До нового года осталось: По МСК

Юрий Арабов

Выпуски программы «Отцы и дети» / 11 октября 2015

«Эйзенштейн преподавал математически режиссуру. Может быть, не понимала одна мама, и она выдавала, что все не понимают – это вопрос открытый. Зачеты он ставил странно и отметки. На первом же экзамене он поставил одну пятерку – девушке, которая надела черный фрак с белой розой. Он ее даже не стал спрашивать, а посмотрел на нее и сразу поставил пятерку».

Михаил Козырев:  Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя, мы приветствуем Вас в своей программе «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая:  И Михаил Козырев. Напоминаю, что в программу мы зовем людей, которые нам интересны, людей, которые обладают, на наш взгляд, непререкаемым авторитетом, и расспрашиваем их о детстве, о родителях, о взрослении, чтобы понять, как состоялись те личности, что приходят к нам в студию. И одновременно выходит такая мозаика, которая рассказывает об истории нашей страны.

Михаил Козырев:  Представляем Вам нашего сегодняшнего гостя – это писатель-прозаик, поэт, сценарист, постоянный соавтор Александра Сокурова – его перу принадлежат сценарии к фильмам «Молох», «Телец», «Фауст», «Солнце», сценарист фильмов Александра Прошкина «Чудо» и «Орда», и только что показанного на МКФ фильма «Орлеан», фильма «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, в общем, я уверен, что наша аудитория видела кинопроизведения по сценариям Юрия Николаевича Арабова. Добрый вечер!

Юрий Арабов:  Добрый вечер. Ну, если не видели, то ничего, в Царство Божие Вы и так попадете, без меня.

Фекла Толстая:  Я просто хотела сказать, что раз уж мы представляем Юрия Николаевича, то обладатель множества наград, в том числе и Каннской пальмовой ветви…

Михаил Козырев:  Пастернаковской премии…

Фекла Толстая: Да, и человек, который руководит кафедрой кинодраматургии во ВГИКе… Мне кажется, когда говорят «сценарист», то одно из первых имен и главных имен, которые приходят в голову, – это конечно, имя Юрия Николаевича Арабова. Мы хотели начать с такого вопроса, который сейчас носит, очевидно, политический оттенок, но мы совершенно не требуем политического ответа, скорее наоборот, хотели бы человеческого воспоминания. Вы в детстве очень часто живали в Крыму, потому что Ваша мама была родом оттуда. Мы хотели бы услышать о Крыме вашего детства, и узнать, давно ли Вы, относительно сегодняшнего дня, там бывали? Когда Вы Крым последний раз видели?

Юрий Арабов:  Крым всегда такой парад пижам был, наш дом. Все же были выселены в 44-м году, и там по дороге у меня дед умер, брата забрали в 37-м году, дали пять лет, и все над этим хохотали, говорили, что, значит, вообще чист, как ангел, ведь в 37-м году дать пять лет – это смешно. Но ему и года хватило на лесоповале: крымчанин – пневмония, и все. Где похоронен, не знаю – где дед похоронен, не знаю, потому что в 44-м году вместе с татарами выселили и крымских греков.

Фекла Толстая:  А Ваша мама из семьи греков?

Юрий Арабов:  Да, мама из семьи крымских греков. Папа – туляк, русак, А мама – крымская гречанка. Она уехала поступать в Москву и поступила во ВГИК. Вся эта трагедия – арест  брата, потом выселение ее мамы, сестры, и отца – происходили без нее. Она была в это время, кажется, в эвакуации в Средней Азии вместе со ВГИКом. А наши люди, освободив Крым от захватчиков, сразу же стали освобождать его и от своих граждан. Это у нас такая славная традиция  – если мы что-либо освобождаем, то освобождаем подчистую, хорошее ноу-хау. От немцев освободили – надо и от своих освободить. До сих пор загадка: говорят, что кто-то из татар сотрудничал с немцами, и что вообще в Крыму не было партизанского движения, НКВД не смогло, во всяком случае, организовать широкого партизанского движения. И под это дело всех, кого только можно было, выселили. Это произошло, по-моему, в течение суток. Людей выгоняли на улицы, грузили в вагоны для скота, и везли более 40 дней на Урал и в Сибирь. Не кормили. По всей видимости, около трети пассажиров поезда вымерли от голода, вымер и мой дед – он где-то похоронен около железнодорожного полотна, я не знаю даже, где. И никто не знает. А моих высланных ссадили в Уфе, в Черниховке. Тогда это был пригород Уфы, а сейчас это один из районов. Они жили там до 56-ого года за колючей проволокой с вышками. Это не был лагерь, там не было работ, рудников, но выйти никуда нельзя было.

Фекла Толстая:  А на что они жили?

Юрий Арабов:  Тетю мою – это мне мама рассказывала – их обеих спасло то, что тетя была швея и шила вещи жене начальника лагеря. Больше сказать ничего не могу, ни у кого даже выяснить толком невозможно. У меня была возможность несколько лет назад довольно фантастическая, но я не спросил, на что жили. Там интересный был фрагмент: в одну из ночей 56-ого года люди проснулись и увидели, что вся колючая проволока смотана. Исчезла. Смотровые вышки пустые, и ворота лагеря открыты. Хрущевская реабилитация, 20-й съезд, который ругают наши либерал – мол, Хрущев не довел стабилизацию до конца – все чушь! Все, что мог этот экспансивный малокультурный человек сделать для России, он сделал. Все, что мог – больше хорошего, делал и плохое, но больше все-таки хорошего. И выяснилось, что людям некуда идти. Кто-то поехал в Крым – оказалось, что все дома заняты другими переселенцами с Украины и вообще непонятными людьми.

Фекла Толстая:  А где жила Ваша семья, в каком месте в Крыму?

Юрий Арабов:  Моя семья жила недалеко от набережной, там, где сейчас стоит, и стоял в советское время, памятник Алексею Максимовичу Горькому.

Фекла Толстая:  Это в каком городе?

Юрий Арабов:  Ялта. И, короче говоря, люди поняли, что некуда ехать, и не поехали. Их силой выгоняли на свободу. Хороший, да, сюжет? Вполне кинематографический.

Михаил Козырев:  Ну, благослови зверей и детей, ровно об этом, только о бизонах.

Юрий Арабов:  Ну, тем же американцам не придет в голову, что бизон и человек – это одно и то же для нас. И моим переселенцам все-таки дали комнату в коммунальной квартире на улице Льва Толстого, и они прожили там до конца 70-х, бабушка умерла, тетя осталась одна, и тогда мама написала письмо Леониду Ильичу Брежневу. С просьбой прописать старого человека в Москве – Москва режимный город, все. И я помню, что я отвозил это письмо в одну из башен Кремля, я не помню, как называется. Там такой мост, в Кремль ведет, но не тот, куда Бориса Бедного положили.

Фекла Толстая:  Кутафья башня.

Юрий Арабов:  Кутафья, по-моему, башня – и в этой Кутафьей башне без всяких вывесок сидел такой бесцветный молодой человек. Вы можете его представить, сколько сейчас вы этих людей видите вокруг – цвета были, но все равно какой-то бесцветный. Он посмотрел на меня, принял это письмо, и я уехал. Сейчас мой друг время от времени Владимиру Владимировичу шлет письма с просьбой расселить – у них дом на снос, значит, куда-то их семью должны переселить – без ответа. Здесь мы получили ответ через месяц. Ответ был следующий: просьба передана в какой-то московский – я уже все забыл, как в советское время это все называлось – горсовет, что ли, московский.

Фекла Толстая:  Моссовет.

Юрий Арабов:  Моссовет – и вдруг мы поняли, что все, Брежнев прописал. По одному письму. Вот этот сонный Брежнев, который являлся пародией на руководителя. Который посадил, безусловно, посадил всю страну, потому что реформы экспансивного Хрущева надо двигать, и не было бы, может быть, распада СССР в 91-м году, если бы двигали, если бы не были такие трусы: испугались пражской весны, свернули всю Косыгинскую реформу – там все двигалось, Хрущ дал направление движению. Вот он прописал, и приехала тетя, и мы сначала жили в коммунальной квартире в одной комнате, а потом в двух комнатах, маме от студии Горького дали – это все один район Сельскохозяйственной улицы, улица Сергея Эйзенштейна, сейчас улица Сельскохозяйственная. И я там обитаю до сих пор. В Москве. У меня есть какие-то другие точки, где я могу жить, но в Москве я живу там, где умерла тетя, где умерла мама, эта квартирка, которой мама стеснялась. Она говорила: «Вот, мне государство за 40 лет работы только это дало – но оно дало, бесплатно». И до сих пор, правда, все такое разваливается. Я там полгода не бываю в общей сложности моей жизни в столице, но оно сохранилось.

Фекла Толстая:  Я хочу сказать, что это показательная история – в сталинское время Ваша семья такое…

Юрий Арабов:  Вы спрашивали о Крыме – я могу возвратиться к этому, я не боюсь этой темы. Мама ужасно переживала, что Хрущев отдал Крым Украине. Я никогда этого не понимал.

Фекла Толстая:  А крымчане как это переживали – ведь вряд ли их жизнь, как бы то ни было, изменилась, никакой документации на украинском не было.

Юрий Арабов:  Я помню, мама говорила, что виноградники забросят, табак забросят. Что такое Крым – дед мой выращивал виноград и табак. Дед мой привез из Турции сорт табака, он крупнейший советский табаковод был, он заложил основы советского табаководства и табачной промышленности, которой нет уже, она умерла в 91-м году, почти все наше производство. Но его табак, который он нелегально, по-моему, привез из Турции, насколько я помню это семейное предание, он лег в основу советских папирос и сигарет, даже была статья в «огоньке», упоминалось в свое время. Так вот, он выращивал табак. Крымчане, греки, рыдали, что у украинцев нет опыта выращивания лозы и табака, и что все это загнется. Я никогда этого не понимал. Во-первых, я не курю до сих пор – в школе немного  курил, а так нет, так что усилия моего деда пошли прахом в этом плане по отношению ко мне. Во-вторых, это же одна страна, мне всегда это было дико – но у крымчан такое было. И собственно, то, что сейчас пропагандистски говорят, что Крым никогда не чувствовал себя украинским – это правда. Но правда также и то, что, когда все это произошло, ясно было любому человеку с высшим образованием и даже средним, что плата будет чрезмерная за это. И все нужно было делать совершенно другим, дипломатическим, мягким путем, или не делать вообще. Все, что я могу сказать. Потому что плата непомерная, и она, на самом деле, наносит удар по культуре. Потому что культура – это  связи. Разрывая связи с заграницей, мы просто занимаемся сейчас самокастрацией.

Михаил Козырев:  Но это не просто абы какая заграница.

Юрий Арабов:  А друг с другом? Когда все переругались, перегрызлись друг с другом – это все, по сути, крупная антикультурная акция, при всех плюсах геополитических, если они есть, а, наверное, они есть.

Михаил Козырев:  Я бы хотел, чтобы Вы сказали несколько слов о своем отце. Я прочитал   Ваши воспоминания, он вырастает у меня в какую-то фигуру из бабелевских рассказов просто. Вы как-то назвали его хулиганом, он хулиган?

Юрий Арабов:  Он хулиган, на самом деле, с ним довольно странная история. Я довольно плохо его помню, помню рассказы – мама провинциалка, которая всю жизнь стремилась даже не в Москву, а на Олимп. Она обожала театр –театральная жизнь, художественная жизнь, эти представления, эта страстность – греки страстные люди, хотя, по-моему, бесхребетные, как мне представляется – она этого всего добилась. И когда она работала помощником режиссера на картине, по-моему, Лукова «Васса Железнова» в Туле, она познакомилась с человеком, который, видимо, ее всерьез обаял. И свадьба была уже после того, как она забеременела. Но отец никогда, как мне представляется, не чувствовал себя отцом. Он был человек игровой. Я помню, как он поил меня газировкой из-под крана – он открывал кран, подставлял воду, и наливалась газировка – это было фантастическое зрелище. И я познакомился с чудом не из Евангелия, а с чудом от отца – Христос превращал воду в вино, а отец превращал в газировку. Только потом, через неделю я обнаружил пустые бутылки грушевой газировки и сообразил, что отец ее подливал все-таки, а я не заметил.  Он мог вполне прийти домой седым абсолютно и трагическим голосом сказать, что его проиграли в карты. Мама отдавала последние деньги, он уходил, возвращался через сутки уже цветущий.

Михаил Козырев:  Без седины?

Юрий Арабов:  Без седины. Мама спрашивала: «Где седина?» А он говорил: «Вот, пепел папирос очень хорошо – это тебе для кино пригодится». Так он говорил. Пепел очень хорошо изображает седину. Мама терпела до 59-ого года его, это мне пять лет тогда было, а потом, все-таки, они расстались. Потом мы слышали, что отец сел в тюрьму – он действительно был хулиганистый. Его мама устроила работать на студию Горького, и в первый же день он чинил телефоны директора студии Бритикова. Бритиков что-то сказал ему, а он взял телефон, запустил его в голову директору – то есть человек без тормозов вообще. И то, что он сел – естественно, сколько веревочке не виться – мы это восприняли, как должное. Но потом он возвратился из лагеря. Не знаю, где он сидел. И тогда  он попытался выкрасть меня, по крайней мере, мама очень боялась, что он выкрадет меня и начнет ее шантажировать. И меня увезли на какое-то время за город, а его прогнали – это тоже очень интересный отрывок. Напротив нас жил Гордон Иосиф Давыдович, это очень крупный переводчик с французского, специалист по французской литературе, имеющий какое-то отношение к нашему звезде Гордону. Я забыл эти связи, но они есть. Он отсидел 19 лет в тюрьме, 19! А папаша отсидел, по-моему, 3 или 4 года. И там была довольно интересная сцена. Папа ломится в дом, к нам в квартиру. Ломал просто дверь, чтобы разнести квартиру и показать, кто хозяин. А Иосиф Давыдович  в коммуналке трехкомнатной в одной комнате жил со своей женой. Которая была в то время секретарем у Константина Симонова, писателя советского. Выходит Иосиф Давыдович – он всегда ходил в белоснежной рубашке, в галстуке, и в черных наглаженных брюках. Худой, высокий, породистый еврей, сейчас таких евреев можно только в Голливуде встретить, ну вот порода – высокого роста. Он просто смотрит на моего отца и что-то ему говорит. Отец поворачивается и бежит по лестнице. Я думаю, это была очень интересная встреча – отец сразу понял, что разговаривает с генералом отсидки, сам он был рядовой отсидки, мой отец, а тут вышел генерал. Они узнали друг друга. 19 лет, ну попробуй!

Фекла Толстая:  То есть он сказал одну фразу?

Юрий Арабов:  Он что-то сказал, я не могу припомнить, что – но отец понял, что.

Михаил Козырев:  Что за плечами у этого человека стоит опыт, несопоставимый?

Юрий Арабов:  Богатый жизненный опыт, с интересными людьми на природе, со свежим воздухом, с благородным трудом – все отец понял. И так – вшик – умотал. Но самое интересное случилось уже в начале 2000-х годов: я вспомнил отца, и написал такой роман «Бигбит», он у  меня был первое прозаическое произведение, премию Аполлона Григорьева получил – довольно веселенькая штучка. И я там описал отца, о котором мама в 66-м году сказала, что он погиб, умер. Ну, умер, все, мы внутренне его похоронили – вышел из лагеря, поехал в Крым, у него тоже в Крыму были какие-то родственники, и в драке где-то сгинул. Вдруг звонит телефон, я поднимаю трубку – еще телефон стационарный – оттуда голос: «Юра, Юра, а это Николай Аркадьевич». Я говорю: «Какой Николай Аркадьевич?» – «Да твой отец». Довольно интересное событие. Но я сразу понял, что меня разыгрывают, что отец не мог воскреснуть – он умер. Меня разыгрывают, причем разыгрывают так: кто-то прочел роман, и начинает меня разыгрывать. И я в течение месяца с ним общаюсь, а потом этот человек умирает. И оказывается, это действительно был мой отец. Естественно, он  никакого романа «Бигбит» не читал – он позвонил мне перед смертью, чтобы попросить  прощения за эту жизнь. А мне не надо прощать, я не обижен. Я, может быть, был бы обижен, если бы он был рядом со мной, а может, нет. И вот это интересно, интересно тут то, что проза вдруг вызвала его к жизни, это первое; и второе – в психологическом плане интересно, что я все время думал, что меня разыгрывают. А когда он умер, я понял, что это действительно была правда, что он хотел перед смертью попросить прощения. Вот, вся печальная история об отце.

Михаил Козырев:  Я с твоего позволения еще вопрос про папу хочу.

Фекла Толстая:  Давай, у меня тоже есть.

Михаил Козырев:  Юрий Николаевич, вспомните, каким языком общался Ваш отец? Поскольку есть яркие страницы в воспоминаниях про то, что Вы один раз даже попали на блатную хазу.

Юрий Арабов:  Ну, это мне показалось, что хаза. Такие бараки стояли в Леоново, сейчас в этом Леоново довольно благоустроенный парк, он был разбит во времена Лужкова, с церковью XVIII века. Так говорят, во всяком случае, согласно московским преданиям, что Леоново было филиалом Марьиной рощи, где хранили краденое. Я запомнил только гитару с бантом семиструнную. В Европе такие называют цыганскими гитарами, а у нас всегда русскими называли. И когда мы играли рок-н-ролл, нам приходилось седьмую струну снимать, а оставшиеся шесть подстраивать.

Михаил Козырев:  Кто как мог?

Юрий Арабов:  Да, в связи со своей испорченностью мы подстраивали эти шесть струн. Я помню этот бант, я помню растрескавшуюся гитару, я помню штабель бутылок – была такая московская водка с зеленой этикеткой, сейчас называется «Зеленой маркой». Тогда зелень была хуже напечатана, чем сейчас в полиграфе, но сама водка была лучше. Не знаю, на самом деле, что более позлено для русского народа – хороший полиграф или хорошая водка. Но хороший полиграф, мне кажется, полезнее. Я помню несколько аккордов, которые он там брал, какую-то пел песню. По-видимому, из тех, которыми питался Высоцкий, который легализировал этот блатной фольклор и положил начало чудовищному русскому шансону, от которого в 90-е годы некуда было деваться, да и сейчас, по-моему, это разлагает так же, как юмористические радиостанции. Я это слышал, но абсолютно песню не запомнил. Потом, когда я услышал Высоцкого, тогда уже со студии Горького в 65-м году мне принес отчим первые его наброски – «Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, для чего надела, падла, синий свой берет, и куда ты, стерва, лыжи навострила, от меня не скроешь ты в наш клуб входной билет», – я тогда понял, что то-то такое я слышал на этой хазе. Но не так – натуральнее, что ли. Было видно, что не интеллигент, конечно, Высоцкий не был интеллигентом, но явно москвич, подделывается – но талантливо подделывается.

Михаил Козырев:  Язык, на котором общался ваш отец, что это было?

Юрий Арабов:  Я написал в романе, что это был блатной язык, но у меня такое ощущение, что я соврал, потому что перед смертью он говорил со мной вполне городским литературным языком, несколько картавя – у него такое было еврейская картавость – на самом деле, многие русские картавили, и я унаследовал эту картавость от него. Мама очень не хотела, чтобы я походил на своего отца, и отвела меня к логопеду, который дал поразительное средство. Оно крайне недорогое, поэтому я прописываю его всем картавым людям: берется зубная щетка, вставляется, пардон, в рот, ручкой, и, собственно, раскачивается язык. Буква «р» – это всего лишь нерабочий язык. Этой зубной щеткой раскачивается язык, и ты начинаешь говорить «р» вполне по-русски. Хотя я знаю, что многие дворяне – та речь, которая осталась от Керенского, и прочее – они грассировали.  Так что, на самом деле, может быть, твердое «р» – это уже мещанская городская культура, а, грассирующая «р» – дворянская. Тут разобраться надо.

Фекла Толстая:  Может быть, это от французского?

Юрий Арабов:  Может быть, мама боялась, что меня примут за еврея, поскольку бытовой антисемитизм существовал, безусловно. Далее, он, как мне кажется, никуда не произрастал, поскольку все-таки советское государство, оно исповедовало космополитизм на пролетарской основе – но в быту было, было.

Михаил Козырев:  Так этот язык улицы – я назову его так, не блатной, а язык улицы – он каким образом сочетался с языком вашей мамы, которая, по-моему, вообще из другого космоса была?

Юрий Арабов:  Так же, как сейчас сочетаются зиги подростков с сочинениями по Пушкину. Мама говорила правильным московским языком, за которым она очень следила – я от мамы за все десятилетия не слышал ни одного бранного слова. А школа – я учился в школе №306, четыре года проучился в хорошей школе – до пятого класса, а потом меня перевели в школу, которая раньше предназначалась для умственно отсталых. И там учителя были соответствующие – они могли за волосы оттянуть, и прочее. В первый  же день – я был драчливый в интеллигентской школе – а тут подошел ко мне мальчик маленький, взглянул на меня синими есенинскими глазами – я никогда их не забуду – и просто дал мне по морде немотивированно. И я понял – все, заткнись, амеба. Тут не пошутишь, тут не подерешься. Там был мат, там был сленг, но не с английским, не с англо-саксонским уклоном, как сейчас, это понятно – никаких особых связей с англо-саксонским миром не было.

Фекла Толстая:  Вы можете вспомнить какие-то слова?

Юрий Арабов:  Были слова типа «чмара», «шмара» – все такое, портовая «чмара», «лярва».

Михаил Козырев:  «Лярва» я знаю, из своего уральского детства.

Юрий Арабов:  Причем «лярва» – это мифологема была на улице.

Михаил Козырев:  Женщина распущенного поведения. Профурсетка.

Юрий Арабов:  Да-да, профурсетка. Это вот все существовало. Наряду с вариантами мата, который тогда был достаточно однообразен, сюда входил язык улицы, фразы из каких-нибудь фильмов. Например, «Бриллиантовая рука» пользовалась успехом у улицы, все эти папановские выражения типа «чтоб  ты сдох», «чтоб я видел тебя в гробу в белых тапках», «чтоб ты жил на одну зарплату» – это все ходило на улице. Это была массовая дворовая культура.

Фекла Толстая:  Сейчас Вам не кажется, что мат обеднел в связи с тем, что употребляется гораздо чаще?

Юрий Арабов:  Да он никогда не был богатым. В этом плане я не нахожу богатства в мате, и никогда не увлекался, и никогда матом не писал – я знаю целых писателей, и моих однолеток, и чуть помладше, которые пытались это делать – я не нахожу ничего, кроме попытки фальшивой брутальности. Эта фальшивая брутальность – это, конечно, бич художников. У нас Маяковский абсолютно такой, фальшиво брутальный, у нас Высоцкий фальшиво брутальный.

Михаил Козырев:  Уж слово «фальшивый» применительно к одному и к другому…

Юрий Арабов:  Какая тут брутальность, если человек каждые 5 минут руки моет? Если со своей ложкой ходит, завернутой в платок, боится, что его заразят? Это слабак! Это абсолютный слабак!

Фекла Толстая:  Ну, внешняя брутальность, можно сказать.

Юрий Арабов:  Ну, внешняя брутальность – под два метра, бас – но это все фальшивка. Это все такой вариант моего маленького мальчика, который подошел ко мне, заглянул есенинскими глазами, и просто вмазал мне по морде. Маленький мальчик, вот он был брутален. А я был фальшиво брутален, я на 2 головы был выше его, а он на цыпочки встал и так хорошо мне вмазал, что мне на долгие годы хватило, как тогда говорили в юности, «не залупаться» – не люблю я это слово, оно полуматерное –  но это была хорошая школа. Так что я матом никогда не писал. В мате не нахожу никакого богатства, и он мне не особо интересен. Интересны другие глупости – у нас в языке очень много глупостей. Например, на нас это налетает – «покойный Примаков умер, наверное, хороший был, Царствие ему небесное, дядька» – а я ведь помню, что он ввел это «контрпродуктивно». Впервые слово «контрпродуктивно» я услыхал от него – и очень удивился. И задал себе вопрос, почему не «непродуктивно»? Почему контрпродуктивно? Это же одно и тоже.

Фекла Толстая:  Нет, совсем не одно и тоже!

Юрий Арабов:  А мне кажется, одно и тоже.

Михаил Козырев:  Есть разница, абсолютно.

Фекла Толстая:  Непродуктивно – это что-то, что не имеет продуктивного действия, а контрпродуктивно – это активное действие, но в другую сторону.

Юрий Арабов: У меня такое ощущение, что речь идет о пафосе. «Контрпродуктивно» сказать – это пафосно, а сказать «непродуктивно» – не так пафосно, все!

Фекла Толстая:  Но ведь язык всегда ищет новые выражения эмоциональных состояний.

Юрий Арабов:  Не знаю, это слово для меня достаточно яркий образец бюрократического языка, при всем при том, что я знаю, что к Примакову относятся очень хорошо. Я тогда работал под началом Егора Яковлева в «Общей» газете, и я помню отношение Егора, человека умного и тертого, к Примакову, но это уже сноска в нашей беседе.

Фекла Толстая:  Если  возвратиться к нашей беседе, я хотела спросить, что Вы унаследовали от отца, на Ваш взгляд, в чем Вы на него похожи?

Юрий Арабов:  Я ни черта не наследовал сознательно, я унаследовал подсознательно, как мне представляется, довольно скверные черты, с которыми я борюсь всю жизнь, но они все равно вылезают – такую лживую артистичность.

Фекла Толстая:  Вы сегодня все называете лживым?

Юрий Арабов:  Да, у меня такой день, я, наверное, не выспался просто.

Михаил Козырев: Расшифруйте, пожалуйста, что такое лживая артистичность.

Юрий Арабов:  Это такое валяние дурака, обман людей по мелочи с мелкой выгодой для себя – в мелком ты выигрываешь, а в большом проигрываешь.

Фекла Толстая:  Вы имеете в виду Вашу работу, Ваши сценарии, здесь артистичность, или что?

Юрий Арабов:  Нет, мои сценарии к этому вообще отношения не имеют – я говорю о моей жизни. Что касается сценариев, они абсолютно разные, и что-то они выражают, последний фильм, последние лет 10 выражает, а до этого я работал, в основном, как наемный сценарист – нет,  к сценариям это не относится. Это относится к ежедневной жизни. Мне кажется, что такой артистизм и валяние дурака, и получание от этого удовольствие – это от отца. Это иногда хорошо, но иногда и нехорошо, это ранит людей. А если я войду в какую-то колею, мне уже очень трудно выскочить из нее.

Михаил Козырев:  Скажите, а отсутствие отца каждодневно?

Юрий Арабов:  Это очень все плохо. Семьи должны быть полноценными – мужчина передает мужественность, волю и смелость. Я, слава Богу, понял, что мне этого не хватает лет в 20, и начал воспитывать это сам. Мамина любовь, эта женственность, она чрезвычайно балует, и ты, собственно, в итоге не готов к испытаниям, у тебя нет воли, ты под маминой юбкой. Но я как-то вовремя собрался, что ли, мне пришлось воспитывать в себе те качества, которые должен давать мужчина. Я не знаю до сих пор, воспитал ли я их в полной мере, но в какой-то воспитал.

Фекла Толстая:  Мы говорили о вашем отце, но мне кажется, что интересно было бы поговорить о вашей маме, которая наверняка повлияла на ваш выбор профессии – если она закончила ВГИК, вы закончили ВГИК и работаете  там всю жизнь. Помните ли вы кино тех лет?

Юрий Арабов:  Это естественно, в какой-то степени сформировалось, в том плане, что я всю жизнь хотел быть киномехаником. И жизнь свою рассматривал так. У меня было, я хотел быть футболистом, но с пятого класса, когда мне дали по морде, наступил антифизкультурный период.

Фекла Толстая:  Контрфизкультурный.

Юрий Арабов:  Да, контрфизкультурный – хотел, довольно долго, быть киномехаником, а после этого захотел стать рок-музыкантом. И трагедия моей жизни в том, что я не стал ни первым, ни вторым, ни третьим, жизнь не удалась в этом плане. Хотя сейчас работа киномеханика крайне неинтересна – тогда были эти бабины, тогда был грейферный механизм.

Фекла Толстая:  Какой механизм?

Юрий Арабов:  Грейферный – до сих пор у меня палец распорот, потому что я заряжал два года на студии Горького пленку, чуть-чуть как киномеханик я состоялся. А сейчас что?

Михаил Козырев:  Шестеренки с зубчиками, на которые наматывалось.

Юрий Арабов:  А обтюраторы – это такие огромные, как дом, аппараты, в которых все время гасли лампы угольные – ой, замечательно это все! А сейчас – сейчас флешка, тра-ля-ля, и смотришь плохое кино.

Фекла Толстая:  А чем мир кино отличался тогда, если оказываешься на съемочной площадке?

Юрий Арабов:  Он по-прежнему громоздкий и контрпродуктивный.

Фекла Толстая:  Фальшивый еще не забудьте.

Юрий Арабов:  Мы не избавимся от этих двух слов, фальшивый и контрпродуктивный, поэтому я за эту передачу последний раз повторяю, больше повторять не буду. Поколение кинематографистов до меня и мое поколение развращены, конечно, государственным финансированием. Но, к сожалению, поколение после не развращено тем же самым, и с этим давно пора закончить. При условии, что кино приносило бы хоть какую-то прибыль. Но поскольку сегодня оно организовано так, что в принципе прибыли принести не может, то и с господдержки мы слезть не можем, и, видимо, не слезем в обозримый период.  Что  такое была студия Горького: это были длинные коридоры закуренные – курили все в студии – по которым ходили всякие тени местных гениев. Пройдет Герасимов, лысина его светилась, как ваши лампочки в студии, такой свет во все стороны – он ходил чуть-чуть сутулясь, заложив за спину руки, а за ним бежал всегда выводок клевретов.

Фекла Толстая:  А Тамара Федоровна Макарова?

Юрий Арабов:  Я как-то с Тамарой его только во ВГИКе видал, а на студии не видел – пройдет один, а за ним клевреты. Пройдет экспансивный Донской, режиссер, который сделал трилогию по Горькому, который время от времени писал доносы в соответствующие организации, насколько мне рассказывали, на других членов студии Горького. Хромающий Ростоцкий с деревянной ногой пойдет – человек, который привез в дом №6 по улице Сергея Эйзенштейна в конце 64-ого года «Hard Day’s Night» Beatles.

Михаил Козырев:  О, ес! Из Лондона? Круче человека быть не могло в ту пору!

Юрий Арабов:  Могло – это был ядерный взрыв в голове, но это отдельная тема.

Михаил Козырев:  В оригинальной обложке?

Юрий Арабов:  Естественно в оригинальной обложке – пластинка весь дом исходила, и это было нечто. Ростоцкий особый человек в мире дома №6 на улице Эйзенштейна.

Михаил Козырев:  Сделаем короткую паузу, но начнем с дома №6, И с того, что именно Ростоцкий повлиял на целый период вашей жизни, о котором вы уже упоминали.

Юрий Арабов:  На нашу улицу!

Михаил Козырев:  На всю улицу?

Фекла Толстая:  Мы остановились на том, что Ваша мама, что Вы пошли по стопам вашей мамы, которая училась во ВГИКе, и работала на студии Горького, и Вы работали на студии  Горького, мы попросили Вас перенестись в воспоминаниях в эту студию вашей юности.

Юрий Арабов:  Мама  дублировала картины зарубежные. У микрофона стояли неизвестные актеры, и актеры известные, такие, как Смоктуновский и Тихонов. Я сидел на заднем ряду, и видел эту иллюзорную жизнь – это очень странная жизнь. Я некоторое время хотел написать об этом, чужой голос, как люди подделываются под эту чужую жизнь, подкладывают под это зарубежное изображение русские слова. И голодные актеры, и сытые актеры, и народные, и никакие – это было довольно интересно, и я уже в то время унаследовал глубокое отвращение к этому миру, потому что он мне казался искусственным, он мне казался тщеславным, он мне казался самолюбивым, эгоистичным и завистливым – и это правда. Но, вместе с этим, в нем была эта чарующая магия. Чарующая магия ничего, которая изображает что-то, и становится чем-то – искусство. И я прекрасно помню весь этот темный зал, мама в наушниках, микрофоны, пленка, заряженная кольцом, метров 10, надо попасть в рот. Чтобы было синхронно. И даже я дублировал каких-то мальчиков, и это наверняка на меня повлияло. Но больше всего на меня повлияло то, что ВГИК был недалеко от моего дома, поскольку я тогда был крайне ленив, дорога занимала 5 минут, поэтому я во ВГИК и поступал. Я поступал 3 раза, резался, блата не было. Ну, мама – что, режиссер дубляжа, это не тот уровень для блата. Но все-таки в третий раз я одолел планку, поступил на сценарный факультет, и решил стать другим человеком. Если в школе я был двоечником, прогульщиком и лаптем, то здесь я решил стать человеком, который может Гоголя от Гегеля отличить. Что я и сделал. Собственно, во ВГИКе началось это образование мое, видимо. Переоценить тут трудно – преподавал Мордашвили, например, у нас. Ни хухры-мухры! Мы ни черта не понимали – семинар по Хайдеггеру. Читали тексты Хайдеггера, только честно?

Михаил Козырев:  Один раз открыл книжку – закрыл.

Фекла Толстая:  Открывали.

Юрий Арабов:  Открывали – а нам Мамардик, как мы его звали, он приносил в ксероксе Хайдеггера, потому что ни черта не издавалось. Это 77-й год, ни черта не было! Это было ужасно! На что он рассчитывал, я не знаю – это же погружение в философский язык, нужны десятилетия, чтобы погрузиться в него и плавать – а мы сразу тонули. Но для него, видимо, это был какой-то эксперимент, он с отвращением ставили нам зачеты, а мы слушали его лекции, на которые пол-Москвы съезжалось – вот что такое ВГИК был тогда. Это было абсолютно удивительное. Но мы перескочили.

Фекла Толстая:  А я еще хотела Вас попросить перескочить, раз уж  мы говорим про ВГИК. Ваша мама училась у Эйзенштейна – это, наверное, стоит особого рассказал.

Юрий Арабов:  Рассказывала она следующее: никто не понимал, что Эйзенштейн рассказывает, что он на доске чертит – потому что он чертил.

Фекла Толстая:  Что, какие-то схемы?

Юрий Арабов:  Схемы. Он преподавал математически режиссуру. Может быть, не понимала одна мама, и она выдавала, что все не понимают – это вопрос открытый. Зачеты он ставил странно и отметки. На первом же экзамене он поставил одну пятерку – девушке, которая надела черный фрак с белой розой. Он ее даже не стал спрашивать, а посмотрел на нее и сразу поставил пятерку. То есть это такой артист, который, по-видимому, считал себя гением всех времен и народов, а он был действительно человек неслабый, Царствие ему небесное, и он, по-видимому, как я из рассказов мамы понял, существовал в отрыве от студенчества. Входит Бог, а вы даже не апостолы, а так чего-то там, с какой-то площади торговой собрались, и пытаетесь что-то понять, что Бог говорит, он понимает, что его не поймут, говорит для себя, и осуществляет, тем не менее, эту бюрократическую миссию выставления оценок.

Михаил Козырев:  Скажите, как я понимаю,  в принятии решения Вашей  мамы стать режиссером дубляжа был сильный фактор вынужденности? Потому что она была членом семьи  репрессированных.

Юрий Арабов:  Она репрессированная, да, плюс эпоха малокартиния, когда в кино работали несколько семей, работали семьями.

Михаил Козырев:  Это какие годы?

Юрий Арабов:  Послевоенные. Несколько семей, это уже в 30-х годах началось, там 4 или 5 семей работало в кино – все. Кино всегда было семейственным делом – и в Голливуде, кстати, тоже, но там не пять семей, а значительно больше, поэтому и фильмы лучше, во всяком случае, массовое кино уж точно не сравнить с нашим. Перекрыто все было – брат арестован, погиб, семья сослана. И она сначала была помощником режиссера. А потом, такая Хеся Лакшина, жена Эраста Гарина, знаменитого актера, уже тогда была патриархом дубляжа.

Михаил Козырев:  С потрясающим языком.

Юрий Арабов:  С потрясающим языком, абсолютно точно. Мама мне рассказывала,  как ее познакомили с Хесей Александровной.

Фекла Толстая:  А потом ты вспоминаешь, какой он в молодости был.

Михаил Козырев:  Да, красавец.

Фекла Толстая:  Красавец, и великий театральный артист.

Юрий Арабов:  Да. Ей кто-то сказал: «Леночка, вот жена Гарина, Хеся Александровна Лакшина, она больше года не проживет, поскольку у нее туберкулез. Так что будь с ней повежливее – человек одной ногой в могиле». После этого Хеся Александровна почти пережила мою маму, естественно, она не умерла, но она ввела маму в мир дубляжа. И для мамы это был потолок, актеры. Актерство, которое она обожала. Благодаря моей маме я посмотрел и пересмотрел все спектакли Любимова, Эфроса и Товстоногова, когда тот приезжал в Москву. Для нее театр был вся жизнь, она вообще  хотела быть театралкой, но так получилось, что она осела в кино. А я смотрел эти спектакли с удовольствием, но почему-то театр никогда меня не зажигал, несмотря на то, что это более живое дело, чем кино, конечно, потому что живого актера ничто не заменит, никакое трехмерное, четырехмерное, пятимерное изображение, если такое есть.

Фекла Толстая:  Мама занималась Вашим воспитанием, какая-то была у нее программа, что нужно это – то?

Юрий Арабов:  Она занималась баловством меня. Рядом была квартира Андрея Крылова. Андрею Крылову его мама купила магнитофон Комета-206, а это конец 64-ого года. По той самой Комете-206 я впервые услышал британский рок-н-ролл, запись, которую я обнаружил только год назад, долгое время я никак не мог идентифицировать, что это такое было. А это оказалась первая пластинка Клиффа Ричарда с «Shadows», группа, которая тогда назывались «Drifters». Они на первом альбоме называются «Drifters», а потом «Shadows» – это фантастический абсолютно альбом. Я сейчас, благодаря нашим пиратам, слушаю его в идеальном абсолютно ремастированном качества. Я и сам сейчас могу ремастировать на компьютере записи – а тогда я впервые услышал. Потом «Hard Day’s Night» грохнул, сразу, после Клиффа Ричарда – это было нечто другое, тот британский саунд, а жесткий бит и женственные голоса, то, чего не было в Америке, Америка брутально всегда играла. Все эти Пресли и прочее – это, по сравнению с британской музыкой, дешево. А британцы, они были очень утонченные. А тогда, вот, у Андрея есть магнитофон, а у меня нет. Мама как поступает – с постановочных – 200 рублей Юрочке магнитофон.

Фекла Толстая:  Это очень много.

Юрий Арабов:  Дело в Новосибирске, в почтовом ящике, на котором стояли очереди в магазинах, копия какого-то Grundig, который может работать до сих пор. Неубиваемый.

Фекла Толстая:  Ой, катушечный?

Юрий Арабов:  Да – неубиваемый!

Фекла Толстая:  Как называется, «Комета»?

Юрий Арабов:  Бабины – это не кассеты, а именно бабины.

Михаил Козырев:  Это восьмимиллиметровая пленка?

Юрий Арабов:  Да, с пленкой тип-2, тип-С, потом появился тип-6, плохие все пленки, тип-10 советская уже была ничего, туда-сюда, и все, и пошел мир западной музыки, Битлы, Stones, немножко Kings – Kings до нас не доходили – Beach Boys и, конечно, наша контркультура в лице Высоцкого и бардов. Я думаю, магнитофон – это был первый удар по советской власти, потому что все было другое, от Высоцкого до Beatles – Высоцкий был сопоставим хотя бы с дворовой культурой, а рок-н-ролл, Битлов не был ни с чем сопоставим.

Михаил Козырев:  Вы дождались 70-го года, когда Битлы распались, и решили сделать группу собственную?

Фекла Толстая:  У меня маленькое уточнение по поводу того периода – как Станислав Иосифович Ростоцкий, как он сам отнесся к той пластинке,  которую принес – он понимал, что он принес?

Юрий Арабов:  Я думаю, эта пластинка просто была отдана Наташе Галаджевой, которая жила рядом, Наташа Галаджева пустила эту пластинку на запил на все наши вертаки – чудовищно.

Фекла Толстая:  «Запил на вертаки»?

Юрий Арабов:  Да, запил на вертаки – чудовищными этими головками тяжелыми, они все это превращали в бесформенную массу, но мы переписывали это все миллион раз, и уже потом. Студия Горького,  интеллигенты, которые иногда выезжают за рубеж и оттуда привозят, соответственно. А когда Сержант Pepper появился, это было уже все – это было продвинутое время. Летом 67-ого вышел, ко мне попал осенью 67-го – но это уже 67-й год, уже продвинутый, мы уже отращивали длинные волосы, мы уже знали, что такое джинсы, знали, что мы избранные. А по улице ходят «люди не в теме», как стали говорить позднее.

Михаил Козырев:  Да, и группу решили соорудить, потому что надо было спасать человечество, Битлов уже нет.

Юрий Арабов:  Перпетуум мобиле, Битлов нет, не хотелось в это верить, это было ужасно, был удар. Да, сделали Перпетуум мобиле – конечно, это было интересно очень. Во-первых, не было гитар: покупалась семиструнная русская гитара, она же цыганская, снималась басовая струна, и подстраивалось это все под ля-ми, кое-как, под рояль мы подстраивались. Потом надо ведь электрогитары – в магазине продавались звукосниматели по рубль двадцать. Покупались звукосниматели, вкручивались в эту гитару, и через радиоприемник она подключалась. Потом у нас появились усилители ОМ-50 – это страшные агрегаты, наверное, по 20 кг весом. Они использовались в трамвайных депо для того, чтобы объявить, что на поезд все это подается.

Михаил Козырев:  То есть Вы приобрели себе такие усилители, которые были.

Юрий Арабов:  Да. Начали играть – точнее, мы создавали некий шум, естественно, свои песни, ведь западло было играть чужое. Все Beatles, Stones нам открыли, что нужно петь только свое. Пели черти что, конечно.

Фекла Толстая:  А кто писал тексты?

Юрий Арабов:  Я писал тексты, музыку, Игорь Шеронин, мой приятель, писал, Коля и Петя Шепотинник. Сейчас Шепотинник известный киновед и менеджер.

Фекла Толстая:  А вы вместе выросли?

Юрий Арабов:  Да, мы вместе все росли. Ну, я понял к 72-ому году печальную для себя вещь, что, как мне показалось, Советский Союз  и рок-н-ролл находятся на разных полюсах. И что эта музыка никогда здесь не приживется.

Фекла Толстая:  Но кто-то ваш слушал все-таки?

Михаил Козырев:  Как сказал Борис Борисович, много лет спустя: «Трудно быть послом рок-н-ролла в неритмичной стране».

Юрий Арабов:  Ну да, страна инерционная, неритмичная, но тут что-то другое. Когда я примерно изучил 10 аккордов и начал с листа примерно представлять ноты, мы столкнулись вот с чем: можно было идти только в рестораны, и в ресторанах играть уже тогда набирающего силу Юрия Антонова, в 72-ом году. «Помню в детстве я слушал у огня старинный бабушкин рассказ – ту-ду-дум – о богатырях, о волшебных снах» – в общем, бред сивой кобылы. Но он слушался, народ его любил народ любил такую транскрипцию рока. Не хочу обидеть Антонова, может, он велик по-своему, я не знаю. И я спросил себя, смогу ли я играть с удовольствием «Помню, в детстве я слушал у огня…», и еще там была песня «Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взгляд напрасно». Смогу ли я рифмовать во время пения прекрасно и напрасно.

Фекла Толстая:  Не ожидали мы, что Юрий Николаевич споет нам немного Антонова – повезло нам!

Юрий Арабов:  Повезло Вам, первый и последний раз, надеюсь, не первый и не последний. Короче говоря, внутренний голос мне сказал – никогда. Тогда не было слова «отстой», оно появилось в 90-е годы. Но голос мне сказал: «Ты уйдешь в отстой, парень». А я спросил: «А кем же я должен быть?» и внутренний голос мне ответил: «Ты должен быть богемным художником».

Фекла Толстая:  И как раз за углом учили на богемных художников.

Юрий Арабов:  Да. И за углом учили на богемных художников, и я продал свою гитару за 50 рублей – я играл на басу, четыре струны, поскольку мне показалось, что на четырех играть легче, чем на шести. И я продал ее за 50 рублей, замечательную гитару – самодельный гриф и дека, по-моему, от какой-то акустики взята, и струны от рояля – до сих пор жалею. И с тех пор до недавнего времени, до последних трех месяцев я не брал вообще гитару в руки, а три месяца назад взял, выяснилось, что пальцы вообще не слушаются, я все забыл, но за эти три месяца, играя раз в неделю, я вспомнил те десять аккордов, которые я знал.

Фекла Толстая:  Что же мы сейчас не приготовили вам гитару!

Юрий Арабов:  Еще чего – что за «Голубой огонек»?

Михаил Козырев:  А тексты из песен того времени?

Юрий Арабов:  Нет, это чудовищно – я помню, но не могу.

Михаил Козырев:  Пройдите по этой  дорожке позора до конца.

Юрий Арабов:  Нет-нет, я не привык по дорожке позора ходить, я всегда сворачивал в сторону, меня вы не подобьете. И, короче говоря, я стал писать стихи – стихи приносили мне некое удовольствие, но десять лет я вообще их никому не показывал, С 72-ого года по 82-ой. В начале 80-х я начал показывать их, показывал нашей преподавательнице по литературе Юлии Александровне Звонниковой, которая вообще очень много для меня сделала, она сказала, что это все, по-видимому, гениально и нужно продолжать. Организовали клуб «Поэзия» – Жданов, Еременко, Пригов, Нина Искренко, Женя Бунимович, Марк Шатуновский – вообще все там были,  кого можно себе представить и кого невозможно. Опубликовали в Юности в испытательном стенде 2/3 одного стихотворения, и все пошло-поехало. И на этой стезе доехал до того, что в городе Вильнюсе Андрей Андреевич Вознесенский, который нас с Искренко и с Арсеньевым пригласил выступать с собой в Вильнюсе, снял со своей головы на пьянке бумажную корону и возложил на меня – свершилось! Я стал его преемником. И тут я понял, что я никогда не буду его преемником, и более того – я понял, что страна перестала быть литературной, перестает стремительно быть, и быть поэтом в стране, где каждый пишет стихи, неприлично. Я до сих пор пишу стихи, довольно активно, иногда их издаю – редко, выступаю еще реже, но не называю себя поэтом.

Фекла Толстая:  А можете прочесть что-то?

Юрий Арабов:  Я, естественно, могу, это рояль в кармане – Вы на передаче сказали: «Вы будете читать стихи, и дали мне какие-то стихи». Я не буду стихотворение читать – я не знаю, у меня ведь длинные стихи, покуда я доберусь до конца, вы же заснете все.

Михаил Козырев:  Нет, мы точно не заснем, вопрос в том, есть ли у нас время.

Юрий Арабов:  У нас общение в стиле Андрея Дементьева – как-то Путин год назад пригласил писателей на встречу с собой. Мне пришло какое-то шифрованное сообщение, что я в такое-то время должен быть в ЦДЛ – а я в ЦДЛ не хожу. На электронную почту пришло. Я подумал: «Эй! Еще пойду я в ЦДЛ, западло!» А, оказывается, там встреча была с Путиным. Оказывается, когда Путин уже уходил и прощался, вышел Дементьев и сказал: «Я теперь почитаю стихи». И Владимир Владимирович должен был слушать его до конца, проклиная судьбу, что он избирался на очередной срок. Такая ситуация.

Фекла Толстая:  Я не думаю, что нас слушает Путин.

Михаил Козырев: Три минуты осталось – если есть форма, которая уложится в три минуты...

Юрий Арабов:  По-моему, нет.

Михаил Козырев:  Из старых точно есть, я их прошерстил.

Юрий Арабов:  Из старых есть – ну, давайте, «Финансовый вальс», может, он в три минуты уложится – он свежий. Если я его вспомню. Алеше Паршикову посвящено покойному, нашему замечательному, выдающемуся русскому поэту. У него есть поэма «Деньги», где лирический герой Алеши входит в трехрублевую купюру. А я написал в память Алеши такое стихотворение.

«Весна пришла, расцветают деньги,

Вот уж фунты пустили хилые почки.

Йены запутались в ветках, как в волосах феньки,

И на каждой банкноте мелкие чмочки.

Мой друг заходил в купюру, равную трем рублям,

Хотя мечтал о червонце, и умер, как человек,

Еще до крантов эпохи нарубленного бабла,

Гниющего под ногами, словно вчерашний снег.

Он умер, а мы вписались в тоталитарный коллапс,

Небо как будто то же, и облака не серей;

Люди как будто те же, каждый из них – таз.

Если  в него ударить,  он зазвучит бодрей.

Мы вписались в то, чего не берет вода,

И оно всплывает, как боевой танк.

Песо мечутся стаями, индексы кто куда,

А человек высыхает, как водяной знак.

Я рос в клопиной норе, сам на себе шарж,

Учился тырить и плакать по пустякам.

Мечтал о напалме, чтобы он изменил пейзаж,

Выкуривал гири из скрученного косяка.

Рядом жил Ресин, постарше меня и рус,

Я с ним подрался как-то по прихоти дурака,

Я и не знал в то время, с кем именно я дерусь.

А он и сейчас не знает, кто дал ему по рогам.

Для золота нужно всего лишь кусок говна –

Алхимик не понял, за то и горит в аду.

Для золота нужно, чтобы мычала страна,

И кто-нибудь блеял. Или же гнал пургу.

Я думаю, смерть для друга, сгоревшего ни за что,

Возможно, монетный двор, а может быть, банкомат –

Там деньги срока мотают, и он для них как СИЗО.

Христос набирает пин, и распускает ад.

Я пожимаю банкноту, холодную, как магнит.

Мы веруем в бога, написано, как пароль,

И ни одна из шапок на улице не горит –

То ли идет дождь, то ли никто не вор, то ли никто не тать –

Да и ангел зазря мусолит небо, не зная, кого спасти.

Так разменяй же деньги и положи на глаза кружки из меди,

Чтоб не пропасть в пути».

Судя по вашему сонному выражению, я вас окончательно релаксировал.


Михаил Козырев:  Полностью противоположная реакция

Юрий Арабов:  Я уложился в полторы минуты.

Михаил Козырев:  Нет, где-то в две с половиной мы уложились точно.

Фекла Толстая:  Вы будете еще стихи мерить, что это такое!

Юрий Арабов:  А как их еще мерить – только по метражу.

Михаил Козырев:  Сейчас вернемся.

Фекла Толстая:  У нас остается еще полчаса для того, чтобы расспросить Юрия Николаевича – давай, начни ты, потом у меня тоже вопросы.

Михаил Козырев:  Вы сказали, что Ваша мама очень хотела, чтобы Вы социализировались как советский человек – вы соответствовали этому ее желанию в результате или нет, как вы считаете?

Юрий Арабов:  Тем, что я стал рьяно учиться, наверное, соответствовал. Но я не собирался вписываться в истеблишмент, никак. То есть я учился во ВГИКе, мой мастер был Николай Николаевич Фигуровский, автор сценария к фильму  «Когда деревья были большими», классик российского кино. Я, учась у него, тем не менее, думал, что мне нужно получить диплом, просто нужно кое-что узнать. А там – ну как я могу в этом кино работать? Это исключено просто. Тарковский уже к 80-му году уехал, он уже сделал «Сталкера», и мы с Александром Николаевичем Сакуровым знали, что он навострил лыжи, что он уедет, и все. Единственный человек. Но был ряд очень хороших режиссеров, таких, как Лем, Климов – их фильмы лежат на полке. Глеб Панфилов – что-то выходит, но у него же с писателями история, по Червинскому тоже лежала на полке, как называлась, я уже забыл.

Фекла Толстая:  Не «Тема»?

Юрий Арабов:  «Тема», лежала на полке – ну это Грузия, это другая, несмотря на то, что Советский союз, но это все другое. Грузинам давали зеленый свет все время в нашем кино – а что, где, чего я как буду? Потом все это окончилось, и я и не думал социализироваться – так получилось. Мы сделали эту картину «Одинокий голос человека», я написал сценарий, Саша это все снял – и с нее все пошло, закрутилось. Тарковскому понравилось, а выше Тарковского никого не было. Скандал в институте разразился, что картина пропагандирует русскую идеалистическую философию, которой мы толком и не знали – знали, что есть такая. И как-то эти успех и желание, быть рядом плечом к плечу с Сашей, когда нам казалось, что все против, заставила задуматься о последствиях. Что же делать дальше? И тогда я попробовал немножко, и Саша попробовал поработать. Наши проекты закрывались. Но, тем не менее, мы продержались с 80-ого года до 85-ый. Пять лет довольно тяжелых, все время затевая какие-то проекты, которые закрывались, а с 85-ого начался обратный отчет. И вдруг Союз кинематографистов с Лемом Климом во главе, нас легализировал. А легализировал – значит, надо делать кино какое-то. И здесь уже что-то вело, вели обстоятельства, и какие-то  другие силы – может, судьба, может, нет. В принципе, как мне кажется, я не очень изменился с того времени.

Фекла Толстая:  Но к кино стали лучше относиться?

Юрий Арабов:  А как к нему относиться, к кино – это важнейшее из искусств. это я когда ругаю кино, это же все нужно понимать следующим образом – что так делать фильмы, как мы делаем, нельзя – это я имею в виду, как в России – нехорошо так работать. Нехорошо работать на эти копейки, и нехорошо не иметь проката, это бессмысленное  предприятие.

Михаил Козырев:  Извините, я усматриваю очень серьезное противоречие: с одной стороны, вы говорите о том, что, в общем, системы разрушительны оказались. Все эти государственные дотации, господдержка и гранты, а с другой стороны, вы говорите о том, что нужны в первую очередь деньги, на которые это кино делать, потому что нельзя ориентироваться исключительно на прокат. На сборы.

Фекла Толстая:  Сейчас объяснит Юрий Николаевич – я не слышу никакого противоречия.

Юрий Арабов:  Никакого противоречия – для того, чтобы делать эту дорогую игрушку, которая вытеснила все, оно абсолютно перевело страну с вербального ряда на аудиовизуальный – и весь мир переело. Конечно, Голливуд, как Чапаев впереди скачет на белом коне. К сожалению, мне это очень неприятно – нужно вложение средств, чтобы так сделать. Чтобы эти средства возвращались, нужен прокат. Силы Голливуда в том, что средства возвращаются и даже приносят прибыль, порой очень большую, международный прокат картин. А у нас даже национального проката нет, у нас 2/3 фильмов вы не видите. У нас за эти 15-20 лет, например, целое направление оформилось в кино – социального фильма, который ориентируется на драму док – докудрамы. Это интересное кино, мне оно не близко, но оно интересно – кто его знает? Кто знает фильм «За Маркса», например? кто знает фильм «Дурак» – ну «Дурак»?

Фекла Толстая:  Показали по телевизору?

Юрий Арабов:  Он недавно снят. Там десятки этих картин, это же интересно. Я свои фильмы не  называю «Юрьев день» и прочее – их никто не видит, это патология, это патологическая ситуация.

Михаил Козырев:  Где выход-то, в какой стороне это решено?

Юрий Арабов:  Да Господи, выход – частный бизнес освобождается от налогов, он отмывает деньги, подписывается хартия, чтоб они не вмешивались в процесс, достаточно легализавать непонятные средства, и мы делаем эти картины – все. Не идет на это ни Минфин, ни Президент – нет. По-видимому, контроль важнее, чем подобие свободы. Покуда этого не будет, мы это на коленках делаем – у государства нет денег! Нет денег, понимаете! Мы на коленке в гараже что-то делаем, в то время, как работают фабрики, такие, как Голливуд. Я же рос в очень интересной стране – стране самодельных автомашин. Ваше поколение не застало этого – это удивительное было дело. Целые парады самодельных машин с начала 60-х годов – в гаражах их делали. Оранжевые, желтые, зеленые, псхиоделические машины, под флагами ДОСААФ. По-моему, в 67-ом году ГИБДД перестало их регистрировать, технические паспорта – это загнулось. Так вот, наше кино – это эти машины самодельные, которые вместо конвейера фордовского делаются в гаражах. А у государства нет денег, у государства нет денег, чтобы пенсионную систему наладить. А что – ну да, спасибо, Мединскому фонду, дадут они 500 000 долларов. Спасибо! Дали. Что-то они снимут, что-то продюсеры откатают, положат в карман, а может, не все откатают – разные продюсеры есть: кто меньше кладет, кто больше, есть люди со вкусом, есть абсолютно безвкусные, не понимающие, что они делают – неважно: это все подходит к финалу своему. А несколько людей распоряжаются средствами кино, несколько людей. Я не противтого, чтобы Михалков продолжал делать свои большие картины, ради Бога, но нам-то на что это все клепать? Я не понимаю.

Фекла Толстая:  А что вы студентам говорите, зачем они учатся во ВГИКе?

Юрий Арабов:  Я с самого первого занятия говорю: «Ребята, уходите как можно скорее». Но чем больше я это говорю, тем больше людей на лекциях. Потому что мозг, подсознание на сопротивление идет: если человеку в  русской среде говорят не делать чего-то, он обязательно это сделает. И все.  Но, естественно, я кроме этого еще что-то говорю другое, я их учу – у нас в принципе хорошее кино. Неплохое, фестивальное, скажем так – до того, как были введены санкции, сейчас, конечно, наши картины просто не берут за рубеж. В большей своей массе – оно неплохое, но в 2008-ом году решили сделать коммерческое кино основным, а коммерческое у нас не получается, просто потому, что нельзя в таких условиях его делать.

Михаил Козырев:  Простите, а мама, какой период Вашей деятельности застала? И услышали ли Вы от нее какую-то оценку того, что вы делаете, чем занимаетесь?

Юрий Арабов:  Мама с удивлением застала период деятельности, когда у меня в письменном столе валялись 5000 рублей, которые я получил за сценарий. А для советского человека, я не знаю, чему эти 5000 рублей сейчас равны.

Фекла Толстая:  Пяти миллионам, я думаю, не меньше.

Юрий Арабов:  Ну, пять миллионов все-таки деньги, это госпремия пять миллионов. Я говорил: «Мама, возьми эти деньги, мне нечего купить на них – деньги есть, жить можно». Она говорит: «Юрочка, что ты, у меня пенсия 120 рублей, высокая пенсия». Плата за квартиру у нас была 10 рублей. Или 15. Я так рассчитал, что на те деньги, которые я получал за картины, которые закрывают – выплачивает студия, а потом закроет высшая инстанция – я могу жить 12 лет. То есть могу 12 лет не работать в кино, а писать стихи типа тех, что я сейчас прочел. Вот это для меня самое желанное было. А потом гайдаровская реформа, несколько месяцев – и все: 30 000 на книжке – фьють! Но мне было 38 лет, 38 лет – это, в общем, для двадцатилетних – старик. А это море по колено. У нас на площадке из шести человек четыре вымерло за период реформ, за 2 года.

Фекла Толстая:  На лестничной клетке?

Юрий Арабов:  Да. Двое остались: я – 38 лет, и Максим – 35.  «А-а, пофигу мороз, да заработаем, что там!» – и заработали, и выплыли. Но это было такое время, довольно напряженное, мягко говоря.

Фекла Толстая:  Я хотела спросить вас – может, это слишком сложный вопрос, не то что у нас мало остается времени, но не так много – как в советское время, как вера, которая есть сейчас во многих людях, есть какое-то такое церковное очень внешнее возрождение, очень серьезное, но я сейчас не об этом, я сейчас о вере – как она пережила советскую власть?

Юрий Арабов:  Для веры нужно, чтобы ее преследовали, христианству требуется преследование. Как только оно становится государственной религией, из него уходит суть. христианство – это протест. Христианство – это абсурд. Верую, ибо абсурдно – это выражение очень глубокое, оно суть христианства захватывает. А Христос был экстремистом, потому его и распяли.

Фекла Толстая:  Кажется, сейчас за многие слова, Вами произнесенные, Вас могут привлечь за оскорбление.

Юрий Арабов:  А я розамировец вообще. У меня христианство в другой транскрипции существует.

Михаил Козырев:  В транскрипции Андрея?

Юрий Арабов:  Даниила Леонидовича. Никого я не оскорбляю. Если вы скажете, что Христос был президентом Иудеи – вот пусть они докажут, что Христос был президентом. А поскольку он президентом не был, он был бродягой, которого били и распяли, я об этом говорю. Как только христианство становится государственной религией, начинаются проблемы. Это  проблемы и  в Риме, в истории Ватикана, и очень много непочтенных пап – эти проблемы есть и были у нас. Вот что я вкратце могу сказать.

Михаил Козырев:  И мы в этот момент находимся в этой точке, если рассмотреть.

Юрий Арабов:  В данный момент мы находимся в следующей точке – рядовые священники исполняют свой долг, этот долг состоит, прежде всего, в том, чтобы учить паству отличать добро от зла – это основное, в гуманитарном смысле. Кнечно, это таинство, кто не причащается и не исповедуется, тот не член церкви, но исповедь и причастие служат для различения добра и зла. Что касается высшего епископата, то он частично – частично, скажу осторожно – предает интересы церкви и христианства.

Михаил Козырев:  Можно, а у нас еще будет время поговорить, на этом серьезном моменте, который требует паузы для обдумывания – прервемся.

Михаил Козырев:  Мы закончили на месте, где нельзя поставить точку, поэтому вернемся.

Юрий Арабов:  Когда я слышу украинского Филарета, который говорит, что убийство – не смертный грех, я удивляюсь. Но когда я слышу по русском – чуть не сказал советскому – русскому телевидению то же самое из уст очень почтенного иерарха, которого я знаю с очень хорошей стороны, я крайне удивлен. И я понимаю, что это оправдание возможной войны, и оправдание действий на Донбассе. Можно ли подделывать христианство под политическую конъюнктуру? Я для себя лично отвечаю «нет». Я говорю об этом как член церкви – я член церкви христианской, несмотря на то, что мировоззрение у меня Андреевское, но Андреевский миф, так называемый миф, он христоцентричен. Я верую в Христа, я родился в России, я крещен, я православный, я исповедуюсь и причащаюсь – я член церкви. Такие вещи нельзя делать, о которых я сказал. Нельзя ездить на машинах, где вместо номера написана кликуха духовного лица – этого нельзя делать! Золото разлагает церковь. Имущественное неравенство – бич церкви. Активность церкви часто направлена не по делу. Например, некоторое время  назад у нас была замечательная ситуация, когда в Госдуме сказали: «А почему бы нам не разрешить многоженство?» Ну, было такое, или я выдумываю, или я вру? Это в связи с браком в Чечне. Церковь сразу же должна была сказать:  «Ребята, вы о чем говорите, это же отрицание христианской аскетики, это же отрицание Моисея, аскетизма?» Потому что многоженство в христианстве – это отрицание аскезы. Это не в том плане, что у тебя много жен, я что это блуд, если у тебя много жен. Есть много вещей, которые меня еще беспокоят. Я надеюсь, что церковь переживет эти трудные для себя времена. Что касается обрядоверия, то обрядоверие у нас достаточно сильное. Не знаю, правильная у меня цифра, или нет – я слышал, что только 3% у нас на самом деле исповедаются и причащаются – но я могу ошибаться.

Фекла Толстая:  Это, во всяком случае, не те цифры, которые при переписи населения называют, говорят, что православные, чаще.

Юрий Арабов:  Но понимаете – Ленин тоже, Владимир Ильич, был крещеным, но его нельзя назвать православным человеком. И нельзя назвать членом церкви. Член церкви – это нечто другое совсем. Я сейчас надеюсь, что говорю, как член церкви, о вещах, которые меня действительно беспокоят.

Фекла Толстая:  Юрий Николаевич, у нас, к сожалению, подходит к концу программа. Я понимаю, что о таких вещах нужен отдельный разговор, но есть один вопрос, который мы задаем всем нашим гостям, и Вы ответьте на него по-своему, пожалуйста. Как Вам кажется, когда легче или труднее было расти – когда вы росли, и становились человеком, или сейчас?

Юрий Арабов:  Я уйду от ответа, я скажу, что в каждом времени есть свои язвы и свои акулы, которые плавают по морю и хотят тебя сожрать. У сегодняшнего поколения есть одна очень уязвимая черта – они абсолютно не способны отличить промывание мозгов от информации. У нас такого не было. Мы росли в достаточно ироничной среде, что бы ни показали нам по телевизору, мы относились с полным тотальным скептицизмом, смотрели только КВН и футбольные матчи – все. Ну «Следствие ведут знатоки». Сейчас молодежь, которая сформировалась в 90-е годы, во время относительной свободы слова, и они не понимают, что такое промывание мозгов, они воспринимают это как информационный повод. И в этом плане наш тотальный иронизм и отрицаловка они играют, мне кажется, благие роли сейчас. Нам было легче оттого, что нас брали за руку, вели, не давая никуда сворачивать. Не знаю. Я не завидую сегодняшним молодым, и не завидую нам, не завидую и будущим.

Фекла Толстая:  Чудесный разговор – ну, честное слово, чудесный.

Михаил Козырев:  Хороший разговор – это тот, после которого ты выходишь с большим количеством вопросов, чем было до него.

Фекла Толстая:  Ну не контрпродуктивный.

Михаил Козырев:  Не контрпродуктивный – вы ни разу не произнесли! Спасибо за то, что слушаете, это «Отцы и дети»!
  • ПрофурсетАхинеевич
    ПрофурсетАхинеевич
    прекррррасно..! спасибо!
    17.10.2015 22:09
  • Борис, г.Благовещенск
    Борис, г.Благовещенск
    Не могу не поправить: Обтюратор это деталь кинопроектора, которая периодически закрывает световой поток. Световой поток проходя через кадр пленки проецирует изображение на киноэкран. Когда один кадр меняется другим кадром, обтюратор перекрывает световой поток, и смена кадра для человеческого глаза происходит незаметно. Обтюратор может представлять собой диск с отверстиями, или сегменты диска и т.д.
    10.02.2017 09:03


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 07:00