Ясен Засурский

Выпуски программы «Отцы и дети» / 29 февраля 2016

"Уходит аналитика, уходит стыд, я говорю не с точки зрения пуританизма. На самом деле, бесстыжими очень многие стали журналисты. Это меня огорчает. Это то, что я называю "на народном языке", а на самом деле это - цинизм, причем проявляется в разных сферах...  Просто неуважение к тем, для кого делают передачу, потому что такая ерунда часто идет, что даже стыдно слушать. Очень непрофессионально, мне кажется. И профессионализм мало развивается - это, конечно, тоже плохо".

5K168293.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя. В эфире цикл передач «Отцы и дети». У микрофона Михаил Козырев и со мной рядом моя напарница Фекла Толстая.

Фекла Толстая: Добрый вечер. Я напомню, что наша программа, в которую мы приглашаем людей, которые нам интересны, люди, которые обладают для нас безоговорочным авторитетом. Наша программа посвящена отношениям отцов и детей, родителей, мы говорим о детстве, о происхождении, о воспитании, о времени и потом перекидываем мостик и на следующие поколения. Из таких рассказов, свидетельств, историй семей собирается, как из мозаики и история нашей страны. Надо сказать, что сегодня у нас особенно непростой, я бы так сказала, эфир, потому что я предстоящие два часа я буду себя чувствовать как журналист на экзамене, потому что сегодня мы разговариваем с президентом журфака МГУ, и этим все сказано, или как, скажем, была озаглавлена книжка, посвященная нашему сегодняшнему герою – «Человек-факультет» – Ясен Николаевич Засурский. Здравствуйте.

Михаил Козырев: Здравствуйте, Ясен Николаевич.

Ясен Засурский: Здравствуйте, рад вас слышать и видеть.

Фекла Толстая: Мы как раз сейчас думали о том, что мы с Мишей не птенцы гнезда вашего, мы не вышли «из шинели Ясена».

Михаил Козырев: Нам до сих пор стыдно за это.

Фекла Толстая: Нет, не стыдно, просто мы были лишены чего-то, о чем очень многие наши коллеги говорят с придыханием. Если можно, если мы сегодня будем совершать какие-то ошибки журналистские, не сочтите за труд нам прямо об этом сказать и нас поправить. Мы хотели начать с цитаты из одного вашего интервью. Журналистка «Московского комсомольца» вас спрашивает: «Есть такая вещь, которую вы не простите студенту»? Ваш ответ: «Думаю, что не смогу простить неуважения к их родителям. Это, мне кажется, простить вообще невозможно». Неожиданный ответ, когда речь идет о молодых журналистах. Зачем журналисту прежде всего иметь уважение к родителям?

Ясен Засурский: Это чеченский принцип, он работает. Есть такие сплоченные, сейчас такая гвардия своеобразная защищает наше все, чеченцы. Ну и вот это уважение к родителям, оно очень важно, я считаю. Это серьезно. Это уважение к своей стране, к своей земле, к своим лесам, полям, рощам и лугам. Все важно. Я думаю, что это очень важно, потому что отношение к человеку, к родителям многое включает в себя, потому что здесь не просто отношение к тому, кто дал жизнь, а это отношение к человеку, как воспринимает человек своего родителя, человек, который все-таки дал ему жизнь. Это очень важно, мне кажется. И вообще я думаю, что это закон многих восточных людей – уважать старых людей, старших людей, дедов. У меня сложное сейчас положение. У меня один сын и множество правнуков.

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, о ваших родителях.

Ясен Засурский: Мои родители познакомились в Варшаве. Моя мама работала в посольстве секретарем у человека, которого сейчас многие всячески судят, осуждают – у Войкова.

Фекла Толстая: Который – станция метро «Войковская».

Михаил Козырев: В честь которого она названа.

Ясен Засурский: Она была у него секретарем-машинисткой, печатала. А мой отец в Совпольторге советским представителем в торгпредстве торговал с поляками.

Фекла Толстая: Это такое время в Польше непростое.

Ясен Засурский: Я родился в 29-м году, а они познакомились, по-моему, в 27-м. В Польше всегда время непростое. Они непростые люди.

Фекла Толстая: Польша Пилсудского, и отношения с Россией, которые всегда непростые. Тогда тоже вряд ли к советским каким-то представителям хорошо относились. Не просто было в Польше?

Ясен Засурский: Наверное, не в этом дело. Я знаю, что к полякам плохо относились у нас. Товарищ Сталин очень не любил поляков и всячески их прижимал, особенно в 30-е годы у него какой-то специальный был набор неприятных действий по отношению к полякам. Почему, не знаю. Он, видимо, был подозрительным человеком и поляков подозревал больше, чем других. Многие поляки или люди, которые какое-то к Польше имели, пострадали от этого. У товарища Сталина все могло быть по-разному.

Михаил Козырев: А что-нибудь вам мама с папой рассказывали о своем первом впечатлении друг от друга? Как они увиделись? Какое впечатление произвели?

Ясен Засурский: Они не рассказывали. Мать была машинисткой, но не стенографисткой. А отец работал чиновником в торгпредстве и торговал гусями. Мы у Польши покупали гусей. Один раз его чуть за этих гусей не избили, но поляки его спасли от напавших на него гусеводов.

Михаил Козырев: Россия закупала у Польши гусей?

Ясен Засурский: Да. Это было в 20-е годы.

Михаил Козырев: Да, 27-й год.

Ясен Засурский: 27-28-й годы, примерно тогда.

Михаил Козырев: И он ведал этими гусями?

Ясен Засурский: Он должен был покупать все, что можно было купить в Польше. И вот там гуси всегда были очень хороши, традиции были гусиные. Так что он, как просили, так и покупал, по-моему, этих гусей. А до этого он был в армии, потом учился, кончил институт, по-моему, химический, химией он занимался. Оттуда вышли наши олигархи некоторые, такие, как Ходорковский, все эти ребята из этого же института, его называют по-разному.

Фекла Толстая: Это губкинский?

Ясен Засурский: Да, губкинский. Но он был, по-моему, в другом химическом, химические технологии у него были.

Фекла Толстая: Ясен Николаевич, во-первых, мне кажется, что работать в торгпредстве в 27-м году, это достаточно удачная и хорошая работа, высокопоставленная. Как отец ваш к этому пришел? И хочется задать вопрос, который задавали, по-моему, весь ХХ век: как он встретил советскую власть, как он относился к ней?

Ясен Засурский: С энтузиазмом. Он был солдатом. Он, собственно, был студентом, и как студента его призвали и отправили учиться в школу прапорщиков. Поэтому он встретил советскую власть, будучи прапорщиком. Он окончил Томское училище прапорщиков, получил звание, и поскольку он окончил очень хорошо, его отправили в Сибирский полк. С этим Сибирским полком он отправился в Оршу, вы знаете, где Орша.

Фекла Толстая: На западе.

Ясен Засурский: Если вы поедете по Белорусской железной дороге, через Оршу проедете. Отец жаловался, он очки носил всегда, как и я, впрочем, и он жаловался, что его обманывала луна ночью.

Фекла Толстая: Что это значит?

Ясен Засурский: Это значит, что всегда ночью надо было присматриваться. Он очки надевал, а на очках луна что-то делает. Это он рассказывал про войну. Он был ранен во время войны.

Фекла Толстая: Вы говорите о гражданской войне?

Ясен Засурский: Да. И его везли раненого зеленые, были разные там люди, махновцы, по-моему, и они рассуждали о том, пришить его или не пришить.

Фекла Толстая: Так если он был в регулярных частях, так он оказался на стороне белых?

Ясен Засурский: Нет, он был с элементарными… Махновцы входили и в красную, и в белую армию. Просто он был ранен и его они вывозили на телеге. Он истекал кровью, у него была рана навылет, и он должен был лечиться. Очень похудел, мама его откармливала потом, когда он вернулся домой в Пензу, потому что он очень потерял много крови и всего прочего.

Фекла Толстая: Так он так встретил революцию: вернулся домой и советскую власть принял с удовольствием.

Ясен Засурский: Он был студентом, потом был научным сотрудником, потом ушел в Наркомтяжпром, работал в кровельной промышленности.

Фекла Толстая: Как интересно. Сначала гусями торговал, потом кровлей.

Ясен Засурский: А кровля была очень сложным делом тогда, потому что заводы все время горели, завод был главный рубероидный, он был в Филях и в Филях все время были пожары. Когда он был главным инженером Главка, он ездил туда постоянно ночью, его вызывали.
5K168281.jpg
Ясен Засурский: Они в браке не состояли, они были настоящие советские люди, которые не признавали эти условности.

Фекла Толстая: Это то, что сейчас называется «гражданский брак». Вот это тогда и появилось.

Ясен Засурский: Тогда это было очень просто. Люди приходили и говорили: «Мы с тобой муж и жена». И нужно, чтобы было несколько свидетелей, и все в порядке. Потом также говорили: «Мы больше не муж и жена», и все в порядке.

Фекла Толстая: Нет, это как раз не все в порядке.

Михаил Козырев: Вот за что я люблю советскую власть и по сей день.

Ясен Засурский: Ну, у вас другой подход. Они не были зарегистрированы так до конца своих дней и, тем не менее, наследства у них большого не было, но это не составляло труда, их признали как мужи и жену, хотя они эти условности не проходили.

Фекла Толстая: Ясен Николаевич, я где-то прочла, что ваш дед был человеком очень верующим.

Ясен Засурский: Дед был православный человек, родился в последний день крепостного права, и фамилия его была по этим законам сын Макара, Федор Макарович, и ему фамилию дали Макаров. Он был крестьянином в Псковской губернии.

Фекла Толстая: Это отец вашего отца?

Ясен Засурский: Нет, это отец моей матери. Поэтому я вначале был Макаровым, потому что я был зарегистрирован на Макарова, а потом я взял фамилию Засурского, отца, он носил фамилию, которая не была от рождения, кличка у него была.

Фекла Толстая: Это тоже хочется расспросить. Но вопрос мой был к тому, что ваш дед Федор Макарович, вот его дочь без всякого венчания, как положено, выходит замуж. Он как к этому отнесся?

Ясен Засурский: Он спокойно, как все тогда, по-моему, относились. Он был прогрессивный дед, он ходил на работу, он работал то ли курьером, то ли еще кем. Но он был очень верующий, он ходил в церковь на улице Павлика Морозова. Это недалеко от Пресни, недалеко от Пресненских бань, там есть такая церковь, где дед был постоянным прихожанином, и я в эту церковь, видимо, ходил, потому что дед со мной гулял каждый выходной день. И водил меня туда.

Михаил Козырев: Вы не помните?

Ясен Засурский: Я этого не помню. Но я помню, что церковь внушала мне ужас какой-то, и я думаю, что он меня туда все же сводил и крестил, но не уверен в этом. Я у него об этом не спросил, потому что не смог этого сделать в силу ряда причин. Но думаю, он это сделал. С этой церковью была связана вся его жизнь. Он и умер необычным образом. Он во время войны не поехал с нами в эвакуацию. Бабушка поехала, а он остался в Москве со своей свояченицей тетей Маней. Они остались здесь, в Москве. Он был очень заботливый дед, покупал мне учебники, которые тогда трудно было купить. Ему как работающему человеку давали учебники. Ему дали учебник истории древнего мира и он мне прислал этот учебник. Я в это время был в эвакуации в городе Барнауле. 12 января я получаю эту бандероль с книгой, а потом приходит почтальон и приносит телеграмму, что дед умер. Он умер в тяжелое для Москвы время, когда немцы близко подходили к ней.

Фекла Толстая: Осенью 41-го.

Ясен Засурский: Да. И тетя Маня рассказывала, что они его хоронили на Ваганьковском кладбище и во время похорон была тревога, бомбы падали, и гроб трясся. Это неприятно было, но тем не менее, такая ситуация была и так получилось, что я очень был потрясен этим в Барнауле, я тогда учился в 5-м классе, мы учили как раз древнюю историю. Сердце деда не выдержало.

Фекла Толстая: Все-таки ему было 80 лет, если он родился в последний день…

Ясен Засурский: Конечно. Дед ходил в Пресненские бани, так вот он туда ушел и там умер, по-моему, в бане. Он поставил керосинку, на нее поставил чайник, кипятил воду для чая, и чая не попил.

Михаил Козырев: Я хотел бы услышать от вас какие-то воспоминания о довоенной Москве.

Ясен Засурский: Самые приятные воспоминания, какие у меня есть, это о Москве.

Михаил Козырев: Вы выросли в районе московского зоопарка.

Ясен Засурский: Я очень люблю Москву и очень не уважаю новую Москву, потому что мне кажется, что она очень изуродована разными экспериментами. То боятся, что самолеты сядут на Садовое кольцо, поэтому надо поставить троллейбусные вышки, чтобы они застревали.

Фекла Толстая: Мы не застали таких реформ.

Ясен Засурский: Тогда правили Каганович и Хрущев. Потом другой был повод, чтобы перестроить Садовое кольцо. Газы застревают в деревьях, поэтому нужно деревья срубить.

Фекла Толстая: А вы помните Садовое кольцо с деревьями посередине?

Ясен Засурский: Конечно. И сделали там асфальт. Может, это не так плохо, но были деревья – было очень красиво. Вообще Москва хороший город был, и до последнего времени не было еще такого руководителя, который бы облагородил бы Москву. К сожалению, все хотели насадить новейшие всякие вещи. Хорошо, когда метро сделали. Но его руками копали. Называлась Метростроевская улица.

Фекла Толстая: Как открывали первые станции, вы вряд ли помните.

Ясен Засурский: Как же я не помню?

Фекла Толстая: Но это 33-й год.

Ясен Засурский: Мой дед обо мне заботился. Они с сестрой его жены пошли смотреть открытие метро у Киевского вокзала. Пришли туда, сели на «Киевскую», доехали до «Площади Коминтерна» (так тогда называлась тогда станция «Александровский сад»). Поезд остановился, я вышел, а они уехали. Я кричал благим матом, а они уехали. Красным кругляшком, семафором остановили поезд и они меня, ревущего, забрали. Они повели меня чтобы успокоить, на Новинский бульвар, а там катали на осликах, и посадили меня на ослика, и я был счастлив. Как приятно было в Москве, идешь по Садовому, и тебя на ослике катают. Мило, хорошо, прекрасно. Я уж не говорю о том, что я сам бегал за молоком и за хлебом, потому что рядом были магазины. Сейчас этого невозможно сделать. Надо бежать слишком далеко.

Михаил Козырев: У вас же Тишинский рынок рядом.

Ясен Засурский: Да, туда бабушка ходила. Она брала иногда с собой меня. У нее были свои привычки: то, что она покупает, она должна была попробовать и пробовала она прежде всего молоко. У нее был такой бидон с крышкой и в нее она наливала молоко. Пока она все молоко не попробует, она не успокоится. Это тоже было все в Москве. Москва была другая. На улице Красина торговали сеном. Другая улица, Сенная, так и называется.

Фекла Толстая: Торговали сном, потому что много было еще лошадей?

Ясен Засурский: Конечно. И сейчас иногда есть лошади, но тогда было много лошадей. Автомобилей было мало.

Фекла Толстая: В каком вы жили доме? У вас была квартира, коммуналка?

Ясен Засурский: Я жил в доме деда. Дом принадлежал деду. Дело в том, что дед женился на бесприданнице.

Фекла Толстая: Это дед Федор Макарович, родившийся в отмену крепостного права?

Ясен Засурский: Да. Его избранница, Надежда Ивановна Толстопятова, была из Костромы, имела богатых родственников Филимоновых. Они были довольно известными людьми. Один был врач, другой инженер, строил станции на подмосковных железных дорогах. Когда дед женился, ему кто-то из Филимоновых подарил двухэтажный дом.

Фекла Толстая: Это, конечно, до революции еще все?

Ясен Засурский: Конечно. Хороший московский деревянный дом, никаких удобств, все удобства во дворе, ни водопровода, ничего не было. За водой ходили на улицу, Зоологическая тогда иначе называлась, там была колонка, туда ходили за водой. Потом, когда мой отец стал жить с дедом в этом доме, они создали там ЖАКТ (жилищное акционерное общество).

Фекла Толстая: То, что сейчас бы называлось ТСЖ.

Ясен Засурский: Да. И этот дом перешел в собственность этого ЖАКТа. И они собрали деньги, на которые построили водопровод и канализацию.

Фекла Толстая: Наверняка вам приходилось бывать в Зоологическом саду, вы все там знали.

Ясен Засурский: Все знал.

Фекла Толстая: Как он выглядел в 30-е годы?

Ясен Засурский: Прекрасно. Мы ходили в него через ворота. Я жил в переулке, который назывался Кабанихин переулок в честь речки Кабанихи, которая текла от Тишинского рынка к зоопарку, по-моему, в пруд зоопарка. И в Кабанихином переулке мы построили этот дом в 37-м году, когда я пошел в школу.

Фекла Толстая: Вспомните зоопарк вашего детства, пожалуйста.

Ясен Засурский: Там были все звери: тигры, львы.

Фекла Толстая: У вас были любимые какие-то, которых вы подкармливали?

Ясен Засурский: Конечно, слон, обезьяны.

Михаил Козырев: Вы не помните, как звали слона?

Ясен Засурский: Не знал, как слона звали. Я просто ходил туда гулять. Там все дети с нашего двора туда ходили. Покупали какие-то пропуска, абонементы. Этот зоопарк был мне очень приятен, близок. Главное достоинство там было, конечно, там продавали мороженое.

Фекла Толстая: Вот что важно для человека, которому 5-6-7 лет.

Ясен Засурский: Такие были специальные приборы, которые клали на вафли ложкой мороженое, закрывали другой вафлей и потом вставляли в эту вафлю. Были за 15, 20 копеек. Самая большая порция была за 20 копеек.

Михаил Козырев: Это невероятно вкусно должно было быть, по вашему описанию.

Ясен Засурский: Вкусно.

Фекла Толстая: Потом, в нашем детстве, это было «Ленинградское» в таких пачечках, тоже между двумя вафлями, но вафли были уже не хрустящие.

Михаил Козырев: Очень тонкие и не хрустели, а такие вязкие.

Ясен Засурский: Это у вас был уже упадок.

Фекла Толстая: Абсолютно. К вопросу об упадке. Я только что прочла новость, что в Сибири прекращено последнее производство палочек для эскимо. Я считаю, что это очень плохо. Это просто конец большой важной эпохи.

Ясен Засурский: Абсолютно точно. Знаете, там было мороженое и еще играли там много. Потом там сделали павильон для попугаев и для птиц, змеи появились.

Михаил Козырев: Обезьяны.

Ясен Засурский: Обезьяны были на новой территории, а мы жили напротив старой. Мы выходили прям туда, и я оттуда мог идти прямо к школе, которая была на Большой Садовой, 114 школа у нас была, очень хорошая.

Михаил Козырев: Вы как-то в интервью сказали, что детство у вас было короткое, потому что…

Ясен Засурский: Как я пошел в школу? Там было много детей, поэтому всех детей не могли запомнить по имени и каждому ребенку выдавали специальную ленточку и по ней мы различали классы. У нас было этих классов, по-моему, до буквы «л». Было много детей, родилось в это время. Я помню, у нас была серебряная ленточка.

Фекла Толстая: Запомнить по именам было нелегко, но у вас-то точно у единственного было такое имя, не только в школе, а вообще.

Ясен Засурский: Да, но терпимо к моему имени относились.

Фекла Толстая: А как сокращенно вас называли?

Ясен Засурский: Ясен, Яся – это уже польский вариант такой. Звали Яська.

Михаил Козырев: Одноклассников каких-нибудь вы помните?

Ясен Засурский: Да, помню. Один из них довольно видный математик Веселага, вижу иногда, но редко.

Михаил Козырев: А преподаватели какие были?

Ясен Засурский: Очень хорошие. Был прекрасный директор у нас, Федор Федорович Рощин, у него был порядок большой. Я у него учился до войны, во время войны я уехал в Барнаул.

Михаил Козырев: Поподробнее хочется про Барнаул услышать.

Ясен Засурский: Нас поселили там в школу глухонемых, там был деревянный красивый дом, там было печное отопление, топили каменным углем. Там было очень жарко. Я один раз попал там в глупое положение, пошел за водой, и сдуру натер руки снегом и они у меня замерзли.

Михаил Козырев: Отморозили?

Ясен Засурский: Да. Сейчас уже мороза не боятся, а раньше боялись.

Фекла Толстая: Вы были в эвакуации с мамой, папой и бабушкой?

Ясен Засурский: Да. И даже тетка потом приехала туда. Она сначала поехала в Парфеньев, в Костромскую область, но потом приехала к нам. В Барнауле было неплохо.

Фекла Толстая: А отец ваш не попал под мобилизацию?

Ясен Засурский: Нет, потому что он был в Наркомтяжпроме, занимался всякими вещами и жил в Барнауле, потом приезжал в Москву, что-то делал в Москве, какие-то дела, по-моему, связанные с какими-то атомными историями. Он был в Челябинске, где делали танки.

Михаил Козырев: Где был танковый завод.

Ясен Засурский: Отливали специально эту коробку, он почему-то имел к этому отношение. Но в основном он давал советы по изготовлению этих всех вещей для атомной бомбы. Тогда это было все-таки рано. Он был в Москве в 42-44 годах.

Михаил Козырев: Когда вы вернулись в Москву, какую Москву вы застали?

Ясен Засурский: Я застал военную Москву. Везде стояли мешки с песком.

Фекла Толстая: Ежи противотанковые или уже нет?

Ясен Засурский: Ежи еще были, особенно на окраинах, были аэростаты с девочками, которые ими управляли.

Михаил Козырев: Это как происходит? На канате, на тросе?

Ясен Засурский: Они отпускали эту веревку, они поднимались. Когда нужно было из приземлить, они их приземляли.

Фекла Толстая: Это защита такая с воздуха Москвы, чтобы не было видно?

Ясен Засурский: В нашем районе одна бомба все-таки упала, но не рядом с нами. Немцы бросали бомбы в район Белорусского вокзала, прежде всего, и на Кремль. И одна из бомб, которая падала на Кремль, попала в наше здание факультета журналистики, тогда это был Московский университет, и она пробила купол, разбила бомба. И нет фотографии этого времени, не было фотоаппаратов, есть рисунок только дома, разбитого бомбой. Напомню вам, что дед мой очень внимательно следил за международными событиями. И когда мы уезжали, он нас провожал, а до этого он очень бурно среагировал на заключение Пакта Молотов–Риббентроп.

Фекла Толстая: Это как бурно, он приветствовал его?

Ясен Засурский: «Ну, вам, большевикам, задницу немцы надерут», – вот что он сказал по поводу этого пакта.

Фекла Толстая: Большевиков не любил?

Ясен Засурский: Не был поклонником. Он же сам был человек трудовой, ходил на демонстрации, носил знамя красное. Это отделение железной дороги.

Михаил Козырев: Он прочитал этот пакт таким образом, что это изначально обман со стороны Германии, что она его все равно нарушит и вторгнется в Советский Союз.

Ясен Засурский: Он считал, что они не успокоятся и будут…

Фекла Толстая: То есть он оказался прав?

Ясен Засурский: Не то что прав, он сам умер в этой ситуации, потом что умер во время паники. Была паника в октябре…

Фекла Толстая: 16 октября.

Ясен Засурский: А он умер в декабре. Это были все последствия, конечно, он нервничал. Он очень чувствительно к немцам относился, он же служил солдатом.

Фекла Толстая: В Первую мировую?

Ясен Засурский: До Первой мировой. Его призвали тут же, он еще не женился, его призвали в армию, он был солдатом, один раз согрешил: дал пощечину офицеру, долго это переживал. Так он напророчил, что немцы… Они сделали все, как он предполагал.
5K168295.jpg
Фекла Толстая: Вы сказали, что он следил за международной обстановкой.

Ясен Засурский: Да, он прочитал это все и сказал недвусмысленно, и еще запустил нож какой-то, ругался очень, был очень недоволен этим пактом.

Фекла Толстая: А в связи с международной обстановкой у меня такой вопрос. В Барнауле во время эвакуации вас заставили или предложили учить английский язык, по настоянию родителей. В чем была идея? Это довольно странно для…

Ясен Засурский: Я вам сейчас скажу, кто меня учил. Был такой певец Нечаев, может, вы слышали, в ансамбле пляски Красной Армии? Его мать жила в Москве в соседнем доме рядом с нами, в таком каменном доме, и она была преподавательницей английского языка. Потом я уехал в Барнаул, там нашлась другая преподавательница английского языка, она меня учила. Мои родители очень хотели, чтобы я выучил английский.

Михаил Козырев: В чем логика? Во время войны еще?

Ясен Засурский: Я думаю, что человек должен знать язык, отец, конечно, так считал, и мать считала. Так что учили меня английскому языку, не немецкому. Мать знала немножко немецкий, польский, и отец немножко по-польски понимал, что стоило ему неприятностей по этому поводу, потому что в какой-то момент ему подсунули бумагу с польского переводить, хотели доказать, что он поляк. Но это мелочи все, там много было во время войны в Москве.

Фекла Толстая: Я хотела еще услышать о вашем отце, потому что из тех небольших сведений, которые мне удалось прочесть в ваших интервью, складывается портрет очень необычного человека. Вы говорили, что фамилией Засурский он подписывал свои стихи.

Ясен Засурский: Да, он писал стихи в реальном училище в Пензе.

Фекла Толстая: Вы их читали?

Ясен Засурский: Нет.

Фекла Толстая: Они не сохранились?

Ясен Засурский: Нет. Где он их печатал, я не знаю.

Фекла Толстая: Он публиковал их?

Ясен Засурский: Думаю, что там в Пензе. Надо делать изыскания в Пензе, я этого не делал. Но он явно писал, он взял этот псевдоним – Засурский. А фамилия его была Сторожев, но когда он поехал в Польшу, он сменил фамилию на Засурский.

Фекла Толстая: Что-то даже польское есть в этой фамилии. Наверное, поляки ее как воспринимали более родную.

Ясен Засурский: Как уж они ее воспринимали, я гадать не хочу.

Фекла Толстая: Вы рассказывали, что ваш отец ездил в 30-е годы в путешествие в Америку.

Ясен Засурский: Он вообще очень много ездил. Он работал в Комитете по науке и технике, где заведовал отделом стандартизации, и была такая международная Организация стандартов, и он там представлял Советский Союз и ездил на эти конгрессы. Он был в Германии сразу после революции, потом в Польше. А здесь он ездил уже как сотрудник Комитета стандартов, они разрабатывали стандарты на все: на шоссе, на все строительные объекты. И он работал не то чтобы в правительстве, но по ночам должен был сидеть в Кремле, около Кремля где-то, потому что там нужно слушать начальство, что оно говорит, поэтому он приезжал поздно, и я его мало видел в это время.

Михаил Козырев: Но Америка на него, судя по всему, произвела такое сильное впечатление, что он решил вас научить английскому.

Ясен Засурский: Нет, он хотел меня ему учить до того, как он ездил в Америку. Это был 40-й год, когда я начал учить английский язык. Он просто считал, что надо знать английский.

Фекла Толстая: Вы говорили, что сохранились его письма и записки об этом путешествии. Как вам потом, специалисту по Америке, по американской литературе, насколько было интересно читать записки вашего отца довоенные?

Ясен Засурский: Мне всегда было интересно их читать, они у меня хранятся, я их еще, может быть, использую когда-нибудь. У него довольно интересные записи. Он вообще приехал в Америку в интересное время. Он приехал туда, когда началась война с финнами. Он ехал туда из Ленинграда на пароходе до Лондона, а из Лондона в Соединенные Штаты на теплоходе «Абхазия», который был разбит во время войны. И обратно возвращался на другом таком же теплоходе, который тоже был разбит во время войны, они все были госпиталями.

Михаил Козырев: Военные госпитали.

Ясен Засурский: Да, перевозили раненых. Ему было очень интересно в Америке, он занимался, с их точки зрения, интересным делом. Вот сейчас Китай, как вы знаете, переживает кризис экономический. И это происходит так же, как у нас был ужасный кризис в 30-е годы. Но кризис был экономический, связанный с отсутствием у нас культуры производства. Поэтому в Филях все время горел этот завод рубероидный и все время были аварии. И тогда только стали приводить нашу промышленность в нормальный вид, организовывали ремонт, наблюдение за всем и соблюдение технических норм. Вот этим он занимался. А в Америке он был… Нас напугали, когда немцы начали топить суда наши и союзников. Но там его не потопили, слава Богу, он на итальянских судах плыл обратно, потому что итальянцев не топили, они не были тогда еще участниками войны.

Фекла Толстая: Что ему понравилось в Америке?

Ясен Засурский: Многое. Ему понравилось, как они работают, как работают чиновники. Если ты работаешь чиновником или на производстве, к тебе одно требование: каждый год ты должен сделать рационализаторское предложение. Если ты не сделал, тебе не повысят зарплату или вообще могут прогнать. Он считает, что там дисциплина очень хорошая и культура технического производства. Это то, чего у нас не хватало, тогда мы этого набирались. И вот китайцы сейчас от этого же страдают. Мало иметь много заводов, надо еще уметь ими управлять. Тогда еще наше начальство догадалось, что это нужно сделать. Была первая, по-моему, попытка ввести какую-то техническую технологическую культуру.

Михаил Козырев: Ясен Николаевич, человек, который так активно ездит в разные страны земного шара, наверняка должен быть под прицелом или под учетом у Комитета госбезопасности.

Ясен Засурский: Это я не знаю, потому что я знаю точно, что он работал в Комитете стандартов, и он был просто начальником отдела строительства и занимался натурализацией строительства. А это пришло позже, когда начались эти международные связи научные.

Михаил Козырев: Он никогда не рассказывал вам, вызывали ли его в Комитет, предлагали ли что-то?

Ясен Засурский: Не знаю, не спрашивал. Он в принципе имел отношение к этим делам. Когда он поступил в армию, он был прапорщиком, потом его ранили, он лечился у мамы, она его откармливала, а потом он был призван в интернациональную бригаду и там служил. И там, конечно, думаю, были все остальные проблемы. Он работал в украинском ЧК и в Украине, где Дзержинский в то время был.

Михаил Козырев: То есть он видел живого Дзержинского?

Ясен Засурский: Он его сестру хорошо знал, и она его однажды спасла, потому что он был такой решительный человек и был, в НКВД работал и был следователем по особым делам, тяжелое дело. И там он наказал своего начальника за то, что тот не соблюдал устав, он его лишил права работать, то есть сделал ему большую гадость. И его за это хотели наказать и наказали бы, если бы не Дзержинский, потому что сестра Дзержинского за него заступилась. И тогда моего отца отправили на работу в Алма-Ату, где он должен был научиться строить машины, которые шерсть прочесывают. Там есть специальная ель, у которой очень зубчики острые, чтобы шерсть прочесывать. Он должен был выращивать эту ель. Потом его отправили в Польшу.

Михаил Козырев: Давайте вернемся в Москву. Я так понимаю, что все всегда учились с опережением. То есть вы всегда были самым младшим.

Фекла Толстая: Если человек получает высшее образование в 18 лет, то это нужно как-то очень…

Ясен Засурский: Я во время войны учился в Барнауле, там очень хорошая была школа, у нас была преподавательница математики Вера Иосифовна Юдолевич, ее муж был поэт алтайский, известный. Она была у нас классным руководителем, она очень хороший была человек. А отец был в Украине, как он говорил, по тюрьмам шли записки «верьте Сторожеву». Я не знаю, что там было, к сожалению, я его об этом не расспрашивала, хотя думаю, что он знал много из этого. Но к этому делу не имел больших отношений. Я потом пытался найти его дело, досье, и мне дали посмотреть то, что от него осталось. Там были листки учета, больше ничего не было. Они сказали, что его, видимо, готовили к посадке, к аресту. Вот что мне сказали эти достойные люди, которые понимали, что к чему, в КГБ, он был сотрудником, работал, по-моему, с румынами и поляками.

Михаил Козырев: Возвращаясь к моему вопросу, каково вам было чувствовать все время чувствовать себя младше, чем все остальные?

Ясен Засурский: Спокойно. Там ко мне все относились очень хорошо, в школе. Школа была очень хорошая.

Фекла Толстая: Потом в иняз вы тоже поступили раньше, чем ваши однокурсники?

Ясен Засурский: Там мне помогла как раз моя преподавательница Любовь Александровна Левенштейн, она учила меня английскому языку и помогла поступить на подготовительные курсы. Я поступил на них и сдал экстерном экзамены за школу. Поэтому я уже в 43-м году сдал экзамены на аттестат зрелости. Но мне аттестат не выдали, потому что слишком молод, в этом возрасте не выдают. Я пошел тогда в комитет по делам высшей школы, там заведовал отделом университетов профессор Чемоданов Николай Сергеевич, очень хороший человек и лингвист хороший, он сказал: «Пиши заявление, я разрешу тебе сдать экзамены на аттестат зрелости, когда ты получишь аттестат зрелости». И разрешил меня принять на первый курс как вольнослушателя. Я потом сдал экстерном экзамены за среднюю школу и меня приняли, в конце концов, в институт на второй курс.

Михаил Козырев: Вы говорили о том, что там были одни девочки и два мальчика.

Ясен Засурский: Но какие мальчики! Один мальчик был без двух ног, Абрам Хасин. Если вы когда-нибудь занимались шахматами, то эта фамилия вам что-то скажет. Он был гроссмейстером по переписке, в шахматы играл хорошо. И другой мальчик был безрукий. И один был не совсем здоровый. Вот это были все мальчики. Остальные все были очаровательные девочки.

Фекла Толстая: То есть это были фронтовики?

Ясен Засурский: Да. Девочки были хорошие, они хорошо ко мне относились.

Фекла Толстая: Как отец относился к такому выбору гуманитарному?

Ясен Засурский: Он неплохо относился. Он считал, что надо знать английский язык, это его был интерес, потому что он становился главным языком, до войны его мало изучали.

Фекла Толстая: Немецкий изучали.

Ясен Засурский: Главный был немецкий, немножко французский. Английский появился буквально, когда я поступал, уже в 40-х, когда начались конфликты с американцами. У нас был немецкий факультет, где все девочки служили в армии. А потом нужно было брать с английским языком, вот я попал туда с ним. Пошел в военкомат, когда достиг возраста, думал, что меня отправят служить в армию, я был в общем не против. Но меня обследовали и дали заключение, что у меня глаза плохие, что у меня близорукость, и сказали, что в армии мне нельзя служить, потому что зрение слабое.

Фекла Толстая: Да, тогда такие были…

Ясен Засурский: Поэтому я не попал в армию, иначе бы я был в армии точно.

Фекла Толстая: Вы замечательно рассказали об отце, хотелось бы услышать о вашей маме.

Ясен Засурский: Мама моя врач. Когда родители поженились, они решили, что должны окончить университет и получить высшее образование. Решили, что сначала отец получит, сдаст экзамен, пройдет через институт, вот он поступил в химический институт, а мать в это время зарабатывала деньги.

Фекла Толстая: И за вами тоже смотрела.

Ясен Засурский: И за мной смотрела. Я сидел у нее на коленях, а передо мной лежали разные учебники, хирургия, чего только не было. И был еще у нас череп, который разговаривал. Череп был на шкафу.

Фекла Толстая: Не скелет в шкафу, а череп на шкафу.

Михаил Козырев: А как он разговаривал?

Ясен Засурский: Ночью что угодно причудится. Мама говорила, что он разговаривает. Меня обучала тому, кто такой Бурденко, всех этих знаменитостей. Она оканчивала, по-моему, Первый мединститут, но точно я там никогда не был, в этом институте. Она редактировала газету «Пульс», писала. Она была врачом-гинекологом, а потом поступила на работу в журнал «Фельдшер и акушерка» и стала заниматься медицинской журналистикой.

Фекла Толстая: То есть этот путь в сторону журналистики, сначала ваша мама свернула туда.

Ясен Засурский: На меня это не повлияло, потому что я спокойно кончал иняз, у меня были разные предложения, даже некоторые были очень даже привлекательные. Но я хотел заниматься английским языком и американской литературой. Я никаких предложений не принял, хотя были среди них неплохие предложения. Меня, например, вызывали в ЦК КПСС и предлагали пойти на работу туда. И не только предлагали они взяли с меня анкету, пока они меня проверяли, я за это время поступил в аспирантуру филологического факультета. Они меня вызывали: «Мы вас оформили, выходите на работу». Я говорю: «Я должен спросить у замдекана, Геннадия Николаевича Поспелова». А тот говорит: «Вы что, сидите и занимайтесь литературой американской». Я позвонил в ЦК и сказал: «Я не могу, потому что я буду заниматься в аспирантуре». Так что я в данном случае поступил, как мне кажется, правильно. Я до сих пор доволен этим выбором.

Михаил Козырев: Как в вашей семье реагировали на перемены в стране, на какие-то фундаментальные политические события?

Фекла Толстая: Смерть Сталина и ХХ съезд.

Ясен Засурский: Отец Сталина не любил, он негативно к нему относился. И мама тоже. Это я могу вам сразу сказать. Это было ясно и другого не могло быть. Отец больше, наверное, знал, чем я, поэтому не был его поклонником. Не было культа Сталина у нас и даже ни одного портрета его дома не было. Портрет Ленина откуда-то мама принесла, а так не было. Так что у нас было спокойно, и когда ХХ съезд был, не был неожиданностью. Отец очень критически относился к Сталину, не любил его, считал, что он не то делает, что надо, я так его понимаю. Но я специально на эти темы с ним не разговаривал.

Фекла Толстая: Тогда на эти темы вообще никто не разговаривал.

Ясен Засурский: Ну, да, чего я буду с ним эти темы обсуждать, когда он карьерами этими не интересовался?

Михаил Козырев: Вы были аспирантом, вы были в таком кругу молодежи, для университетской молодежи что это значило? Как это восприняли остальные, ваши друзья, коллеги?

Ясен Засурский: По-разному восприняли. Я воспринял позитивно и многие у нас так восприняли. У нас на факультете было много людей, которые к этому времени критически относились. Были аресты, там все было среди студентов. И были довольно известные в этом смысле люди, был наш один человек, который был связан с этими… Был, во-первых, у нас Синявский, но он позже заявил о себе в этом смысле.

Фекла Толстая: Я хочу пояснить слушателям, что мы говорим не о факультете журналистики, где Ясен Николаевич проработал, мы говорим о филфаке, о филологическом, еще где вы учились.

Ясен Засурский: Но Синявский у нас преподавал. Он был хороший человек, и сейчас он, конечно… Он был прекрасный человек, очень честный, и, конечно, большой любитель поэзии и стиха. Но в то же время была у нас конференция, когда Сталину исполнилось 70 лет, я был комсоргом, Синявский тоже участвовал, писал там что-то. Я не думаю, что это из карьерных соображений, по-моему, что-то тоже о стихах, не для того, чтобы выдвигаться в какие-то лидеры. Он интересный человек, читал у нас лекции.

Фекла Толстая: Ясен Николаевич, отвлекаясь от политики и учебы, мне хочется понять о ваших родителях вот что: сейчас, оглядываясь назад и думая о том, как вы воспитываете своих правнуков, в чем было воспитание, которое ваши родители вам дали?

Ясен Засурский: Они просто оставили меня в покое, и я сам себя воспитывал. Они меня не наказывали и никаких указаний, как себя вести, что писать или чем заниматься, они мне не давали.
5K168225.jpg
Фекла Толстая: Отец не говорил с вами просто о жизни, о том, что бы он хотел от вас?

Ясен Засурский: Нет, он об этом не разговаривал. Он считал, что я делом занимаюсь, учу английский язык и, слава Богу, пусть учит. Мама могла, может быть, больше говорить, но особенно не было этого. У меня были свои чисто семейные проблемы, не очень приятные, что об этом говорить. У меня были дяди. Один дядя Федор был, скорее, коммерческий человек, он ругался сильно, и его наказывали за это хулиганство, я не знаю, как еще это назвать. Другой дядя работал в МИДе, он был дипкурьером во время Гражданской войны, и потом, соответственно, работал в МИДе и жил на площади Войкова, в этом доме, который отдали МИДу, у него была большая комната с ванной и телефоном. Первый раз я увидел телефон у него, у дяди Сережи в квартире. Он умер очень рано. Во время Гражданской войны он был с отцом моей сестры дипкурьером, в Персию они ездили с диппочтой. А потом он работал в МИДе, был в посольстве в Латвии, в Риге и женился на латышке.

Фекла Толстая: Хотелось бы узнать о следующих поколениях вашей семьи. Во-первых, у вас 22 тысячи студентов – это следующее поколение. Наверное, самый известный из вашей семьи – это внук Иван, который тоже работает на факультете журналистики и заведует кафедрой новых медиа и коммуникаций. Насколько вы с ним часто говорите на какие-то профессиональные темы и насколько вам близко вот то новое медиа, которые он так хорошо знает и понимает?

Ясен Засурский: Я к ним отношусь положительно. Он в самом начале был такой своевольный человек.

Фекла Толстая: Это же хорошо для журналиста?

Ясен Засурский: Конечно. Я ему говорю: «Ты пойдешь на факультет журналистики»? «Нет, журналистика – это все пропаганда», – сказал мне Ваня.

Фекла Толстая: Это когда он только начинал свою работу в журналистике?

Ясен Засурский: Когда он был еще школьником.

Фекла Толстая: То есть это он в советское время говорил?

Ясен Засурский: Да. Он вполне самостоятельный молодой человек.

Михаил Козырев: Вы им довольны?

Ясен Засурский: Да, я в принципе доволен. Он самостоятельный, много говорит, может быть, слишком много у него всяких интересов, но это хорошо, я не против.

Михаил Козырев: Вы большое участие в его воспитании принимали?

Ясен Засурский: Когда ходил в школу, я с ним ходил, мы с ним по-английски разговаривали, пока шли до школы от дома.

Михаил Козырев: Школа далеко была?

Ясен Засурский: Школа недалеко была. Но у нас была знакомая американка, которая тоже немножко Ване помогала с английским, так что он хорошо по-английски говорит.

Михаил Козырев: Какие он книжки любил в детстве? Какие вы ему читали?

Ясен Засурский: Все, какие только были. Я думаю, детские и все прочие. Но он сам тоже много читал, достаточно самостоятельный был человек. В этом смысле я не так чтобы внимательно следил.

Михаил Козырев: Вы не относите себя к числу тех дедушек и родителей, которые категорически не любят, когда их потомки идут по их же собственным стопам и говорят: «Упаси тебя Бог стать музыкантом» или «Не дай Бог пойти тебе по моим стопам и стать журналистом»?

Ясен Засурский: Нет, я не люблю вообще никому ничего навязывать. Это не в моем характере и не в моих обычаях, поэтому я этого не делал.

Фекла Толстая: Мне кажется, вы даже приветствовали и приветствуете журналистские династии, которые на ваших глазах на факультете воспитывались?

Ясен Засурский: Меня убедил опыт нашего… Сын или дочь журналиста, как правило, в журналистике неплохо, не всегда блестяще, хотя бывают очень хорошие. Возьмите ту же вдову нашего известного журналиста, который умер при неясных обстоятельствах.

Фекла Толстая: В этом отношении, мы с вами сидим в аудитории, где на стене висит портрет Артема Боровика.

Ясен Засурский: У меня с ним были хорошие отношения.

Фекла Толстая: Это тоже династия журналистская очень яркая.

Ясен Засурский: Да, династия. А это руководитель нашей журналистской организации, очень симпатичная журналистка, очень приятная женщина.

Михаил Козырев: У меня общефилософский вопрос, не конкретный. Ваши выпускники всегда вспоминали о том, что вы выстраивали им какую-то систему координат и какие-то принципы, по которым нужно существовать в этом мире. И часто эти принципы были идеальными. Когда человек выходил в окружающий мир, его там ждал на каждом шагу соблазн предать эти принципы и им не следовать. Но тем не менее, вы выдавали вот эту высокую планку. Вопрос в том, имеет ли это смысл и на чем основывается ваша вера в то, что эта система координат должна быть вот такой безупречной и четкой на все последующие действия?

Ясен Засурский: Имеет смысл. Я считаю, что есть высшие ценности, которым нужно служить и быть верным. Я считаю, что это необходимо. Не надо им изменять, это только вред принесет. У меня разные примеры. Я же говорил, что у меня был дядя, который просто попал в Магадан, его судили и приговорили к расстрелу, и мать поехала на суд его защищать. Судили его где-то в Железнодорожном районе, она рассказывала, что его забрали из дома прямо, буквально с кровати, Валентин Федорович Макаров. Я был тогда маленький, но я помню, как это было. Его судили, мать поехала на суд и защищала его. И она добилась, что расстрел заменили на Магадан.

Фекла Толстая: То есть она верила в то, что может быть какая-то справедливость, что надо ее отстаивать.

Ясен Засурский: Во всяком случае, она не хотела бросать его, хотела защищать. Я считаю, что она была права. Она тогда еще врачом не была, она была студенткой, а может быть, и машинисткой. Он жил у нас в доме. Он, по-моему, пошел по какому-то призыву в председатели колхоза. И там его обвинили во всякого рода нарушениях, и приговорили к расстрелу. Вот мама готовилась, писала речь, читала речи адвокатов, и все-таки она его защитила.

Фекла Толстая: Это к разговору о том, что слово может быть весомым, слово может помочь.

Ясен Засурский: Конечно. Он все-таки остался жив, он в Магадане просидел, его выпустили уже после ХХ съезда, не сразу.

Фекла Толстая: Я хотела спросить у вас про ваших правнуков и одновременно подумала, что оглядываясь на историю нашей страны, конечно, счастье для ваших правнуков, что слова «Магадан», «председатель колхоза», «растрата», «расстрел» – это все абсолютно чудовищно далекие и непонятные реалии. Что сейчас с вашими правнуками? И если вам удается, несмотря на вашу занятость как-то общаться, то чему это общение посвящено?

Ясен Засурский: У них есть «Лего», они занимаются им. Занимаются немножко музыкой, немножко языком английским, в школе хорошей они занимаются, там хорошие учителя. Но они еще не дошли до настоящей школы, они еще в детском саду.

Фекла Толстая: Что вас в них удивляет и радует? Что в этом новом поколении вам кажется необычного, незнакомого, интересного?

Ясен Засурский: Они раскованы, но все-таки послушные более-менее, так что не безобразничают, это важно. Но они, конечно, под присмотром своих пап.

Михаил Козырев: Мы же сейчас живем в мире, в котором от гаджетов не спрятаться, не скрыться?

Ясен Засурский: Конечно, он сидит в телевизоре и делает с ним что хочет.

Михаил Козырев: Играет в компьютерные игры?

Ясен Засурский: Да.

Фекла Толстая: Телевизор, вы имеете в виду компьютер, вряд ли сейчас дети смотрят телевизор.

Ясен Засурский: Они смотрят мультики. По-моему, у нас только телевизор есть, других нет.

Михаил Козырев: Как у них развить любовь к чтению, чтобы они книжки открывали и наслаждались процессом чтения?

Ясен Засурский: Они открывают, чтобы там что-то накарябать, научились читать сейчас. Правнучка и правнук научились читать, тогда будет видно, что их них получится.

Фекла Толстая: Ясен Николаевич, а вы смотрите телевизор?

Ясен Засурский: Я смотрю только международные новости. На нашем телевидении есть иностранные новости, я их смотрю в основном. А так я не очень большой поклонник телевидения.

Фекла Толстая: Прекрасная фраза в устах президента факультета журналистики. Я вас очень понимаю, я тоже практически не смотрю его.

Ясен Засурский: Профессионалам это вообще противопоказано.

Фекла Толстая: Вы считаете?

Ясен Засурский: Если только заниматься профессионально телевидением, быть в телевидении, работать там, что-то делать, снимать, тогда нужно, а так, мне кажется, это не имеет смысла.

Михаил Козырев: То есть телевидение современное по большому счету не имеет никакого отношения к журналистике?

Ясен Засурский: Для меня, да, сейчас-то вообще не имеет никакого отношения к журналистике. Практически журналистика ушла из телевидения сейчас.

Михаил Козырев: А какие примеры, образцы вы бы рекомендовали как наиболее успешная журналистская миссия в телевидении? Когда это было?

Ясен Засурский: Я думаю, в период после ХХ съезда были интересные, когда была борьба с культом личности, появлялись интересные… И сейчас иногда появляются, но редко, мало.

Фекла Толстая: А во время перестройки?

Ясен Засурский: Да, во время перестройки. Но мне кажется, что сейчас телевидение утратило свою способность анализировать и даже воздействовать, сосредоточивать на аудиторию, потому что то, что сейчас они делают, это просто доказательство того, что телевидение существует, что есть такой вид занятий, как телевидение. Там есть хорошие мастера, есть местные программы неплохие, ну, и здесь бывают программы отдельные, но так, мне кажется, что телевидение очень отстает от возможностей телевидения. Возьмите даже в советское время были выступления наших замечательных… Боровик, можно и других назвать. Все они были прекрасными журналистами. Можно было что-то новое узнать. Многие придирались к Валентину Зорину, например, но все-таки он рассказывал, что в Америке происходило, мы знали как-то там, и не всегда только критические вещи.

Фекла Толстая: Мы с Мишей еще помним этого обозревателя «Международной панорамы», а наши слушатели вряд ли. Вы как-то сказали, что самое трудное из журналистских жанров, по вашему мнению, это радио.

Ясен Засурский: Я считаю, что это самое для меня приятное – это радио, я люблю радио.

Фекла Толстая: Так приятное или самое трудное, с точки зрения профессионала?

Ясен Засурский: Оно и трудное, потому что я думаю, что там не скроется человек, это то средство общения, за которое не спрячешься. Голос выдаст. Радио – это самый искренний вид, где скрыться трудно. Поэтому я его люблю, слушаю много и слушал всегда.

Михаил Козырев: Последний вопрос, который мы всегда задаем тем, у кого берем интервью, всем нашим гостям. Как вам кажется, когда легче было воспитывать детей, в ту пору, когда вас воспитывали ваши родители или сегодня?

Фекла Толстая: Когда ваш внук Иван воспитывает своих детей?

Михаил Козырев: Когда было сложнее, когда было легче?

Ясен Засурский: В чем-то ему проще, но мне кажется, что интереснее было воспитывать в мое время, когда я рос. Больше открытого было. А сейчас много очень уходит, не всего добьешься.
5K168277.jpg
Фекла Толстая: Что уходит? Что был открыто?

Ясен Засурский: Уходит аналитика, уходит стыд, я говорю не с точки зрения пуританизма. На самом деле, бесстыжими очень многие стали журналисты. Это меня огорчает. Это то, что я называю "на народном языке", а на самом деле это - цинизм, причем проявляется в разных сферах...  Просто неуважение к тем, для кого делают передачу, потому что такая ерунда часто идет, что даже стыдно слушать. Очень непрофессионально, мне кажется. И профессионализм мало развивается - это, конечно, тоже плохо. 

Фекла Толстая: Но это очень тяжело слышать из ваших уст, человека, который 50 лет руководит факультетом журналистики, что все хуже и хуже.

Ясен Засурский: Во всяком случае, возможностей больше и больше, и говорить обо всем. Вот даже сейчас возьмите международную журналистику, ведь из любой точки можно получить сюжет, все, что угодно.

Фекла Толстая: И картинку.

Ясен Засурский: И комментарии. Этого же никто не делает. А все стремятся подстроиться под какие-то штампы.

Фекла Толстая: В России или всюду?

Ясен Засурский: Я думаю, в мире по-разному, телевидение. Мне кажется, что у американцев разное телевидение, но их телевидение – то, что называется телевидение «общественное», у них неплохие каналы, два канала все-таки хороши. Другое телевидение тоже не очень интересное, но есть много научно-популярного телевидения. Это полезно, интересно. И в этом смысле та же природа, и здесь смотрят все эти вещи.

Фекла Толстая: Чтобы не смотреть другое.

Ясен Засурский: Да, да. Конечно, бывают прекрасные сюжеты, связанные с театром и кино.

Михаил Козырев: Телеканал «Культура».

Фекла Толстая: Мне, как работнику телеканала «Культура» это приятно слышать.

Ясен Засурский: Канал «Культура», конечно, соответствует своему названию, бесспорно. Это единственное, что можно выделить на телевидении. Научного канала нет. Нет, к сожалению, канала учебного.

Фекла Толстая: Сейчас Интернет забирает это. В Интернете много именно видео-продукции, которая отвечает именно этому запросу.

Ясен Засурский: Да, это в быту то, что я, может быть, меньше знаю.

Фекла Толстая: Но то, что прекрасно знает ваш внук Иван Засурский.

Ясен Засурский: И прежде всего правнуки знают.

Фекла Толстая: Да, и правнуки. Спасибо большое. Мы благодарим Ясен Николаевича Засурского за этот длинный разговор, который, мне кажется, слава Богу, противоречил тому, что мы сейчас говорили про современное телевидение и бессмысленные разговоры.

Михаил Козырев: Короче говоря, разговор со смыслом – вот что ты хочешь сказать.

Фекла Толстая: Нет, я хочу сказать, что разговор получился для меня очень глубокий, очень содержательный, очень много раскрывающий и в нашем герое, и в истории нашей страны. Спасибо большое.

Ясен Засурский: Для того, чтобы страна развивалась, ей нужно больше думающих людей и мне кажется, что при всем богатстве России самый большой дефицит у нас на думающих людей. Это меня огорчает.

Михаил Козырев: Спасибо. Благодарим все за то, что слушали. Это была программа «Отцы и дети». До свидания.

  Фото: Александр Сергунин
  • Влад
    Влад
    Здравствуйте, Серебряный дождь. Скажите пожалуйста, почему нет аудио записей программы Отцы и дети? Это очень досадно.
    06.03.2016 11:34
  • Тамара
    Тамара
    Вместо программы со Стояновым выложена с Засурским. Пожалуйста. исправьте. Очень хочется Стоянова перечитать - хотя желательно переслушать. Сделайте архив
    07.04.2016 23:50


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Вчера. Сегодня. Завтра
18:00 - 19:00