А скажите мне, почему легкие комедии, о которых вы говорите, почему они чаще всего переводные, почему современные авторы не пишут русские?

Михаил Мишин:
Потому что в русском театре их нет.

Фёкла Толстая:
А куда они делись?

Михаил Мишин:
А их и не было никогда, это иллюзии. У нас в России, в русском театре, если так четко вспомнить, вообще известных комедий 5 на одной руке - это Гоголь с его «Ревизор», «Женитьба».

Фёкла Толстая:
Это Чехов, который называется комедией.

Михаил Мишин:
Это Чехов, которого вы почему-то решили называть комедией.

Фёкла Толстая:
Это не я, это он сам решил написать.

Михаил Мишин:
Он сам был человек с юмором - ну хорошо, Чехова будем считать. Еще 4 пьесы великих; Островский, которого тоже можно считать комедия, но это просто гениальное бытописание русской жизни - и все. «Горе от  ума» - ну можно Сухово-Кобылина, если напрячься.

Фёкла Толстая:
До 20 века даже не доехали, если не считать Чехова, умершего в...

Михаил Мишин:
А легкие комедии, которые во всем мире существуют, они востребованы - вам же не только «Война и мир» нужны, ваше сиятельство, нужно и что-нибудь веселое, какие-нибудь осколки, какое-нибудь чехонте, какие-то анекдотцы - ну это жанр легких анекдотов, а у нас его нет, поэтому переводные, поэтому много переводной театральной - так сложилось. У нас с балетом лучше - было, а сейчас не  знаю как.

Фёкла Толстая:
Это замечательный финал нашего разговора. И в следующей серии с писателем Михаилом Мишиным мы, конечно, поговорим о балете, 2 часа о балете. Вы согласны?

Михаил Мишин:
Не то слово. Пойми - я, чем меньше понимаю в предмете, тем больше я говорю. Ваша станция будет жить вечно, пока я говорю.

Фёкла Толстая:
Спасибо большое.

  • Марк
    Марк
    Вот уж не ожидал такой надменности от Мишина. Неприятно удивлён..
    27.09.2016 10:32


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
07:00 - 08:00
Расписание эфира на сегодня