Валентина Талызина о своем военном детстве и актерской карьере

Выпуски программы «Отцы и дети» / 09 января 2017

«Отец с мамой расходились в это время, он уходил к польке. Он влюбился, эта полька имела тоже девочку, он ушел. Вот буквально накануне этого 22 июня. Так что он нас не спасал. Но он пошел 22 июня за мной в детсад, пришел в двенадцать. А так у них были трения с мамой, я это чувствовала, и вообще я маму любила очень, а папку не очень. И он меня тащил из детского сада, а я упиралась и не хотела. Говорила: «Я с тобой не пойду». Это было в двенадцать. Он меня взял, утащил. А в час этот детсад разбомбило. Потому что там были грибочки красные, а немцы бомбили все красное».

IMG_3576.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, драгоценные слушатели радиостанции «Серебряный Дождь». В эфире очередная передача из цикла «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Мы очень рады, что вы на волнах «Серебряного дождя». Я напомню, что в программу «Отцы и дети» мы приглашаем людей, которые нам интересны, дорогих нам людей, расспрашиваем их об их детстве, об их родителях, об их взрослении, потом перекидываем мостик на следующие поколения. И из каждой истории конкретной семьи складывается, как пазл, и история нашей страны, то, как мы все жили и откуда мы все родом.

Михаил Козырев: Откуда мы взялись и куда мы идем.

Фекла Толстая: Мы очень рады представить вам сегодняшнюю нашу гостью – народную артистку России Валентину Илларионовну Талызину. Здравствуйте!

Михаил Козырев: Добрый вечер, Валентина Илларионовна!

Валентина Талызина: Здравствуйте!

Михаил Козырев: Спасибо, что нашли время к нам добраться. Нас сильно впечатлило Ваше описание… Я родом из Екатеринбурга, а Вы выросли в Омске, и, как я понимаю, снег на Вас с самого детства производил серьезное впечатление.

Фекла Толстая: Скажите, чем сибирский снег отличается от московского или подмосковного?

Валентина Талызина: Он хрустит. Сибирский снег хрустит, а московский – нет.

Фекла Толстая: Это так сказано, я даже не могу спросить подробности.

Михаил Козырев: Это афоризм.

Валентина Талызина: Нет, это не афоризм. Когда вы въезжаете туда, за Урал, и спускаетесь по лесенке самолета, идете первые шаги в аэропорту, начинает хрустеть. Потому что температура все время ниже. А здесь то выше, то ниже. Поэтому здесь снег не хрустит.

Михаил Козырев: Это приятное ощущение?

Валентина Талызина: Это Родина. Когда я спускаюсь, и он начинает хрустеть, я говорю: «Вот – Родина!».

Михаил Козырев: Останавливаетесь и говорите: «Послушайте-послушайте!»?

Валентина Талызина: Нет, ничего я никому не говорю, я сама себе говорю.

Фекла Толстая: Что Вы помните из Вашего омского детства? Вы родились там, а потом оказались там еще во время эвакуации, да?

Валентина Талызина: Да.

Фекла Толстая: Какие воспоминания у Вас сохранились?

Валентина Талызина: Очень много. Я написала книгу, там просто воспоминания. Это самая лучшая часть в моей книге – детство.

Фекла Толстая: Очень многие люди творческие, артисты или режиссеры или писатели говорят, что все в их жизни, в их творчестве родом из детства.

Валентина Талызина: Конечно.

Фекла Толстая: Для Вас это тоже так?

Валентина Талызина: Да, думаю, что тоже так.

Михаил Козырев: Вспомните, пожалуйста, первое воспоминание, самое раннее, которое есть, из детства, связанное с Омском.

Валентина Талызина: Пожалуйста. Мы жили на улице Третьяковская, и мама уходила и оставляла меня одну. Мне было – я уже говорила – значит, было два с чем-то, может, три. И мама меня обкладывала подушками, и я сидела в углу кровати. Это был, как я теперь понимаю, какой-то купеческий дом, и была такая квадратная комната. И пустая. А что там: кровать, где мы с мамой спали и стол и стул. Было пусто. Я сидела в одном углу комнаты, а напротив, в другом углу, начинали выходить мыши. Один, второй, третий… Что они делали в углу, я не знаю. И я начинала кричать. Я боялась, что они придут ко мне. Я начала кричать: «Бессовестные мыши, как вам не стыдно! Вы нехорошие! Я вас не боюсь!». В общем, я кричала до хрипоты. Я думаю, мой голос там и созревал.

Михаил Козырев: Что это была за комната? Какие воспоминания у Вас с ней связаны? Это была комната в коммунальной квартире?

Валентина Талызина: Нет, я говорю, это был какой-то купеческий дом. Там была еще маленькая такая прихожая – и уже крыльцо. И еще, помню, я была маленькая, и стол был где-то выше, над моей головой. Мама опять куда-то уходила, а соседи варили пельмени. А я тут крутилась. Был шум, гам, дым, маленькая лампочка. Это не мамины были друзья, я уверена. Это какие-то были соседи. И они варили эти пельмени и всем раскладывали. Они говорили: «Сейчас-сейчас, мы дадим ребенку». Они клали в тарелку горчицу, мазали все пельмени горчицей и давали мне. Я заглатывала этот пельмень и в истошном крике начинала кричать, потому что эта горчица была очень горькая.

Фекла Толстая: Что же они такие изверги?

Валентина Талызина: Ну, веселые люди были.

Михаил Козырев: То есть это была шутка что ли, розыгрыш? Зачем они мазали горчицей?

Валентина Талызина: А я не знаю, ребята. Вы меня спрашиваете: «Что Вы помните?». Вот это я помню. А что это было – не знаю. А еще я помню, опять я была очень маленькая, и меня укусила собака за мизинец. Я начала орать. И с тех пор к собакам отношусь спокойно. Да, там «Жучок, дружок», но моя любовь к кошкам.

Фекла Толстая: Валентина Илларионовна, чем занималась Ваша мама? Насколько жизнь Вашей семьи была трудной, как жизнь очень многих семей того времени?

Валентина Талызина: В 1906 году по реформе Витте со многих городов Украины были направлены – вот у Бунина есть – обозы. Это не эмигранты, не репатрианты, это просто ехали на земли. Вот мои дедушка и бабушка, родители моей мамы, уехали с Полтавской губернии туда. И поселились на голом месте и назвали эту деревню Бугаевкой. Вот мама была последним ребенком, родилась в Бугаевке. Это было примерно 100 км от Омска. Я помню эту хату, помню земляной пол и помню бабушку. Мы приехали с мамой зимой, мама что-то привезла. Бабушку звали Мария, не помню отчества. Бабушка кашляла, лежала. Там был вот этот земляной пол, чем-то он был накрыт. А верх был саманный. И потом мы сели и поехали. Лошадь неслась, мама стояла на санках, а там были зеленые огоньки впереди. Я была закутана. Я говорила: «Мама, что это за зеленые огоньки?». Она говорит: «Это машины». Но потом я поняла, что это были не машины, а волки. И мама гнала эту лошадь. А через день бабушки не стало.
IMG_3547.jpg
Михаил Козырев: Зеленые огоньки – это волчьи глаза? Вы потом уже поняли?

Валентина Талызина: Это сельская дорога, там никаких машин не было.

Михаил Козырев: Как Вы были обычно одеты в детстве? У Вас был какой-то любимый полушубок, в который Вас кутали?

Валентина Талызина: Нет, мне сшили пальто. По-моему, какое-то это было сукно зеленое, по-моему, с какой-то одеждой. У меня был воротничок, тоже какой-то меховой и шапка. Мы ведь были эвакуированы. Я помню эвакуацию, я помню, когда мы были в Белоруссии, когда поляки сидели все, прилепившись к радиопродуктору, и слушали речь Гитлера. Это было 22 июня. Вот это я помню. Все поляки сидели, а мы снимали у них комнату. Потом мама прибежала: вся растрепанная, красная. Мама была хорошенькая. Она была счетоводом. Отец был направлен как начальник курса. Он перед этим кончил в Москве какую-то промышленную академию. Мама влетела в эту комнату – она была проходная – и сказала: «Все, я ничего не нашла. Все, мы остаемся». А почему «мы»? Отец исчез. У него перед этим был роман с полькой, потому что у него мать – полька, видимо, какие-то родственные силы. Мама сказала: «Что вам будет, то и мне будет». Тогда эти поляки повернулись к маме и сказали: «Нет, Вы ошибаетесь: нам и Вам будет разное. Бегите еще и постарайтесь уехать. Обязательно. Немедленно. Постарайтесь уехать». Это было где-то в час дня, в пять мама прибежала, схватила какой-то чемоданчик, ключ схватила от кассы, деньги оставила в кассе, и была спасительная полуторка, которая нас лесами вывозила. А уже все бомбили, город, и железнодорожный узел этого города Барановичи был уже разбомблен. Какими-то проселочными дорогами мы выезжали туда, где еще не было… Видимо, пересекали фронт. Нас останавливали офицеры, с матом кричали «Отдайте полуторку!», а все взрослые выставляли нас, детей, и говорили: «У нас дети». Я видела мертвых, которые лежали. Над нами шел самолет, мы скатывались в машину, и один шофер закрыл меня. Потом он мне, когда я стала уже артист кой, меня узнал, написал письмо. Я ему ответила. Окончание истории было такое. Да, и мы сели в Горках, уже на советский поезд, доехали до, кажется, Свердловска, и маму спросили: «Где вы хотите быть?». Она сказала, что «в Сибири, в Омской области, в селе Бугаевка есть моя сестра». И ей этот военный, который был пыльный, седой, усталый, говорит: «Милая, поезжай туда». И мы месяц ехали до Омска.

Фекла Толстая: Вы помните страх, который был тот день? Или Вы все-таки, как маленький ребенок, его не испытывали?

Валентина Талызина: Нет, я не испытывала. Мама отворачивала мое лицо от мертвых, а я еще так думаю: «Надо же, как оно лежит». У меня не было страха. Хотя потом… Отец с мамой расходились в это время, он уходил к польке. Он влюбился, эта полька имела тоже девочку, он ушел. Вот буквально накануне этого 22 июня. Так что он нас не спасал. Но он пошел 22 июня за мной в детсад, пришел в двенадцать. А так у них были трения с мамой, я это чувствовала, и вообще я маму любила очень, а папку не очень. И он меня тащил из детского сада, а я упиралась и не хотела. Говорила: «Я с тобой не пойду». Это было в двенадцать. Он меня взял, утащил. А в час этот детсад разбомбило. Потому что там были грибочки красные, а немцы бомбили все красное. Наверное, понимали, а, может, и не понимали, что это детский сад. И когда мы с мамой сели в Горках, я потом прочла у Эренбурга, что в Барановичи, когда немцы вошли, они вошли, по-моему, на следующий день, а через день на городской площади расстреливали всех детей и жен комиссаров и комсомольцев, которые в 1939 году приехали сюда.

Фекла Толстая: И Ваш отец как раз попадал в эту категорию?

Валентина Талызина: Конечно. Если бы мама осталась… Потом, когда я приехала в Хатынь, у меня текли слезы. И мы поселились в Сибири. Сначала у тети пожили один год, потом переехали в Борисовский зерносовхоз, там я кончила школу.

Михаил Козырев: Какое у Вас самое счастливое воспоминание из этого периода жизни? Во время войны.

Валентина Талызина: Я помню очень хорошо 1945 год и 9 мая. Я это помню. Вот еще одно несчастливое. Я была во втором классе, и нам сделали марлевые юбочки. И мы танцевали возле елки. А марлевые юбочки были полупрозрачные. А мальчишки смеялись и показывали, что мы вроде как не одеты. А счастливое… Во-первых, в шестом классе я в первый раз вышла на сцену. Я играла сестру героя. И когда я сказала: «Ну, посмотри, какая у Паши новая курточка! Мама ему сшила из старого пальто!». И зал «грохнул». И вот тут что-то со мной было. Меня спрашивают: «Когда Вы стали артисткой?» или «Когда Вы почувствовали себя артисткой?». Вот, наверное, этот момент. Поэтому я и сейчас говорю, что я когда-то была комедийной артисткой.

Михаил Козырев: Вы говорите, Вы помните хорошо 9 мая.

Валентина Талызина: 9 мая… Там, в Сибири, то ли от того, что там чуть ли не американцы строили наш совхоз, он был западного типа, и там основную дорогу называли профиль. Вообще там были такие слова – здесь их нет. Я, бывает, здесь их ляпну, потом быстро «запихиваю» это слово обратно, чтобы свое сибирское спрятать. Так вот все вышли на этот профиль и шли. Я помню, мы, дети, говорили: «Поздравляем вас!». И нам отвечали. А потом был какой-то митинг уже в клубе. Весь народ вышел.

Фекла Толстая: О чем больше всего мечталось во время войны? Иногда эти мечтания – кусочек сахара или что-то…

Валентина Талызина: Нет, у меня как-то с едой было… Еда была настолько скудная. Я помню, лежала с температурой, мама мне поставила стакан воды, налила в блюдечко варенье (по-моему, оно было черносмородиновое) и ушла на целый день. А я лежала с температурой. То ли лекарств не было, то ли… Поэтому с едой как-то я не помню. Вот для меня счастье-радость было кино. Тогда были американские трофейные фильмы: Мне декабрь кажется маем, На снегу я вижу цветы, Отчего так в мае Сердце замирает – Знаю я и знаешь ты. «Серенада солнечной долины». Мое первое кино и самое любимое. Мы ходили, конечно, по несколько раз и смотрели на это. Потом мы смотрели картину, я помню, где Дружников и Шмага – «Без вины виноватые». Вот кино было. Кино и радио. Больше в совхозе ничего не было. И библиотека.

Фекла Толстая: Где в совхозе показывали кино? Что это было за пространство?

Валентина Талызина: Просто клуб.

Фекла Толстая: Деревянный, но с печкой?

Валентина Талызина: Нет, саманный. Там все дома были саманные. У нас там нет лесов. Лесостепь в Омской области, никаких елей не было. Это Сибирь Западная.

Фекла Толстая: Я еще хочу спросить про радио, которое вы упомянули. Помните ли Вы какие-нибудь конкретные программы? Или в основном новости?

Валентина Талызина: Конечно. Нет, новости я не слушала, они мне были не интересны в отличие от сегодняшнего дня. Я помню, как все время одну сказку читала Бабанова. Это была сказка про птицу-лебедь. И она говорила: «Красивая я, га-га-га...». Потом я узнала, что это была Бабанова.

Михаил Козырев: Я хотел узнать у Вас происхождение Вашей фамилии.

Валентина Талызина: С удовольствием! Однажды зрители у меня спросили: «Какой Вы национальности?». Я без паузы сказала: «Чисто русская». Потом я начала раскапывать свою фамилию. Кто-то мне помог. Значит, в XVI веке, когда Иван Грозный присоединил Казань, там был, видимо, молодой человек - Мирза Кучюк Тагалдызин. Парень был шустрый, принял православие и стал Яковом Талызиным. И мой дядя, то есть брат двоюродный моего отца, был Яковом. Я поняла, что это имя – Яков – шло так вот все время. Когда я выступала в Казани на мусульманском кинофестивале, я сказала: «Я не отказываюсь». Вообще не понимаю, почему меня пригласили на IX Фестиваль: могли бы пригласить и раньше. И рассказываю эту историю. Значит, там – татары. Потом мой дед женился на панне Галицкой. Тут уж я все узнала. Она была дочерью пана Галицкого, которого сослали в Семипалатинск во время восстания Костюшко. Не убили, а сослали. Значит, татары, поляки и украинцы. Но русские, наверное, где-то были тоже. А я русская, чисто русская.
IMG_3564.jpg
Фекла Толстая: Вот это польское влияние или, не знаю, осталось ли что-то от татарского, сохранилось в семье хоть в чем-то? В каких-то блюдах от бабушки польских?

Валентина Талызина: Ни в чем никак. Я очень внимательно вглядывалась в те прошлые века и задавала вопрос: «Как же ты выдержала эту жизнь в первопрестольной?». А потом подумала: «Нет, наверное, тот поляк, который из восстания Костюшко вышел живым, был, наверное, тот еще товарищ». Ну и татары тоже люди стойкие. Украинцы мягкие, сентиментальные, добрые, ласковые. Климат такой. У меня вообще теория, что люди рождаются с характерами по климату. Когда я приехала в Полтавскую губернию, я заплакала: такой мягкий потрясающий разливающийся воздух был. Я не заплакала, у меня так навернулись слезы, я подумала: «Боже мой, дедушка и бабушка, зачем вы поехали в эту суровую Сибирь?».

Фекла Толстая: Голодно, наверное, было?

Валентина Талызина: Нет, просто дали много земли сразу. А земля в Сибири черная, потрясающая, все рождалось. Я помню и картошку, и что мы там ни сажали.

Фекла Толстая: Валентина Илларионовна, до того, как поступить в ГИТИС, Вы все-таки учились в техникуме.

Валентина Талызина: Нет, не в техникуме, не надо нас принижать. Вообще сказать в совхозе, что я еду в театральный институт, это как сказать, что я еду на Луну. И я сказала, что я еду в педагогический институт, на историка. Я очень любила историю, я читала очень много книг. Я любила историю, читала и поехала поступать на исторический факультет. И я сдала. Но моя подруга, соклассница Таня Чирко, сказала: «Ты не прошла». Я не пошла проверять, была наивная. «…И я не прошла». Ей просто было обидно. И мы поехали в Сельхоз институт на экономический факультет. Я там стала учиться. Проучилась два года, поняла, что деньги, товар – это очень не мое, сугубо не мое. И без документов, с одной справкой, что я студентка 3 курса Сельхоз института Омска я поехала в Москву. Ко мне подошла на смотре студенческой молодежи Елена Васильевна Зайцева, очень красивая женщина, и сказала: «Девочка, Вам надо быть профессиональной актрисой». Я ей сразу сказала: «Я хочу учиться». Она сказала: «Мы сделаем это. Мы попросим режиссера, Анатолия Цыганкова, чтобы он с Вами поработал, и Вы поедете в Омск». Он, действительно, со мной поехал в Омск, поработал. Я сама выбрала репертуар – ужасающий, просто хуже некуда, нечитаемый. Но там были стихи Пушкина. И я приехала в институт, двинулась к такой грудастой латышке – ее звали Догмара – она говорит: «Отойдите, не мешайте работать. Есть у Вас аттестат, нет аттестата – мне это не интересно». И сидела старушка с голубыми глазами, такими реденькими волосиками и говорит: «Сейчас поедет директор, ты возьми его за руку и скажи». Он, действительно, прошел – светлая память, Матвей Алексеевич Горбунов – схватила буквально, а, может быть, фигурально, и сказала: «Послушайте, я хочу быть артисткой». «А что Вас тянет в мир искусств?», - сказал он. Я сказала: «Вот, тянет». Он сказал: «Приходите послезавтра в эту аудиторию». Я пришла и опять двинулась к дверям, Догмара опять сказала: «Отойдите, не мешайте», а Матвей Алексеевич говорит: «Нет-нет, пусти ее». И я впервые переступила порог пятнадцатой аудитории. И потом я прочла, меня посадили к столу, сказали: «Кто Вы? Откуда Вы? Почему у Вас нет аттестата? Мы Вас берем».

Фекла Толстая: Вы упомянули эту прекрасную красивую женщину, Елену Зайцеву, которая Вам сказала, что Вам надо быть актрисой. Много ли в Вашей жизни было людей или много ли Господь посылал Вам людей, которые как-то незаметно помогали стать тем, кем Вы стали?

Валентина Талызина: Да! Много.

Фекла Толстая: Кто эти люди были? Я знаю, что у Вас учительница была, с которой Вы проводили много времени даже вне школьных стен.

Валентина Талызина: Да, это Галина Петровна Рождественская, родная тетя Геннадия Николаевича Рождественского, Народного артиста СССР. Галина Петровна, которая его воспитала. Когда я приехала в Москву, когда поняла, что меня зачислили… Вообще даже не очень понимала, куда я приехала. Я, наверное, со стороны была смешная. И я это все впитывала. Поэтому мы с Виктюком безумно подружились: он таскал меня на все, мы каждый день куда-то ходили, смотрели-смотрели. Я еще хочу сказать, что я много читала там, в Борисовском. Вот это было основное, что меня сделало. Я прочла всего Чехова, я прочла всех классиков. Я даже глаза потеряла: я вот с вами в очках, потому что я близорукая. Я там читала, закрывшись одеялом и подняв туда лампочку. А мама спала.

Михаил Козырев: Я хотел задать вопрос про непростые взаимоотношения с Вашим отцом.

Валентина Талызина: Нет, он ушел, а потом… Дело в том, что у нас было потрясающее НКВД, мама долго-долго искала, списывалась со всеми родственниками, а потом вдруг ей посоветовали: та полька, к которой он ушел, была женой белого польского офицера. Мама долго искала, а потом сказала: «Он с женой белого польского офицера». Зовут Зося. И через три дня – адрес папы, адрес Зоси. И мама поехала получать алименты. Вот так – через три дня. Он мне написал письмо, что «Мы с Зосей тебя приглашаем». Я написала потрясающее письмо. Вообще у меня был такой случай, когда я написала сочинение о Грибоедове, о «Горе от ума», и учительница литературы, Александра Осиповна Бещенюк, говорит: «А сейчас я вам прочту сочинение Вали Талызиной. Правда, она получила «двойку», но сочинение я вам прочту». И начала читать сочинение. Я взяла голову в руки и начала рыдать. А она читала, как лучшее сочинение. Так как я много читала, я, наверное, писала хорошо. Я написала такое письмо, отповедь такую. И пошли алименты. Мама что-то привезла из Белоруссии, какие-то туфли, кофту. Это была такая радость. Он писал мне. Нет, он не писал. А потом я написала ему письмо, что я поступила в ГИТИС. И однажды прихожу в общежитие, мне говорят: «Твой отец там сидит». Я вбежала в комнату и без всяких слов бросилась ему на шею. Он мой папа. И все ему простила. Мама не простила, а я все простила. Папа был очень красивый. Очень. Баб у него было много.

Фекла Толстая: Как Ваша мама отнеслась к тому, что Вы поехали и стали артисткой? Ее это не пугало? Вся эта жизнь столичная.

Валентина Талызина: Нет. Когда я садилась в кабину к шоферу (грузовик вез до Омска, там садилась на железную дорогу и – в Москву), повернулась и сказала: «Тебе хочется, чтобы я прошла?». Она сказала: «Да». И я сама себе сказала: «Значит, я пройду».

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, как выстраивались Ваши отношения актрисы и режиссера с Эльдаром Рязановым?

Валентина Талызина: Ой, товарищи. Это тоже я описала в книге, везде и всем рассказываю. Ну, был сценарий.

Фекла Толстая: «Иронии судьбы»?

Валентина Талызина: Нет, «Зигзаг удачи». Я уже снялась в четырех фильмах. И когда я прочла сценарий, я поняла, что это что-то очень хорошее и новое. И потом – у Рязанова сняться! А читала я в Ташкенте. Там я снималась в фильме «Ташкент – город хлебный». Или озвучивала уже. И пришла на пробы. Но я еще тогда не знала, почему он, так сказать, выбрал меня. Он сделал одну кинопробу, потом ему показалось, что у меня недостаточно комедийности, сделала вторую кинопробу и утвердил. Но, оказывается, он хотел снимать Алису Бруновну, а Алиса Бруновна заявила, что она ждет Варю. И ему пришлось быстро брать какую-то Талызину. Когда я пришла на площадку, первая эта сцена – когда приходит Евстигнеев свататься – я трепетала, потому что была здесь Сазонова, потому что был Евстигнеев, потому что был Рязанов. Меня била лихоманка невозможно как. И, видимо, Женя увидел это, что я так нервничаю. Он подошел ко мне так, бочком, и говорит: «Я там купил четвертинку, мы с тобой после смены, да?». Я говорю: «Да-да», закивала радостно головой, что вот кто-то подошел и выбрал меня в свои друзья. Потом мы начали сниматься. Эльдар Александрович немножко на меня кричал. Вот кричал и все. А я молчала. А он кричал. И Нина Скобина, редактор этой картины и в то время близкий человек Эльдара Александровича, красавица Нина Скобина, глаза, как вишни, говорила: «Элик, ну почему ты так на нее кричишь?». «А если на нее не кричать, она вообще ничего не сделает!». Я думала: «Вы ошибаетесь, Эльдар Александрович», но, конечно, ничего не говорила. Потом мы снимались, мы подружились с Евстигнеевым и Бурковым. Три хоккеиста какие-то были знаменитые - Михайлов, Петров, Харламов – вот нас так и прозвали. А мы ходили, как бомжи. Я была счастлива. Я и сейчас понимаю, что я была счастлива, потому что Бурков и Евстигнеев – у них какое-то было чуть-чуть соревнование: сначала рассказывает один, потом другой, какие-то анекдоты, потом подглядки, потом что-то увидели, засмеялись. И потом, когда уже съемки закончились, Эльдар Александрович сказал: «Я очень хочу, чтобы ты была знаменитой». А потом сказал: «Мне очень жалко, что ты сыграла некрасивую, и теперь тебя все будут приглашать на некрасивую». Я ему эти слова сказала 5 марта 2014 года, это был его последний концерт с артистом. Я долго стучалась в «Эльдар-Клуб», где Эмма Валериановна, моя бывшая лучшая подруга по Свердловску, не пускала меня туда. После девяти лет существования этого клуба, наконец, она пустила Талызину в клуб. Я это все говорила ему со сцены.
IMG_3572.jpg
Фекла Толстая: Я хочу спросить Вас про замечательных, удивительных актрис, которых Вы застали в театре Моссовета. Это, конечно, тема, может быть, вообще отдельного разговора. Может быть, я спрошу про Фаину Георгиевну Раневскую. Можете ли Вы объяснить, как человек, прекрасно ее знавший и с ней работавший, в чем ее такие удивительные были качества? Почему, во-первых, память о ней сохраняется уже несколько десятков лет после ее ухода и в чем вот это удивительное сочетание ее очень острого ума и, с другой стороны, замечательных актерских данных? Ведь, мне кажется, не любят актрис, которые не просто умные, а которые острые на язык, проявляют свой ум, замечательно анализируют ситуацию, с такой режиссерской головой. Нет?

Валентина Талызина: Да, конечно, не любят. Существует в театре зависть, которая цветет махровым цветом. Это уж никуда не денешь. И всегда все яркое, интересное, удачливое как-то бьют по носу, кто может ударить. С Фаиной Георгиевной – да. Но там были еще и другие актрисы: Вера Петровна Марецкая, которая выбрала меня. У нас так было (сейчас этого нет): когда были большие актеры, наставники выбирали себе каждых молодых актеров. Вот Вера Петровна выбрала меня. И потрясающе мне однажды сказала про нашу профессию и чтобы я не ревела, а я пришла к ней реветь. Была Любовь Петровна Орлова, которая позвонила мне и сказала: «Валя, тут одна старушка принесла кружева: звоните, бегите в дирекцию и срочно добейтесь. Вы играйте, репетируйте последнюю жертву, чтобы эти кружева вам купили». Я говорю: «Любовь Петровна, но я же молодая». «Мне это не интересно! Идите и добейтесь!». И я добилась, чтобы мне кружева эти купили. И они, действительно, хорошие. И сейчас эти кружева на потрясающем платье: я отдала их Александру Васильеву, ему в Литве дали дом, и он будет делать там историю моды Российского государства. В Литве. Потому что здесь – не дали. И еще я работала с Валентиной Серовой, я работала с Серафимой Германовной Бирман, я работала с Варварой Сошальской – и все ко мне очень-очень хорошо относились.

Фекла Толстая: Наша программа – о разных поколениях. Мы говорили о поколениях Ваших родителей, говорили о Вас. Насколько то поколение актрис, которое Вы сейчас упомянули, отличалось по манере существовать в театре, работать от Вашего поколения?

Валентина Талызина: И в нашем поколении те актрисы, которые вышли на уровень хороших и очень хороших актрис, они точно так же, как те актрисы, относились к своей профессии и к своему труду. Алла Константиновна Тарасова сказала: «Пока свечка любви к искусству будет гореть в Вашей груди, Вы будете артистом. Как только она потухнет – все». И это очень точно. Потому что для нашей профессии надо от чего-то отказываться. Фаина Георгиевна была очень одиноким человеком: читала и учила Пушкина, а потом его читала наизусть с каким-то своим знакомым (мне говорили, но я забыла). Очень одиноким. А вся жизнь была для нее пронзительна. У Веры Петровны было другое ощущение: у нее был подопечный, Юрий Александрович Завадский, который был ее педагогом и ее мужем, и отцом ее ребенка. Валентина Васильевна была в другом состоянии. Наверное, талант или какое-то пронзительное отношение к жизни вообще – вот так я бы сказала – это им было свойственно. У нас была в театре потрясающая актриса Рита Терехова, потрясающая актриса. Это мое поколение. И потом, в нашем театре были потрясающие актеры, которые не снимались в кино и не были выпущены на свет. Я помню, как ко мне подошла Сара Брегман, она очень хорошо играла на рояле, и говорила: «Валя, мы с тобой будем делать, мы сделаем песни 30-х годов». Я обомлела: неужели это будет? Но Сара не нашла в себе каких-то сил. Она несколько раз говорила: «Будем, будем!», но так и не сделала. Но она ко мне относилась идеально. Наташа Ткачева, Соколова…

Фекла Толстая: Ваша дочь тоже выбрала актерский путь. Вы говорите про зависть в театре, что нужно отказываться, выбирая путь служения искусству. Насколько Вы ее поддерживали в этом выборе профессии? Или как-то волновались, что путь трудный?

Валентина Талызина: Я не хотела, чтобы она была артисткой. Я хотела, чтобы она печатала на машинке с иностранными буквами. Она училась в английской школе. Очень хорошо зарабатывали, знали язык – чего не жить? Но она сказала, что она идет в артистки. Я стала ее готовить. Я ее так приготовила, что когда она попала к Саше Калягину, он ее не взял. И остался один Женя Лазарев, который еще набирал курс в ГИТИСе. А у нас был в театре потрясающий человек – Володя Гордеев. Он был малоизвестный заслуженный артист. Но у него никто никогда не проваливался в институте. Он брал и готовил стопроцентно. Шесть дней осталось до первого экзамена к Жене Лазареву. Я звоню Володе: «Володя, милый, умоляю, прошу». Он говорит: «Так, Валь, подожди. Если ты больше не подойдёшь к Ксюше и свою режиссуру больше ей не будешь навязывать, тогда я беру». Он взял, поменял репертуар, и она уже читала все, я даже не слышала, как она читала. И Евгений Николаевич ее взял. За шесть дней поменяли репертуар: это очень трудно.

Фекла Толстая: Вы обсуждаете с ней ее работы актерские?

Валентина Талызина: Да, обсуждаем. Так как я требовательная - характер у меня хороший, я считаю – Ксюша говорит: «Ну как, мама?». Я говорю: «Тебе как сказать: хорошо или правду?». Она говорит: «Правду».

Михаил Козырев: Когда сложнее воспитывать детей: в Вашем детстве или сегодня, в сегодняшнем изменившемся мире? Когда сложнее или легче воспитать хорошего человека?

Валентина Талызина: Мне кажется, что там было легче. Это военные годы: тогда все папы были военные, все были вместе. Это, во-первых, фронт. Во-вторых, после войны было очень трудно: 1946, 1947, 1948 – голодные были годы. И как-то все были вместе, и никто не жаловался, и все помогали друг другу. Или это край такой – я не знаю.

Михаил Козырев: А в чем сложность сейчас?

Валентина Талызина: Сейчас другое время, пошел Запад с этими своими ценностями. Но ничего, моя внучка все равно пишет стихи, и очень серьёзные.

Фекла Толстая: Она пойдет по актерской стезе?

Валентина Талызина: Она уже поступила в училище театральное. Это ЕГЭ – большой взрыв. Мы целый год зубрили математику, нам математика не давалась никогда. Когда мы с ней учили таблицу умножения, там было правило, я ей говорила: «Настя, сколько будет 7+3?», она отвечала: «10», я говорила: «Правильно! А 3+7?», Она отвечала: «11». И я поняла, что это все.

Фекла Толстая: Что Вас удивляет в этом новом поколении? Она, я так понимаю, первокурсница театрального вуза?

Валентина Талызина: Удивляла – просто жуть. Математику мы тащили, бедная моя дочь. Математику, русский и литературу – это ЕГЭ. На остальные уроки она или не ходила, или ходила. Когда ей моя дочь говорила: «Настя, ну хоть физику немножко поучи». Она отвечала: «Мама, я не понимаю, на каком языке они говорят». «Ну а биологию ты можешь?». «С какого места?». Вот так. Но она все-таки получила «пятерку» по русскому, по литературе – «четверку», а математику сдала. Вот сейчас, когда она пришла в училище, там одна учительница сказала: «У тебя очень плохой аттестат». И она моментально ей без паузы сказала: «Я готовилась к ЕГЭ». Я говорю: «Молодец, как ты хорошо ответила». Она говорит: «Ну, посмотрим, как ты сдашь первый семестр». Сейчас она встает в 7:30, ее никто не будит, она едет в училище, там занимается целый день. Похудела килограмм на восемь.

Фекла Толстая: Вы ей готовите что-нибудь вкусненькое?

Валентина Талызина: Нет, она не живет со мной, к сожалению. Но она, бывает, спрашивает, и я с ней разговариваю, как со взрослой.
  • Маруся
    Маруся
    https://www.youtube.com/watch?v=DXXl_2Ve76s
    16.01.2017 23:39
  • Олег Александрович
    Олег Александрович
    Я ровесник этой замечательной актрисы. Восхищен и вопросами и ответами. Сколько белиберды сейчас на сцене, на экранах теле, в кино, в печати. А это интервью вернуло меня в далекое прошлое. Эпизод с двойкой за лучшее сочинение у меня тоже был. (больше 3 я никогда не имел по русскому языку) Воспоминание о Тереховой вернуло в далекие 80-е. Моя сотрудница- Татьяна Волынская- дальняя родственница Маргариты, киевлянка, мастер ОТК на вредном химическом производстве, пришла отпрашиваться в последнюю командировку в Свердловск, где ее ,якобы, могли спасти-онкология, и рассказала о родственной связи с Тереховой. Как мало остается "ВЕЛИКИХ" актрис и актеров. Серебренный век в поэзии мы можем прочувствовать по книгам, а замечательных актеров увидеть в "НЕ СОВРЕМЕННЫХ" фильмах. А Вас-Фекла ??? Толстая благодарить за такое интервью!
    24.01.2017 17:52
  • Лидия
    Лидия
    22 июня было воскресенье и Талызина не могла быть в детском саду...
    26.01.2017 11:48


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
15:00 - 18:00