Юрий Стоянов

Выпуски программы «Отцы и дети» / 28 марта 2016

"Я производил всегда впечатление такого успешного риэлтора, жил с рожей благополучного такого человека, на уровне заместителя генерального по общим вопросам. А на самом деле это было совсем не так. Но вот позиционирование было такое, внушённое с детства. Грубо говоря, это как у Светлова: «Счастье поэта должно быть всеобщим, а несчастье – глубоко законспирированным»".

IMG_3884.jpg
Михаил Козырев: Добрый вечер, уважаемые слушатели Серебряного Дождя! В эфире – наш цикл программ, очередная из этого цикла «Отцы и дети», и в студии, как обычно, Фёкла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Добрый вечер, уважаемые друзья, я напоминаю, что у нас есть такая серия «Отцы и дети», куда мы приглашаем людей, которые нам интересны, людей, которые обладают для нас безоговорочным авторитетом. И расспрашиваем наших гостей об их родителях, об их детстве, об их происхождении, об их становлении – такое ещё слово можно сказать. И потом перекидываем мостик на следующее поколение. С удовольствием представляем вам сегодняшнего нашего гостя, человека, которого вы прекрасно все знаете просто даже по голосу, народного артиста России, человека и театрального, и кино-человека… И, конечно, вам, прежде всего, наверное, известного по телевизионному миру – Юрий Николаевич Стоянов у нас в гостях.

Михаил Козырев: Добрый вечер, Юрий Николаевич.

Юрий Стоянов: Добрый вечер, здравствуйте.

Михаил Козырев: Мы прямо с места в карьер, с вашего позволения: Одесса, жемчужина у моря. И прекрасная такая для меня подробность была, что в той самой песне «…но и Молдаванка, и Пересыпь обожали Костю-моряка» - вы фактически выросли на Пересыпи, или в Пересыпи, как сейчас нужно говорить?

Юрий Стоянов: На.

Михаил Козырев: На – можно говорить, да?

Фекла Толстая: На – как это – «я вырос на…»?

Юрий Стоянов: На Пересыпи. Пе-ре-сыпь.

Михаил Козырев: То есть, это глагол, который стал существительным?

Юрий Стоянов: Да.

Фекла Толстая: Подождите, то есть «…но и Молдаванка, и ПересыПЬ»?

Михаил Козырев: «…обожали Костю-моряка!»

Фекла Толстая: Ааа, так там «пь» ещё в конце…

Михаил Козырев: А что ты всегда думала?

Фекла Толстая: Я всегда думала, может, Пересы какие-нибудь греческие…

Юрий Стоянов: Это – я вам объясню – это такой район в Одессе. Это район «катаевский» такой, он не воспетый, кроме Катаева, никем. Это не Молдаванка, это не Бабель, это не Паустовский – это «Белеет парус одинокий», вот если кто-то помнит по своему советскому детству эту книжку. Это такой район, который находится совсем внизу как бы: город – он весь повыше, а это – наверху, за Пересыпским мостом. Это была такая огромная насыпь, сделанная для железнодорожного сообщения, а за ней, за этой насыпью, находится этот огромный район, который тянется в сторону Лузановки. Он очень узкой полосой шёл вдоль моря; и это район пролетарский, потому что все заводы в Одессе находились в этом месте – они как бы были вынесены. Поэтому это район не престижный, социально такой монолитный, в основном состоял из рабочих и крестьян, которые драпали из советской деревни, обосновывались в городе, но с условием, чтобы какой-то кусочек деревенского быта мог остаться. То есть, чтобы это был частный дом с каким-нибудь хоть маленьким огородиком.

Фекла Толстая: То есть, вы выросли – вот до того, как вы переехали уже в квартиру отдельную – в таком вот, полусельском…

Юрий Стоянов: Да-да, со всеми атрибутами сельского быта: с коровами, козами, собаками, кроликами, курочками, индюками, индюшками – и вот со всем, со всем, со всем, что сопутствует деревне.

Михаил Козырев: И у вас в доме?

Юрий Стоянов: Да-да, и быт был такой, абсолютно неприхотливый. Ну, я вырос в болгарской семье, в которой, насколько бы плохо ни родила земля, любые два квадратных метра должны быть засажены двумя культурами, прежде всего: виноградом и красным перцем.

Фекла Толстая: Болгарским, как у нас называется…

Юрий Стоянов: Да. Виноград вырастал чудовищно кислый, несладкий, эти винные сорта, и перец едва краснел в этом месте. И они садились, они играли в настоящую Болгарию – это очень смешно. Они наливали это ужасающее выдавленное вино, оно было кисловатое, они его пили и говорили: «Ах, хубало вино!»

Михаил Козырев: «Хубало вино»?

Юрий Стоянов: Да, «хорошее вино» значит по-болгарски. Заедали это перцем, и с детства – вот почему в моей семье нет ни одного алкоголика – потому что мы все выросли на очень плохом вине – и поэтому с детства вот это ощущение, что это гадость! Но эта гадость была общедоступна, на неё не было запрета никакого. «Можно мне, я пить хочу!» - «Вон, стоит». Вот, это ассоциировалось с чем-то невкусным и отвратительным.

Михаил Козырев: Ну, то есть, это готовый рецепт для любой семьи, как можно с самого начала…

Юрий Стоянов: …не запрещать.

Михаил Козырев: … вырастить у ребёнка стойкую неприязнь к алкоголю….

Юрий Стоянов: …и красному перцу. Потому что он не красный, а зелёный! А потом ты узнаёшь, что всё-таки красный перец вкусный: если он действительно болгарский и выращен не на Пересыпи.

Михаил Козырев: И если он приготовлен: это потрясающе, когда они на открытых железных прутьях… Изумительно!

Юрий Стоянов: Готовят они его грандиозно: перец жарится на открытом огне на сковороде, потом с него обязательно нужно снять обуглившуюся шкурочку, потом готовится такой, ну не соус, такая жидкость: это уксус, подсолнечное масло, чеснок толчёный, перец и соль, всё в этом настаивается, и потом ты это ешь. Это очень вкусно.

Фекла Толстая: Вот у нас дома это делается, потому что у нас тоже корни балканские и – приходите к нам этот перчик пробовать, он у нас сохранился.

Юрий Стоянов: Его закручивают ещё, как в Одессе говорят, делают закрутки.

Михаил Козырев: Это что значит?

Юрий Стоянов: Ну, консервируют.

Фекла Толстая: А я хотела спросить – вот, может быть, я не нашла – но вот, не раз вы говорили в интервью о болгарских корнях. А всё-таки, как и кто из ваших родных, и когда, попал в этот огромный одесский котёл самых разных национальностей?

Юрий Стоянов: Да, я вам расскажу: значит, где-то приблизительно в 1859-1860 году, ещё до официального освобождения русскими Болгарии, до Шибки, до всех этих событий, почти контрабандно корабли – русские военные корабли и торговые – вывозили болгар. В общем, похоже на сегодняшнюю ситуацию, только эта ситуация была позитивной: они спасали людей, вывозили их и привозили их на юг Малороссии. Почему – это сейчас звучит очень странно – потому что никто не хотел там жить, это были плохо освоенные земли, они очень плохо обрабатывались. И нужны люди были с навыками сельскохозяйственными, которые любят землю, где недалеко море, и она похожа по климату, эта земля. Вот вывозили их тысячами. Таким образом, болгары расползлись по нынешней Одесской губернии, по Бессарабии, и вот этот весь юг Украины они заняли.

Фекла Толстая: То есть это были люди, которые хотели уехать в Россию, потому что Болгария была под турками?

Юрий Стоянов: Они спасались от турецкого преследования, и всего остального. Их было очень много. Как они социально существовали? Они расселялись, адаптировались на правах казачества: то есть, они были свободными людьми, абсолютно. Земли давалось столько, сколько человек может обработать, то есть не было никаких ограничений.

Михаил Козырев: Извините, о каких годах мы говорим сейчас?

Юрий Стоянов: Вторая половина девятнадцатого века, середина.

Фекла Толстая: Всё-таки уже после отмены крепостного права, но до освобождения Болгарии.

Юрий Стоянов: Поэтому на правах казачества у них в этих сёлах болгарских такие были, ну это поселковая организация с головой своим и не более того. Выборная, абсолютно свободная.

Михаил Козырев: Бери земли столько, сколько сможешь обработать.

Юрий Стоянов: В отношении болгарина существует такой старый анекдот, когда болгарину говорят: «Бери земли столько, сколько сможешь», он долго-долго бежит, уже теряя сознание, падает, и потом вперёд вот так руки выбрасывает, руками так делает и говорит: «А это для перца!»

Михаил Козырев: Это замечательно!!!

Юрий Стоянов: Вот, все мои по отцовской линии предки, вот они, это такое село Благоево, Коминтерновский район – я даже сейчас помню по отцовским документам – это всё не у моря, вот это не вдоль моря. А вообще, лучшие земли – они находятся не вдоль моря, а поглубже, чернозёмы все. Вот там они жили.

Михаил Козырев: История фамилии?

Юрий Стоянов: Ну, более распространённую фамилию в Болгарии тяжело найти – Стояновы. Да и с именами всё просто, поскольку у болгар всегда имя отца и дедушки наследуется бесконечно, то в моём роду есть только два имени – Георгий и Николай. Георгий – это Юра, и Николай, всё. Вот так до какого-то колена, которого я знаю.

Михаил Козырев: Николай Георгич, Георгий Николаич, Николай Георгич и Георгий Николаич!

Юрий Стоянов: Да, и не более того! И не меняется.

Фекла Толстая: Прости, пожалуйста, просто уточнение. Значит, ваш отец, ваш дед переселился, или дед всё-таки родился уже?

Юрий Стоянов: Значит, прадед моего отца переселился, то есть мой прапрадед – вот они переселились. Смешные истории с этими фамилиями, с этими именами… Вот я был маленький, но я очень хорошо помню, когда моя тётушка – Стоянова, естественно – родная сестра моего папы, Варвара Георгиевна, выходила замуж за однофамильца. Ну, выбор был невелик: всякие Стояновы, Благоевы, Николовы. Выходила она замуж за Стоянова, и в Одесском ЗАГСе – я отлично помню, как я стоял мальчиком и услышал, как женщина-регистратор спросила: «Варвара Николаевна, остаётесь ли вы на своей фамилии или возьмёте фамилию мужа?» А выбор был невелик. С ними связана одна очень смешная история. У меня водитель - такой замечательный мужик, азербайджанец. Мы с ним едем на машине, и как-то рядом останавливается джип, и я смотрю и вижу – вот моя дядя Ваня, вот вылитый, справа. Говорю моей жене: «Как же он похож на дядю Ваню». Она говорит: «Да…» И как-то вот разговор с водителем не клеится, я думаю, надо продолжить эту тему, может, ему интересно… Я говорю: «Да, вот дядя Ваня у меня очень красивый, очень… А тётя Варя – нет, подкачала. Хотя брак был неравный», - говорю я. «Потому что дядя Ваня был сиротой – а у болгар это считался такой, очень непрестижный брак – воот, за сироту…» Пауза. «А у вас как, Эльдар, в Азербайджане? Тоже так?» «Нет, Юрий Николаич, у нас совсем иначе! У нас вообще никакой дискриминации, вообще нет ничего такого!» Я говорю: «Ну а как?» «Да просто – сирота выходит замуж за сироту», - он сказал. Никакой дискриминации.

Михаил Козырев: Скажите, а язык каким-то образом остался?

Юрий Стоянов: Да, очень интересно мне было узнать, что за язык, на котором они говорят. Значит, говорили они между собой только по-болгарски, пели они на болгарском языке, готовили они только болгарскую кухню… Безумно вкусно. Ну, вот кухня невероятная, конечно, просто, она такая правильная и неострая, ну очень вкусная…
IMG_3782.jpg
Михаил Козырев: Какие жемчужины?

Юрий Стоянов: Жемчужины? Я расскажу: ихнѝя… Но надо понимать, что эта кухня – она всё-таки замес с турецкой. Вот что бы ни говорили, одесские болгары даже не знают сегодняшние многие, что настоящая банница, знаменитое болгарское блюдо, на самом деле не сладкая, а делается из брынзы, то есть, она солоноватая – как ачма кавказская.

Михаил Козырев: Да о чём с ними разговаривать?!!

Юрий Стоянов: А болгары, которые в Одессе, они делают её сладкой, это блюдо. На самом деле это турецкое блюдо – главное, чтобы они об этом не слышали и не знали, и я никогда это не озвучивал. Это безумно вкусно: это десятки, десятки слоёв раскатанного в толщину папиросной бумаги теста, десятки, высотой сантиметров десять – больше тридцати слоёв. Очень всё просто: много жирного творога, много сливочного масла и много сахара. И всё это запекается в печи.

Михаил Козырев: Это десерт?

Юрий Стоянов: Да, это безумно вкусно. И засыпается сахарной пудрой. Голубцы болгарские – настоящие голубцы – они не могут быть больше мизинца. А мясо, которое внутри, никогда не бывает молотым – оно только рубленое. То есть, его рубят до состояния почти молотого. Ихния – это курица, приготовленная в томатном соусе с луком и с картошкой; нет почти рыбных блюд, крайне мало было, потому что они жили не у моря. Что же ещё безумно… на Рождество потрясающая кутия, потрясающая! Они делали её , опять же, сладкой. Я знаю, что она не делается такой сладкой традиционно у православных, ну, у них она такая, сладковатенькая немножечко была. Что же ещё такого совсем-совсем болгарского? Ааа – всё, что связано с фасолью: фасолицы такие, застывшая фасоль, которую – можно перевернуть тарелку, и фасоль не падает… Да ну, вы сейчас захотите есть, и у нас закончится передача.

Михаил Козырев: Но про язык надо ещё закончить.

Юрий Стоянов: Про язык – вот они разговаривали на этом неком языке, которые они называли болгарским, мы пели болгарские песни, а потом мы с моим отцом – я был маленьким совсем – оказались в Болгарии. И болгары наслаждались: они заставляли говорить отца на этом языке, и говорили: «Мы почти ничего не понимаем, но это очень красиво». На самом деле это был болгарский язык тот, который был увезён! Тогда, в середине девятнадцатого века! И поэтому я часто задаюсь вопросом, ну просто как артист – ну, когда я читаю драматургию, литературу того времени, мне всё понятно. Мне интересно в быту: если б меня переодели в костюм человека девятнадцатого века, я бы оказался в каком-нибудь трактире, и у меня абсолютно на то бытовую какую-тему завязался бы разговор с человеком, который сидит рядом. Было ли бы ему понятно, что что-то не то – в лексике, в словарном запасе – даже если бы я старался, я думаю, это было бы слышно. И мне – его, и ему – меня, безусловно. И не в мою пользу, думаю я. Поэтому вот он такой был странный, архаичный, красивый, немного лубочный, старый, сохранившийся у них язык, абсолютно необогащённый иностранными словами, неадаптированный к современному миру меняющемуся и так далее.

Фекла Толстая: А как вы себя чувствуете в Болгарии – вот сейчас, когда уже взрослым человеком бываете там?

Юрий Стоянов: А я в ней был всего два раза. Должен был быть больше. Первый раз я был совсем маленьким, мне было лет, наверное, восемь или девять. Ну тогда, во-первых, мне неважно было, что это Болгария: для советского мальчика это была заграница прежде всего. С какими-то шипучими напитками потрясающими, какими-то оранжадами, с жевательной резинкой – со всем тем, что, в общем, и угробило Советский Союз! Не Горбачёв угробил, а бутылка «Кока-колы» и пачка «Мальборо»! То, чего нельзя! Вот всё, чего нельзя молодым людям, и всё, к чему ты страшно стремился, и выяснилось, что это гадость невероятная – и то, и другое. А я вот запоминал это. Ну, я понимал, что это какая-то другая страна: не очень богатая, очень мирная, лёгкая, ласковая, весёлая. Ну, болгары – они особенные люди. Когда-то академик Лихачёв сказал: «Болгары – это гении миниатюры». И в этом – и комплимент, и приговор.

Михаил Козырев: В чём смысл этого образа?

Юрий Стоянов: В том, что я, не зная этой фразы, всю жизнь занимался, по сути дела, миниатюрами. И как только мне предлагали большие формы, я сразу говорил – да нет, мы лучше там как-то, повоюем на тех территориях.

Михаил Козырев: То есть, вы считаете, что это у вас национально предопределено некоей кровью, да?

Юрий Стоянов: Не я сказал. Это сказал академик Лихачёв, и я не могу не прислушиваться к нему. ..А второй раз – я должен был поехать в Болгарию, уже когда служил в БДТ, у Товстоногова, но меня не пустили, потому что, это очень смешно… Мне сказали, что не прошло года, как я развёлся – а должен пройти год! После этого человек приобретает черты преданности Родине гораздо большие, чем за два месяца до того, как прошёл год. А потом, я болгарин, и я, наверное, потенциально мог предать мою Родину и сбежать в Болгарию – я не знаю, какая логика, да полное отсутствие логики! А третий раз я был просто на отдыхе, году наверное в 96-ом. Очень такие у меня, скромные представления об этой стране.

Михаил Козырев: А в 96 году к вам относились как к земляку по крови, у которого корни тянутся оттуда?

Юрий Стоянов: Ну, во-первых, меня там никто не знал, у меня там совершенно нет родственников. Я стесняюсь говорить плохо – а я говорю плохо, я понимаю всё – поэтому им и нравилось, что я просил в моём присутствии говорить только по-болгарски. Отвечал по-русски. Вот так мы общались, но это не проблема в Болгарии.

Михаил Козырев: А песни какие-то из детства вы можете вспомнить?

Юрий Стоянов: Могу, пожалуйста. Была такая грустная песня, под которую я засыпал. Моя бабушка была человеком религиозным, но не показно, а очень тихо, для себя, по сути. Скромно верила в своего бога, и все так верили. Тихо меня крестила, втайне от родителей-коммунистов, тихо крестила мою подушку каждый вечер, и я спокойно засыпал…. (поёт песню) Смысл такой: есть ли у вас вино? Если оно есть, держите – это для нас. Если у вас молодые девушки – это для нас. А вот свобода – не для нас.

Михаил Козырев: Я хочу напомнить нашим слушателям, что у нас в студии – Юрий Стоянов. Вот это была только что колыбельная болгарская, которую ему пела бабушка. Изумительно. Спасибо вам большое.

Фекла Толстая: Мы вернёмся к разговору с Юрием Николаевичем через буквально несколько минут.

Михаил Козырев: Добрый вечер, если кто-то только что к нам присоединился, это программа «Отцы и дети», мы в студии вместе с Фёклой Толстой, и у нас в гостях Юрий Стоянов.

Фекла Толстая: Ох, вы пропустили замечательную песню по-болгарски, но я уверена, что ещё много интересного впереди. Хочется остаться немножко в Одессе и, всё-таки, представить себе жизнь мальчишки, который растёт на берегу моря.

Юрий Стоянов: В прямом смысле слова – на берегу моря! Просто – на берегу.

Фекла Толстая: Сколько было от вашего дома до воды?

Юрий Стоянов: Сто.

Фекла Толстая: Сто шагов?

Юрий Стоянов: Сто метров.

Фекла Толстая: И, то есть, вы просыпались – особенно в каникулы – шли на берег и потом возвращались уже в темноте…

Юрий Стоянов: …и шли мыться! На этом пляже стирали ковры в солёной воде! Правда!

Фекла Толстая: А что с коврами потом становилось?

Юрий Стоянов: А потом их сушили на солнце.

Фекла Толстая: …и они колом потом становились?

Юрий Стоянов: Не знаю. Мы шли на море, переходили просто дорогу, оказывались на пляже, и были такие лодки… Я потом помню, когда я у Рождественского услышал в какой-то песне, как это точно – мне эта мысль пришла тоже в детстве – «Ну а лодки кверху дном лежат, как пилотки задремавших солдат», это очень точно. На песке лежали шаланды, они были чуть-чуть на бок повернуты, и там было тепло, я забирался под эту лодку. А отец бежал до Лузановки – километра два в одну сторону и два в другую – когда он добегал, он заставлял меня делать изнурительную зарядку и потом мы купались. Начиналось это с конца мая и заканчивалось осенью. Вот такое было каждое утро, но это была обязаловка. А уже в обед, с какой-нибудь нехитрой снедью – как правило, это кусок домашнего хлеба, на него намазывалась томатная паста, поверх несколько кусочков лука и чуть-чуть это было посолено. Всё это бралось с собой, бутылка воды… Или кусок хлеба, немного сливочного масла и сахар-песок – тогда будет как пирожное.

Фекла Толстая: О, это пирожное, да!

Юрий Стоянов: С собой всегда была сетка. И просто надо было пройти, такие были отмели, косы – этим отличаются городские пляжи от пересыпских. Там камни, глубоко, а здесь – сплошной песок, прошёл пятнадцать-двадцать метров и опять тебе по колено, проплыл ещё двадцать метров, пятьдесят – и опять по колено, косы такие, отмели. Вот на них мы проходили таким бреднем и ловили, в Одессе их называют «рачки». Это, по сути, маленькие креветки, крошечные. Но ни одна креветка – ни дальневосточные, ни чилийские, ни американские, ни японские, ни наши северные мурманские – не имеет этого вкуса, чуть сладковатого, вкуса маленькой креветки, которую не нужно чистить. Вот мы их собирали, варили их прямо на пляже; потом там был разрушенный мост, основы моста – сваи – были скрыты под водой, надо было знать, куда подплыть. И мы ножиком соскребали мидии, мидии бросались на металлический лист и тоже открывались на огне. И когда мидии открывались, мы ели мидии. Вот так всё: немного винограда, шелковица растёт везде вдоль, только тряхни дерево – вот шелковица, везде растут абрикосы…

Михаил Козырев: И вы приходили с синими руками, испачканными шелковицей?

Юрий Стоянов: Чёрными! И они долго не смывались, невозможно было смыть! В Нью-Йорке её очень много, и люди не знают даже, что это можно есть.

Михаил Козырев: Друзей вспомните каких-то из детства? Какие персонажи были у вас?

Юрий Стоянов: Персонажи были разные: я помню это детство, эту мифологию болгарско-пересыпскую. Мы жили на такой улице, где все жили, с одной стороны, дружно, а с другой стороны – слегка настороженно. Тогда ведь нельзя было быть богатым, нельзя было жить в достатке – это всё вызывало невероятное подозрение. И вот, напротив нас жила семья, его называли Учитель, причём никто не знал, Учитель – это фамилия или профессия. Жил Учитель – вот Учитель и всё, никто не знал. Никогда его дети не гуляли на улице – они всегда были за забором; дом был всегда вызывающе чистым, отвратительно правильно покрашенным, никогда не покрывался трещинами; забор эта сволочь красила три раза в году! И это всё вызывало, конечно, большие вопросы. А как можно было знать – значит, воруют, считали у нас. Потом эта логика сменилась – решили, что они баптисты. А слово «баптист» в то время – почти было синонимом людоедства. И казалось, что страшные, чудовищные обряды совершаются по ночам в этом доме…

Фекла Толстая: …и после этого они красят забор!

Юрий Стоянов: Да, после этого они зарабатывают на забор, пьют нашу кровь на Пасху и так далее, и тому подобное. В конце концов выяснилось, что это милейшие, тишайшие люди, действительно верующие – тихо, конечно, ну как в то время – и поэтому, конечно, преследуемые. Зарабатывали руками: оказывается, он был печником, и он замечательно складывал печи. Но это одна вот такая семья: какой-то дом, в котором неизвестно кто живёт. То ли баптисты, то ли фашисты, то ли учителя – непонятно кто. Дальше шли такие коллективные дворы, и они назывались по фамилии, в основном заполнявшей этот двор. Был Иванов двор, Петров двор – это что-то страшное. Это такие террасы одесские, которые часто в фильмах показывают. Двухэтажный дом и каждые четыре метра – комната, комната, комната, комната, общий туалет на улице…

Михаил Козырев: А почему – «Иванов двор»?

Юрий Стоянов: Потому что больше всего жило Ивановых, а в другом – Петровых! За нами жила женщина с фамилией Марикуца. Марикуцу тоже все ненавидели, потому что она разводила цветы и продавала цветы – и поэтому она была очень богатая. Вот, может, звали её на самом деле Мария, а фамилия была Куцая – вполне допустимая украинская фамилия… Дальше: сточные воды со всех дворов – а уже были какие-то элементы римской канализации, существовали – стекали в одну огромную яму. А я был довольно таким крупным парнем, до того, как начал заниматься фехтованием – в общем, я был толстым, жиртресткомбинат я был. У меня был брат, Володя, кличка у него была Болгарин, которым он и являлся – потому что в отличие от меня, он был настоящим болгарином. У него и мама была болгарка и папа – Стояновы они. И был такой Серёга Тюльбезов, мой дружок, Серёжка. Отец у него был рабочим, мама была рабочей. У моего Володи, да и все мои тётушки прожили очень тяжёлую жизнь. Как они оказались в Одессе: надо было отцу получать высшее образование. Когда мой папа смотрел фильм «Председатель» с Ульяновым, он всегда ненавидел эту картину – мне казалось, что Ульянов играет потрясающе, а отец всё время бубнил «подонок» сквозь зубы. На Ульянова, на персонаж: подонок, говорил, подонок. Я всё хотел понять – почему такой потрясающий артист, играющий такую роль, этот персонаж – подонок? Пока не доходило до места, где Ульянов долго решал: выдать паспорта детям, которые закончили школу, – или не выдать? А это реалии этого времени, потому что паспорта их, как крепостных, были заперты в сейфе у председателя колхоза.

Фекла Толстая: Это тридцатые годы, да?

Юрий Стоянов: Нет, это не тридцатые годы, это уже послевоенные годы, это пятидесятые годы. И вот они, закончив школу с золотой медалью, сумели невероятным трудом забрать его паспорт. И он уехал в Одессу, поступать в мединститут, получать образование. Вообще, когда мы все говорим о бесплатности советского образования – это, конечно, замечательно, - но тоже надо на что-то жить, надо как-то питаться, выживать как-то. И вся семья вот тогда перебралась в Одессу, и, ради того, чтобы мой отец получил высшее образование, две его родных младших сестры – очень способных, с очень подвижным умом тётушки мои – вынуждены были всю ночь, в ночных сменах, проработать на заводе, который назывался «Сопротивление». Они делали вот эти мельчайшие сопротивления, радиодетальки вот эти все…

Михаил Козырев: Диоды.

Юрий Стоянов: Диоды, триоды – и это очень тяжёлая работа, потому что она требует напряжения глазного, и там много химии, испарений всяких. В ночную смену они работали, чтобы время уделять детям. То есть, они всю жизнь уходили в 11 ночи и возвращались к 8 утра. Всю жизнь работали в третьей смене, потому что за неё чуть больше платили, и потому что тогда они могли днём уделять внимание свои детям. И готовить еду, что святое в болгарских семьях. Что будем кушать и есть ли у нас что-нибудь мясное – это очень важный такой критерий благополучия.

Михаил Козырев: Получается, что они, в общем, были принесены в жертву ради образования вашего отца.

Юрий Стоянов: Да, ради образования моего отца.

Фекла Толстая: Да, как драматургически лихо закручено: значит, все стоки в одной яме, вы ещё и неспортивного вида…

Юрий Стоянов: Да, все стоки в одну яму, и я помню, и такие жердочки были, такой заборчик. И я помню, всегда говорили нам: никогда не покупай семечки у бабок на углу. А бабки на углу торговали семечками: большой стакан 10 копеек, маленький стакан – 5, и в кулёк. Почему-то в Одессе говорили, что: сначала в эти кастрюли сливаются помои, потом они используют эти кастрюли как ночной горшок, и только потом – СПЕЦИАЛЬНО варят рачков и на этих грязных сковородках жарят семечки!! Вот так нас стращали. Вообще, мифологии столько, этих каких-то страхов…

Михаил Козырев: То есть, это была легенда во имя чистоплотности и гигиены!

Фекла Толстая: Чтоб не лузгали семечки!

Юрий Стоянов: Там вообще было очень много первобытного в то время, пещерного, я бы даже сказал.
IMG_3809.jpg
Михаил Козырев: Знаменитые пересыпские легенды.

Юрий Стоянов: Да. Так вот: и сидят на этом заборчике мой брат, небольшой – младше меня лет на пять – сидит Серёжа Тюльбезов, и подхожу я, говорю: «Ну что, шкеты?» и присаживаюсь на эту жердочку… Жердочка ломается, и два человека скатываются вниз. ТУДА….

Михаил Козырев: О боже…

Юрий Стоянов: А там глубоко. Я встаю и вижу – нет людей, просто нет. Первым вылезает Серёжка, бежит по улице и кричит – вот я на всю жизнь помню этот крик его – «А Жирный Болгарина утопил!!!» И я помню – всё время этот крик в моих ушах – что я утопил собственного брата. Потом я помню такой капустный лист, он начинает так подниматься, как в кино, и он оказывается на голове моего брата, который вылезает из этой ямы. Мне было невозможно вытащить его. Тогда Серёжа этот лёг в яму, я держал Серёжу за сандаль, он тянул брата. А сандалии оказались влажноватыми… И вот, он второй раз нырнул, этот мой друг, туда же. И с тех пор, я помню – когда его отмыли, Болгарина, привели в порядок – много-много лет он держал меня на таком крючке, как будто он ЦРУшник и завербовал меня на чём-то таком очень «жареном». И всегда за столом – есть такой жест в школе, когда поднимают руку вот так и в то же время палец в твою сторону – он говорил:«идёт рассказ» это называлось в Одессе. Он говорил: «Так ты мне марки-то подаришь?» Я говорю: «Не буду я тебе марки мои дарить!» Он поворачивался в сторону взрослых и делал вот это жест: ну всё, Юрочка, идёт рассказ. Шесть лет он хотел рассказать, как я его утопил в этой яме. Ой, много там всего случилось… Я помню, как мой папа бежит с топором в сторону детского садика, убивать моих воспитателей…

Фекла Толстая: За что?

Юрий Стоянов: Мой отец - человек был очень вспыльчивый, и очень меня любил. А я ненавидел манную кашу, мне просто плохо становилось при виде манной каши и, вообще, топлёного, кипячёного молока. Вид пенки меня и сейчас способен вывести из равновесия. Там, в детском саду, заставляли всё время это есть, и когда я не хотел, они делали вот так: руки – за стульчик детский, назад, и сзади вафельным полотенцем связывали руки.

Михаил Козырев: Да уж, «неплохой» педагогический метод!

Юрий Стоянов: И говорили, что все будут сидеть, пока Болгарин не сожрёт свою манную кашу. И в один день я рассказал. И мой отец – тут неполиткорректный момент будет – он, когда бежал, он кричал: «Калмыки!» Я думал, почему калмыки, нормальный народ… Оказывается, в его детстве (детство на детство) калмыкская дивизия вошла в деревню… Они долго не разбирались – просто половину там расстреляли и пошли дальше. У него в его детском сознании остался такой образ жестокости. И вот он пошёл с ней бороться с топором. Слава богу, все остались живы.

Фекла Толстая: Юрий Николаевич Стоянов у нас в гостях, это программа «Отцы и дети».

Михаил Козырев: Калейдоскоп потрясающих историй! Пожалуйста, не отключайтесь, мы сейчас вернёмся.

Михаил Козырев: Добро пожаловать, это радиостанция Серебряный Дождь, у нас в эфире очередная передача из цикла «Отцы и дети», и в гостях у нас – Юрий Николаевич Стоянов.

Фекла Толстая: Мы не можем абсолютно оторваться не только от Одессы, где родился и вырос Юрий Николаевич, но даже просто от этого района – Пересыпь.

Юрий Стоянов: А хотите, я вам расскажу трагическую историю? Когда к власти пришёл Хрущёв, к нему, в принципе, хорошо относились, как-то я отголоски застольных бесед вспоминаю. Но с одного дня его конкретно не просто ненавидели – его хотели четвертовать на Пересыпи. Дело в том, что у Хрущёва был один знаменитый указ, который запрещал держать домашних животных в городской черте. И в течение 24 часов было приказано – это очень интересная история – весь крупный скот надо было сдать, отдать. Что дальше происходило? Вот эти все дворы – это дальше Кустурица. Мужчины – как на похороны, я помню:– чёрные пиджаки, рубашки, застёгнутые на все пуговицы, женщины в чёрных платках. Они со всех дворов вели этих животных. У нас была корова Майка, она давала больше 30 литров молока в день – мы поили всю улицу – она была грандиозная! Но главное: я ненавидел молоко, но из него же делали брынзу! Они лишали болгар их самого важного продукта. Брынзу едят даже с арбузом, даже со сладким, брынзу настоящую, выдержанную, суховатую, которая рассыпается – а не резиновую, молодую. И вот этих коров, коз, их вели по улице не только из нашего двора в сторону станции железнодорожной – и там их загружали в вагоны для скота. А эта станция находилась очень близко – меньше километра от нашего дома. Потом все вернулись, я помню, они выпили самогон, долго молчали… А ночью начался страшный вой, потому что коровы стояли недоеные! А к ним не подпускали солдаты. Их нельзя было подоить. И этот страшный вой, это мычание, я его с детства помню, у меня в ушах стоит: как будто в трубы какие-то с неба кто-то дует... И тогда все решили, что Хрущёва надо убить – не только в нашем дворе, но и во всех других. Потому что это страдание – оно такое было материализованное, оно было слышно… И долго это длилось, долго, два дня не уходили вагоны. Наконец, когда они ушли, моя бабушка перекрестилась. Вот такая картинка есть в детстве. Это такой Кустурица уже.

Фекла Толстая: Ой, это чувствуется невероятно трагически, потому что даже про коров… Когда вся мощь и бессмысленность этой мощи государственной сталкивается с чем бы то ни было человеческим, живым, то вот так очень часто и происходит.

Михаил Козырев: У нас в гостях сегодня Юрий Николаевич Стоянов, мы сделаем небольшую паузу и вернёмся к вам. Постарайтесь остаться, пожалуйста, на нашей волне.

Михаил Козырев: Это радиостанция Серебряный Дождь, программа «Отцы и дети» - та самая, вы наверняка о ней слышали. Мы с Фёклой Толстой приглашаем гостей, к которым испытываем уважение и пиетет даже, и, собственно, выясняем, как они дошли до жизни такой, что их сегодня знает вся страна. У нас сегодня в гостях Юрий Стоянов.

Фекла Толстая: Я просто хотела сказать, что, если вдруг вы пропустили первую часть, все наши записи потом доступны у нас на сайте. А мы просто сидим здесь с удовольствием, развесив уши, слушая потрясающие истории из одесского детства – и про море, и про хулиганство, и даже про выгребную яму, и, конечно, про болгарские перцы.

Михаил Козырев: Расскажите, пожалуйста, про ваши корни с маминой стороны. Я знаю, что там была какая-то совершенно невероятная и удивительная история, связанная с эвакуацией в Ташкент, и что они были спасены узбекской семьёй.

Юрий Стоянов: Да, моя бабушка, мамина мама – бабушка Тамара – она работала на заводе в Сталинграде. И, когда началась война (моя мама 35-го года рождения, ей было семь лет, её родному брату было три года), бабушка, прабабушка, мама и её брат – вот они вчетвером. У моей бабушки были три мужа и трое детей от трёх разных мужей – и они очень любили друг друга и любят: слава богу, они все живы, а мама – старшая. В 41-ом году была эвакуация из Сталинграда на юг. Когда они туда двигались составом этим, с теплушками, весь состав разбомбили немцы. Было это где-то на юге России, и разными путями они все потерялись: отдельно была моя мама с братом, отдельно бабушка и отдельно – прабабушка. И вот так, каждый уже сам по себе, они оказались в Ташкенте.

Фекла Толстая: То есть, маме было шесть лет, брату – три года.

Юрий Стоянов: Да, их подобрали люди, привезли в Ташкент, как-то всё это было по-человечески: сострадание было, желание помочь друг другу – всё это существовало. И вот были такие стены в Ташкенте, где люди писали объявления: ищу такого-то, ищу такого-то. У кого была фотография – приклеивали фотографию. И – вы не поверите – вот таким образом, где-то всего-навсего через месяц они все друг друга в Ташкенте нашли. Очень помогали узбеки. Вообще, история Узбекистана во время эвакуации – это особая история. Они попадали в результате в ташкентские семьи, их просто распределяли официально: вы будете в этой семье, вы – в этой, вы – в этой. И семья моей мамы оказалась в семье учителя: он был учитель узбекского языка, интеллигентный человек, у которого у самого было восемь детей. И вот помимо этих восьми детей – ещё двое детей и две женщины. Они все спали на полу земляном, и единственную большую кровать, они отдавали беженцам, то есть этой семье. Единственное постельное бельё… В школу когда мама пошла, они разрезали скатерть единственную в доме – красную, большую, из плотной ткани скатерть стёганую – и из неё сделали маме большую сумку. Из занавески сшили передник для платья – из своей! Количество людей, которых спасли те люди, которых сейчас иногда брезгливо называют «чурками», оно не поддаётся описанию и подсчётам. В фильме «Человек у окна» есть маленькая, крошечная сцена, когда якобы я – адвокат, который должен вызволить гастарбайтеров из отделения милиции. Я плачу большую сумму – ну, это обычные поборы такие: их забирают в милицию для того, чтоб за них заплатили и они обратно уехали на стройку. И начальник отделения милиции говорит слова: «Ну, иди, забирай своих чурок». И там такой маленький монолог, который Дима Месхиев, который был режиссёром этого фильма, отдал мне на откуп, сказал: «Но у тебя есть всего 30 секунд». И это одна из лучших сцен в этом фильме – я говорю просто от себя. Я говорю, что, когда твоя мама или бабушка оказывались там, эти чурки отдавали всё самое последнее для того, чтобы вот ты сегодня сидел в этом отделении милиции. Я говорю: понимаешь, мы не сто долларов за них платить должны, мы памятник ставить должны этому неизвестному гастарбайтеру. Они сначала войну вместе с нами выиграли, спасли нас, потом отстроили всё в этой стране от туалета до стадиона, от родильного дома до детского садика – всё их руками отремонтировано, уж как платили – так и отремонтировали… Ну там такой, очень пронзительный человеческий монолог, мне тяжело его повторить. Но сказан он абсолютно в реальном времени – вот включилась камера, он мне сказал: «Говори. Как персонаж, но от себя».

Фекла Толстая: А ваша мама вспоминала об этом, она рассказывала что-то?

Юрий Стоянов: Она очень много рассказывает об этом учителе, она помнит эту фабричную улицу… Вы знаете, это поразительно: этот монолог 20-секундный, он такого натворил в интернете, я вам передать не могу – что, по-моему, я герой Узбекистана. Достаточно было сказать четыре добрых слова… Вот я на рынок могу прийти – и вдруг мне говорят: «Э, спасибо тебе, брат, за эти вот, чурки-мурки тебе спасибо». Я думаю – какие «чурки-мурки», и потом я только понял, что это фрагментик монолога маленького.

Михаил Козырев: Это очень тепло.

Юрий Стоянов: И я почувствовал, как люди, даже неадекватно, с большим перебором, с такими преференциями начинают к тебе относиться, которых ты совершенно не заслуживаешь – просто за то, что ты сказал два добрых слова!

Фекла Толстая: Просто за человеческое отношение!

Юрий Стоянов: Да, но потому что они живут в контексте негативного поля! И вот эта одна ложка мёда способна творить чудеса. Моя мама – педагог с 60-летним стажем, она была сначала педагогом, потом завучем школы, в которой я учился. Хрущёв в нашей семье сначала сделал самое страшное, а потом сделал самое замечательное – он стал строить эти «хрущёвки», эти маленькие дома из блоков железобетонных. И появился такой в Одессе район – Черёмушки, где можно было узнать, что из крана может течь горячая вода! Где есть некие удобства, где есть у каждого своя, маленькая, но комната, где даже есть балкон… Но, поскольку это были одесские дома, то обычаи, быт двора всё равно сохранялись. Двор – в этой коробке, но всё равно двор. Первым делом строились два или три стола во дворе и много-много лавок, чтоб все на них сидели. И все знали, что сегодня на второе будет у Басарских, что сегодня купили в 48-ую квартиру, что тот, сволочь, по-моему, делает подпольные аборты, поэтому дети все хорошо одеты, и так далее, и тому подобное. И мифология продолжалась, но это была мифология уже хрущёвок…

Фекла Толстая: Погодите, но это не про вашего отца?

Юрий Стоянов: Нет-нет, у меня отец был потрясающий врач. Не знаю, к счастью или к сожалению, мы жили очень скромно – могли жить значительно лучше при его статусе, скажем так. Но всё равно, в те времена этот разрыв в зарплате в сто рублей был очень серьёзным. Отец был доцент тогда, когда мы переехали, у него была кафедра…

Михаил Козырев: Ваш отец был гинекологом?

Юрий Стоянов: Да, он был врач-гинеколог, очень известный практикующий врач, мама была педагогом…

Михаил Козырев: А как мама справлялась с этими вот вспышками ярости и гнева, которые бывали у отца?

Юрий Стоянов: Он, знаете, был невероятно отходчивый человек, который сам себя потом всегда пугался. Он был очень странный. Я помню, он шёл на защиту диссертации, вышел из дому: у него сзади на хлястике плаща болталась вешалка, на которой был надет вот этот плащ, и он шёл в домашних тапочках. Мы его догнали, дали ему туфли и забрали эту вешалку – настолько он был сосредоточен на этом. При этом это был невероятный совершенно чистюля, деревенский парень! И вот эта манечка, связанная с обувью, она передалась мне: что бесконечно нужно чистить обувь, какого бы качества и сколько бы лет ей не было. Если у тебя есть лишние деньги, не пропей их – купи лишнюю сорочку. Надо всё время жить так, чтобы думали, что ты лучше и богаче живёшь, чем есть на самом деле.

Фекла Толстая: Ну, у вас это прошло?

Юрий Стоянов: Да, я производил всегда впечатление такого успешного риэлтора, жил с рожей благополучного такого человека, на уровне заместителя генерального по общим вопросам. А на самом деле это было совсем не так. Но вот позиционирование было такое, внушённое с детства. Грубо говоря, это как у Светлова: «Счастье поэта должно быть всеобщим, а несчастье – глубоко законспирированным». Так мы жили. И поэтому ощущение у всех было, что это вон там интеллигенция на втором этаже, в восьмой квартире.. Я вам сейчас прямо расскажу сценарий маленького фильма – я его, наверное, когда-нибудь сниму – называется он «Здравствуй, Юра!», это кусок из моего детства. Я дружил с сыном дворничихи нашей, звали его Игорь. Он был неплохой парень, но иногда подловатый. Я не знаю, что там у него срабатывало генетически, но однажды он мне накрутил верёвку, с которой мы разбегались с обрыва и летели на дом. Это верёвки, которые переброшены блоками с последнего этажа строящегося дома, чтобы поднимать бетон на них в вёдрах. И я на этой закрученной верёвке полетел и со всей силы головой треснулся о стенку дома – и почти потерял сознание. Тогда я взял и написал письмо в «Пионерскую правду»: о том, что есть в нашем дворе такой сын дворничихи Игорь, по кличке Жирный, который вот сделал то-то и то-то. И на этом всё, история закончилась. Однажды я сижу на уроках – был я классе, наверное, в третьем или четвёртом – и бледный учитель истории стучит в класс и говорит: «Стоянова можно?» Классный руководитель говорит – пожалуйста. Он ведёт меня за руку, и я помню эту влажную руку, которая трясётся. И он говорит: «Ничего-ничего. Ничего, ничего» - и больше ничего. Ничего. Меня заводят в кабинет директора. Сидит директор в военной форме, с портупеей – потому что это был 68-ой год, и начались сборы, связанные с Чехословакией – всех тогда призывали на офицерские сборы. И рядом у него такой молчаливый, траурный стол, как на поминках всех педагогов. И у него дрожит чашечка, и ударяет о блюдце – тишина и этот звук бьющейся чашки – и он молча на меня смотрит. И бледная моя мама сидит рядом – заместитель директора по воспитательной работе. Он достаёт письмо, и на нём написано: «Орган ЦК КПСС, ЦК ВЛКСМ Центральная пионерская организация имени Владимира Ильича Ленина. Лично Стоянову Юрию Николаевичу, ученику такого-то класса такой-то школы». Он говорит: «Юра, я не вскрывал этот конверт. Не мог бы ты при нас вскрыть этот конверт и прочитать, что там написано?» Я открываю конверт. И какой-то, видно, дядечка в отделе писем, который работал где-то в «Новом мире», опубликовал Солженицына – ему не простили… Потом его запихнули в отдел писем – я так думаю – «Пионерской Правды», какой-то тихий спившийся диссидент-интеллигент пишет мне письмо. «Дорогой Юра! Ты написал о том, что тебя обидел сын дворничихи. Ты написал письмо. Спасибо, что подписался. А знаешь ли ты, Юра, что у таких писем в нашей стране – страшная и трагическая история? А знаешь ли ты, Юра, сколько миллионов людей после таких писем были расстреляны и сгнили в лагерях? Юра, тебе десять лет, ты здоровый парень. Да возьми ты кирпич и дай по голове этому Игорю! И не пиши никогда в жизни ни в одну редакцию и ни в один орган. Всего доброго, твоя «Пионерская Правда»». Я закрыл этот конверт, подошёл к Игорю потом. Ну, они все выдохнули, они поняли, что комиссии не будет в школе, ни ЦК ВЛКСМ, никакой другой. Я пришёл во двор, положил свой рюкзак, взял полкирпича (всё-таки я взял половину кирпича, а не кирпич) и дал со всей силы сзади по голове этому Игорю. У него потекла кровь, а я держал перед собой письмо «Пионерской Правды». Выскочила дворничиха, она несла на руках Игоря с криком «Интеллихенты Ихоря убили! Интеллихенты Ихоря убили!» А я держал перед собой это письмо «Пионерской Правды», из которого, на самом деле, надо было усвоить не финал, а только начало: «Дорогой Юра! А знаешь ли ты, какая страшная история у таких писем?» Слава богу, Игоря перебинтовали – это была царапина, камень прошёл по касательной, и мы с ними были потом огромными друзьями. Но это письмо я помню на всю жизнь, «Дорогой Юра» - так оно начиналось.

Фекла Толстая: Юрий Николаевич Стоянов у нас в студии. Это действительно замечательный сценарий.

Юрий Стоянов: В нём и время есть – мне кажется, такая короткометражка классная.

Фекла Толстая: Я, знаете, что хотела у вас спросить? О другой части вашего детства, но очень важной; наверное, приведшей вас, в том числе, и сегодня в нашу студию. Кино. Я знаю, что вы много бегали в кино, ваша бабушка была билетёром в кинотеатре, потом вы попали в театральную студию при Одесской киностудии…

Юрий Стоянов: В киностудию юного киноактёра.

Фекла Толстая: Вот откуда этот вирус актёрский в вас зародился, притом, что вы сын врача и педагога? И как к этому относились родители?

Юрий Стоянов: Как к данности такой трагической. Относились как к тому, что с этим нельзя ничего сделать, поскольку это решение было принято в возрасте четырёх или пяти лет. Вот я всегда говорил, что я буду либо дирижёром, либо режиссёром, либо артистом. Почему дирижёром? Вот у нас приёмник был – телевизоров не было – и я помню: когда музыка играла, говорили «дирижёр такой-то», а когда была радиопостановка, говорили «режиссёр такой-то». И я понимал, что это такой человек, которого мы не слышим, но от которого всё зависит. И однажды видел, как снимается кино на Пересыпи: сидел человек в кресле, ему подносили чай, он что-то в рупор кричал – начальник, в общем. Мне это очень понравилось. Но потом, когда я смотрю кино, я вижу, что режиссёра не показывают – это как-то не совсем то. Откуда взялось «стать артистом»? От желания нравиться девочкам. От того, что я был не очень симпатичный, толстоватый мальчик, испытывал эти комплексы бесконечные, а мне хотелось страшно нравиться. И мне казалось, это самый простой путь к тому, чтобы начать им нравиться. Потому что тогда мальчик, которого сняли в кино… У меня был одноклассник, Виталя Анисимов, который снялся в фильме «Человек идёт за солнцем»…Ну ДиКаприо не снилась та слава, которая была в Одессе у него внутри вот этого поколения, вот этого возраста. Я всё время кривлялся, я кого-то показывал, я валял дурака. Бабушка мне всё время говорила – у меня до сих пор этот рефлекс остался – мол, когда корчишь рожи, никогда не корчи вот так, назад, потому что подует ветер и таким и останешься. И поэтому я кривлялся всегда анфас – никогда вполоборота, в профиль. Это у меня по сей день, мне надо этот комплекс преодолевать.

Михаил Козырев: Кто был объектом, в основном, этих изображений – педагоги, учителя? Друзья?

Юрий Стоянов: Учителя. Ну, это такой лёгкий хлеб – голосовые имитации – я с этим завязал, мне это было не очень интересно, потому что у меня легко это получалось…

Фекла Толстая: Но ваши одноклассники вспоминают, что вы в школе ещё этим занимались с удовольствием…

Юрий Стоянов: Я однажды страшную вещь сделал. Взял у мамы из сумки ключи от радиорубки – а тогда все объявления по радио делались в школе – и объявил голосом директора, что вся школа сегодня отправляется на открытый урок под названием «Люби и знай свой край», урок пройдёт на пляже Десятой станции Фонтана. Это был конец мая.

Михаил Козырев: Отлично!

Юрий Стоянов: Слушайте, семьсот человек, которые туда пошли – нормально? Это такой скандал был…

Михаил Козырев: Что вам за это было?

Фекла Толстая: А маме что было, бедной?

Юрий Стоянов: Да ужас, страшно вспомнить! Хотели в другую школу меня перевести. Меня выгонял, я помню, учитель истории из класса: я выходил из класса и тут же, голосом директора, говорил: «Как можно?! Выгнать красивого, умного, молодого парня! Какая же это педагогическая бездарность, если из всех методов человек выбирает самый примитивный – просто тупо удаляет из класса! Ты объясни! Ты пообщайся!!» Этот бледный историк выскакивал из класса, видел, что я один, спрашивал, где директор, а я говорил: «Только что ушёл». Ну, разное было, разное…

Михаил Козырев: …педагогическая бездарность!...
IMG_3823.jpg
Юрий Стоянов: И поэтому это была данность такая для родителей, и они ничего не могли с этим поделать, и не боролись. Но говорили «Ну, раз уж ты решил, так ты как-то этим занимайся, как-то ходи куда-то». Это вот я только пошёл навстречу родителям и пошёл на эту студию киноактёра при Одесской киностудии. Её когда-то заканчивала Лариса Удовиченко, актриса. Это была замечательная совершенно студия, и я играл там короля в «Обыкновенном чуде» – то, что играл Леонов. И вдруг, поразительные мои ощущения от природы смешного: там были куски, когда надо было плакать, и вот, когда я плакал – люди больше всего смеялись. То есть, моменты самые серьёзные. Как только я пытался смешить – в зале было гробовое молчание. Это мои были такие первые открытия, жанровые, но они начались ещё от Чаплина. У меня бабушка работала в кинотеатре, в заводском обыкновенном. А там, в кинопрокате, какой-то другой диссидент сидел, я думаю. Весь неореализм я посмотрел – весь! Ну, Феллини! В заводской кинотеатр! Я посмотрел всего Чаплина – вот просто всего, который только может быть. Я потрясающие фильмы я там смотрел. И вот я смотрю Макса Линдера, например: удары по попе, гранд трюки, всё время желание насмешить, насмешить, насмешить…

Михаил Козырев: Тут надо объяснить нашим слушателям, что Макс Линдер – это ещё одна величайшая звезда немого кинематографа.

Юрий Стоянов: Да, чаплиновско-дочаплиновской поры. А потом появляется Чаплин – маленький грустный человек – и ты сочувствуешь, ты понимаешь, что упасть на попу – это больно, что голод – это страшно, и в то же время смешно. И я понимал уже, что , оказывается, на сочувствии к человеку…

Михаил Козырев: И Бастер Китон тоже ещё – это его, его…

Юрий Стоянов: Бастер Китон – это совсем уже квинтэссенция, всё-таки гэговая – он такой с несмешным лицом человек, неулыбающийся.

Фекла Толстая: Чаплин, конечно, более философский всё-таки…

Юрий Стоянов: И Чаплин для меня – это такой прорыв для меня в природе смешного, который просто доказал обыкновенную вещь: когда человек падает – это ещё и больно, почувствуйте не только смех, но и мою боль. Вот это я усвоил уже тогда – мне этого никто не объяснял, но я как-то нащупал, в чём это. Внешне я был совершенно некомедийным человеком: у меня уже был первый взрослый разряд по фехтованию, я был безумно худой. И вот таким красивым, семидесятикилограммовым, влюблённым в Чаплина я поступил в ГИТИС.

Фекла Толстая: Народный артист России Юрий Николаевич Стоянов у нас в гостях, и будет ещё полчаса нашей беседы, не отключайтесь, пожалуйста.

Михаил Козырев: Оставайтесь с нами.

Михаил Козырев: В эфире программа «Отцы и дети», мы беседуем сегодня с Юрием Николаевичем Стояновым. Вот ещё два аспекта, которые к этой одержимости актёрской профессией интересно добавить: это зачем понадобилось фехтовать, с другой стороны – это гитара, которую обычно мальчики берут в руки с той же самой целью – понравиться девочкам. Но у вас уже был конёк, связанный с мечтой стать актёром. Почему вот эти два аспекта возникли?

Юрий Стоянов: Ну, потому что: фехтованием занимался для того, чтобы похудеть. Очень простая вещь, мне нужно было обрести некоторую форму. И там произошла очень интересная вещь: я уже похудел, я уже прилично выглядел, я уже был профессиональным спортсменом, но я же перфекционист. Ну, занимайся ты фехтованием для здоровья – ты хотел похудеть, ты похудел – нет, это должен быть спорт высоких достижений!... Потом, папа мне сказал: если тебе вскрыть черепную коробку, там будет мятая фехтовальная перчатка. Ты всё-таки решай: или ты как спортсмен поступаешь в какой-нибудь институт, или ты готовишься к поступлению серьёзному. Ну, я как-то очень нырнул в фехтование, серьёзно.

Фекла Толстая: А в чём прелесть для вас фехтования, сейчас, в чём это красота этого искусства?

Юрий Стоянов: Вы знаете, в очень многих вещах. Прежде всего, это такие быстрые шахматы – я бы так назвал. Это умение очень быстро принимать решения, очень быстро перестраиваться, быть очень реактивным и неожиданным. Это хорошо развитое периферическое зрение, но главное – это, конечно, реактивность плюс красота плюс исторический бэкграунд весь, который сопутствует этому виду спорта. Вряд ли вы найдёте такое количество литературы, о любом другом виде спорта… Просто как образ жизни: это то, чем убивали, то, чем защищали, то, благодаря чему выживали. И в фехтовании очень чувствуется, что удар – это не просто выиграть очко. Ты понимаешь, что вот этот удар, хлёсткий, по руке, триста лет назад – это минус рука, а удар в грудь – это минус жизнь. Потому если это всё в тебе присутствует, это очень серьёзное поле, внутри которого ты существуешь. Я никак не мог долго поверить, что я изменился – я этого не понимал. Я в своей жизни – ой, нехорошо так говорить – такой теоретический бабник. Я не использовал и девяносто девяти процентов, я так и не верил, уже после двадцати, что я симпатичный, что я могу нравиться, что я интересный – такой, каким хотел быть. Так это детство осталось, вот этого толстого мальчишки, мечтающего об актёрской карьере и о фехтовании.

Михаил Козырев: А гитара?

Юрий Стоянов: А гитара началась у меня лет, наверное, с десяти. Потому что так много было потрясающей музыки вокруг, так было много её! Я же в Одессе, туда же моряки привозили музыку, она оказывалась там очень рано. У нас у всех учебники были, обратная сторона учебника, белая, на ней был нарисован гриф, гриф был разбит на лады нарисованные, и мы якобы играли на гитаре, на обратной стороне учебника. На партах были вырезаны у всех: кто больше знает рок-групп английских и американских. Кто поп-музыку любит – ну, любит человек Род Стюарта или Барбру Стрейзанд – ну на здоровье, но это отстой!

Фекла Толстая: А что не отстой было, что за имена, что вы слушали?

Юрий Стоянов: Знаете, не отстой – я могу назвать вам десятки групп – но для меня одна группа была и остаётся тем, что я не могу объяснить. Вот всё остальное – на уровне моего понимания в музыке…а «Битлз» – НЕ на уровне моего понимания. Потому что когда ты берёшь гитару, и по самоучителю элементарно – скажем, берём песню Girl – смотришь эту пальцовку. Ты знаешь, что эти мальчики в Ливерпуле, так же как и ты, не имели никакого образования, они самоучки. И ты смотришь на это – почему, как это можно было, откуда эти модуляции, откуда эти переходы? Это невероятно, это – желание это понять. Вот для меня по сей день – это то, что нельзя объяснить, что потрясает и удивляет. Всё остальное для меня – рядом, около, вокруг, любимое, милое, что-то одно… А здесь – всё: с провалами, с перехлёстами в сторону этих всех индийских понтов – это всё мне не нравилось, но я всё равно понимал, что это грандиозно. Это наше поколение: ненависть к Йоко Оно, эта наша полная убеждённость, что эта некрасивая женина одурманила этого человека и убила нашу любимую группу, группу целого поколения! Почему стрелял в Джона Леннона – ты что, левее не мог, там же она Йоко Оно, справедливость бы восторжествовала!

Михаил Козырев: Я здесь, на Серебряном Дожде, по телефону делал часовое интервью с Йоко Оно. У меня руки тряслись в этот момент, я подошёл с той же самой установкой. Она за час меня всё-таки в себя влюбила, я понял, что я был неправ. Хотя ненависть испытывал абсолютную.

Юрий Стоянов: Ну конечно, конечно, это не так! Ну это всё же мифы, это же Одесса – в Одессе всё всегда обретает…

Михаил Козырев: …циклопические размеры.

Юрий Стоянов: Ну, например. В Одессе нет скумбрии, ну вот нет её. Я родился – и её уже не было. В Одессе рассказывают так: «Юра, ты пойми: шо со скумбрией произошло? Там такая вещь, понимаешь, она же всегда идёт в Турцию». Вообще, проблема Турции была уже тогда – это всё сейчас месть за скумбрию, вы поймёте. «И вот, скумбрия идёт, а потом же обратно ей надо жешь в Одессу! А турки, эти сволочи, такую сеточку поставили длинную-длинную, во всех проливах, и электричеством пропустили. И эта ставридка, она жешь мордочкой бьётся в эту сетку – и бабах! И всё, у неё рефлекс: нельзя домой. И всё. И нема ставриды». А ставриды не было, потому что все очистные сооружения Одессы, а не Стамбула, работали в море, и эта ставридка ушла от грязи, а не потому, что она мордочкой тыкалась в электрические сетки в Турции. Ну, это такой город.

Михаил Козырев: Да, это мифы, мощнейшие совершенно.

Фекла Толстая: Юрий Николаевич, я не знаю, задавали ли вам этот вопрос, может быть, он тяжёлый, может быть, у вас есть своё какое-то видение… Что с Одессой нынешней? От великого города, откуда столько великих людей вышло – осталось что-то? Вот эта грибница искусства, юмора?

Юрий Стоянов: Наступит когда-нибудь время, когда я начну говорить на эти темы. Но вот я объяснял: конечно, во мне котёл кипит, мне есть чего сказать. Но пока в Одессе живёт большое количество моих друзей и родственников, я просто говорю, что я пропускаю ваш вопрос.

Фекла Толстая: Понятно. Это был вопрос не про политику, а про настроение города.

Юрий Стоянов: А вы знаете, если есть мы – здесь, в Америке, в Австралии, в Израиле, в Москве – я думаю, до тех пор и живёт город.

Фекла Толстая: Разъехавшись именно так, по всему миру?

Юрий Стоянов: Ну, это всегда была проблема этого города – всегда уезжали. Всегда.

Фекла Толстая: То есть, в начале двадцатого века, тогда тоже говорили, что Одесса не та, что все уехали

Михаил Козырев: Я хотел бы ещё уделить какое-то количество времени вашим детям, то есть, поговорить с вами как с отцом.

Юрий Стоянов: О, вы вспомнили о названии вашей программы?

Михаил Козырев: Да, она у нас должна была сегодня, по идее, называться «Ставрида и скумбриЯ» В Одессе, кстати, именно такое обнаружилось ударение – скумбриЯ. Так вот, скажите пожалуйста: хороший ли вы папа?

Юрий Стоянов: Я думаю, что мои дети думают, что да. А если по канонам педагогическим – от Сухомлинского, Ушинского, Макаренко – то я думаю, что так себе. Я, к сожалению, не очень уделяю много времени – у меня просто не всегда есть эта возможность. Ну, если таким, армейским способом, «делай как я», по этому принципу, то я думаю, что я даю им приличные примеры в этой жизни. Очень простые у меня принципы: во-первых, нельзя орать и бить, никогда, ни в коем случае, особенно девочек – ну это же невозможно, это противоестественно. Потом ты сам этого не переживёшь, у тебя инфаркт будет – ну себя хотя бы побереги, если уж детей не любишь, к примеру. Я хочу, чтоб у них было больше детства, потому что мы сделали всё, чтобы его было мало. Жизнь сделала так. Что я подразумеваю под детством – я не возможности подразумеваю, дать-то можно много – надо почувствовать детство. Детство – это что? Это когда я один наедине с детством, а не с персональным водителем, комнатой, престижной школой. Когда есть двор, когда есть друзья, когда во дворе есть враги…

Фекла Толстая: Как вы добиваетесь этого? Например, для вашей дочери по нынешним временам – ну какой двор в Москве и в Питере?

Юрий Стоянов: А нету этого, я и говорю, этого нет. Они этого абсолютно лишены, они лишены такого огромного куска детства. Чем это можно компенсировать – вот это важный вопрос. Когда никто не кричит: «Вова, иди кушать!», «Мам, можно я ещё погуляю?» - «Нет, там с сорок второго дома уже идут, нет, идите по домам!» - вот этого ничего нет, нет двора. Я-то думаю, не очень тут и было… Ну было когда-то, но всё равно это не юг, это другая ментальность, всё посуровее несколько. Чем я могу это компенсировать? Дать им пожить так, как они хотят – и это не значит вседозволенность, они у меня очень скромные девочки. Младшей сейчас уже 12 лет – и я только сейчас понял, что я ни от одной из них – их трое, три девочки – никогда не слышал «купи», «хочу». С ними неинтересно за границей шоппингом заниматься! Мне интересно, а им нет. Им неважно: вот что купят, то купят, причём в результате они очень быстро одеваются. Но! При этом всём это значит: не навязывать репетиторов; это значит не говорить каждый день «Так кем ты всё-таки будешь?», потому что надо брать этих педагогов. Вы знаете, я был в одной школе газпромовской, выступал перед замечательными детьми, перед потрясающими педагогами – удивительная атмосфера такая, полувоенная, дисциплина и творчество в то же время… а потом я увидел, как они разъезжаются. И когда я представил, что моя дочь на заднем сиденье автомобиля в день два часа едет в один конец города, потом два часа – в другой, в это время что-то учит, и потом она зубрит уроки, и личного пространства и времени остаётся крайне мало. Она в результате ходит в самую обычную школу, просто потому что она близко от дома, с очень приличными учителями, хорошими ребятами, хорошей атмосферой – и при этом она делает то, что хочет. Сегодня хочешь танцевать – иди, танцуй – вот занимаются современными танцами. Они же помешаны сейчас все на этих проектах танцевальных, и там есть хорошие люди.

Михаил Козырев: Ну, то есть какая-то секция. А вот раскрываешь до такой степени рамки «делай что хочешь» - это не риск обнаружить её запавшей на компьютере перед монитором в течение нескольких часов?

Юрий Стоянов: Нет, вот здесь всё чуть-чуть жёстче. В том, что касается гаджетов: их с собой можно брать, потому что в них можно перекачать учебники и книги. Вот на этом уровне, в поездку. Хотя, когда мы едем отдыхать куда-то, мать заставляет тащить вот этот рюкзак с собой, с книжками. Я вижу, что они вот хорошие какие-то дети, не очень социальные, к сожалению. Какая-то она у меня, младшая, немножко из прошлого века, и у неё есть мой характер – то, что мне в жизни мешало. Особенно в профессии безумно мешало. Какая-то интеллигентская несвобода, что ли, я не знаю, как это сформулировать. Это когда: важно быть первым, при этом не выпячиваться, неумение попросить за себя, постоять за себя, постоянные мысли о том, как выглядишь со стороны, не выглядишь ли ты идиотом или дураком – в общем, противопоказанные артисту вещи. Вот в ней это есть, но при этом у неё очень, очень хорошее чувство юмора, и это меня успокаивает.

Фекла Толстая: Я понимаю, что папа должен это ценить.

Михаил Козырев: Юрий Николаевич Стоянов – сегодня наш собеседник в программе «Отцы и дети», остаётся ещё несколько минут, не отключайтесь.

Михаил Козырев: Это программа «Отцы и дети», мы заканчиваем, у нас есть ещё пять минут с нашим сегодняшним гостем, с Юрием Стояновым.

Фекла Толстая: Наверное, позволим себе задать наш традиционный вопрос, который мы задаём в конце: как вам кажется, когда легче или труднее было расти, взрослеть и одновременно воспитывать детей? В ваше время, в 60-е годы почти в деревенском районе Одессы, или, когда сейчас взрослеют ваши дети, ваша младшая дочь?

Юрий Стоянов: Мне кажется, сейчас. Сейчас труднее. Когда я воспоминаю моё детство, там была элементарная вещь – пример родителей. И всё. А пример состоял в том, что они постоянно работали, 24 часа в сутки. И ты учился сам пожарить себе котлетки, подогреть себе борщ, сделать уроки. Тогда же нужно было страшно работать, и немодно было любить себя, а любить надо было работу и дело. И этот перфекционизм, идея интеллигентская: пахать, пахать, работать, самореализовываться – вот родительский пример. Куча свободного времени, лёгкий контроль и бабушки рядом. Тогда была простая вещь: с какого-то времени ты начинал понимать: в жизни есть одна данность, одна жуткая несправедливость внутри страны, в которой ты живёшь, но надо потерпеть. Количество вызовов и опасностей, которые присутствуют сейчас, сужающихся вокруг тебя, до уровня уже твоей лестничной площадки, которое уже нельзя отодвинуть – оно огромное. И это количество тревоги, которое накапливается в тебе, оно очень мешает. И его очень много.

Фекла Толстая: Это в вас накапливается, как во взрослом человеке? Вы уверены, что в ребёнке 12-летнем накапливается?
IMG_3834.jpg
Юрий Стоянов: Во мне, как в родителе! А в результате это же не может не сказаться на них! Я никуда не могу их отпустить: можно мы пойдём куда-то? Я боюсь. Это уже навязанная какая-то степень несвободы, правильно? Я вам расскажу страшный случай – вот, чего не должно быть. Девочка учится в какой-то очень дорогой, очень престижной школе, где-то в этих дорогих, богатых районах. И для того, чтобы водитель её возил, купили небольшой «ситроен», только для водителя. И когда водитель повёз девочку в третьем классе в школу, она попросила водителя: «Дядя Коль, остановите за пятьсот метров до школы, я отсюда пойду, и здесь же меня встретите». Он спросил: «Почему?» «Чтобы ребята не видели, что меня на «ситроене» привезли». Я не могу такого себе представить, мы отличались тем, что у нас была больше библиотека (машин же тоже не было) – у нас была хорошая библиотека! Книги были невероятным дефицитом, это была валюта, в наше время. Ведь критерии невероятно изменились, расслоение жуткое, очень чувствуются эти пропасти, классовость – о которой говорили, что нет – а она совершенно очевидно существует. Вот это меня очень пугает и ранит. С одной стороны, я могу дать им больше, чем я даю, но с другой стороны я понимаю, что это может быть вызовом кому-то другому… Много-много всего. Сложнее, с моей точки зрения, сейчас сложнее. Но я от этого их не меньше люблю!

Михаил Козырев: Да, это дополнение важнее всего предыдущего. Спасибо вам большое за то, что уделили нам эти пару часов. Я напоминаю нашим слушателям, что программа у нас выходит по понедельникам, сегодня у нас в гостях был Юрий Николаевич Стоянов – совершенно вы потрясающе рассказывали!

Юрий Стоянов: А вам спасибо, что мне удалось это вспомнить и систематизировать – побегу записывать! Спасибо!

Фекла Толстая: Спасибо, Юрий Николаевич, совершенно с какой-то новой, замечательной стороны – для меня, во всяком случае – вы раскрылись и стали ещё интереснее, ещё привлекательнее, ещё с большей радостью буду следить за тем, что вы делаете.

Юрий Стоянов: Спасибо, спасибо за то, что располагаете быть искренним.

Михаил Козырев: Всего доброго. До свидания.

  Фото: Александр Сергунин
  • Ушаков Сергей
    Ушаков Сергей
    Большое спасибо! это было очень здорово
    06.04.2016 14:30
  • Ирина
    Ирина
    Как жаль, что я пропустила выпуск с Юрием!!!Сейчас буду читать и грустить, что не услышала это все сама!Когда-то давно, лет пятнадцать назад в моей юной жизни была черная полоса и несмотря на море грусти прочитанное в метро интервью Юрия Стоянова в журнале "Караван историй" заставило меня улыбаться и даже смеяться.Честное слово, этот выпуск журнала я хранила очень долго и интервью перечитывала время от времени...В общем, спасибо за гостя!!!
    15.04.2016 19:22


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
04:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня