Людмила Максакова о музыке, театре и воспитании детей

Выпуски программы «Отцы и дети» / 10 октября 2016

«Мои учителя, с того момента, как я пришла в театр, сказали: "Театр – это способ жизни. Либо ты посвящаешь свою жизнь театру, либо ты занимаешься чем-то другим". В эту профессию идти по-другому нельзя, и просто бессмысленно».

IMG_4050.jpg
Михаил Козырев:
Добрый вечер, уважаемые слушатели радиостанции «Серебряный Дождь»! В эфире очередная передача из нашего цикла «Отцы и дети». В студии Фёкла Толстая…

Фёкла Толстая: ...и Михаил Козырев. Напомню нашим слушателям, что это программа, в которую мы приглашаем людей, которые нам интересны, ярких личностей, и расспрашиваем их о детстве, об их родителях, об их становлении. О том, как они росли и что впитывали, а потом перекидываем мостик на следующие поколения. Таким образом, из этих историй складываются не только истории одной семьи, но и история нашей страны.

Михаил Козырев: Но и краткое практическое пособие «Как воспитать хорошего человека».

Фёкла Толстая: Это правда. И мы очень рады приветствовать в нашей студии Народную артистку России Людмилу Васильевну Максакову.

Михаил Козырев: Добрый вечер, Людмила Васильевна.

Людмила Максакова: Добрый вечер!

Михаил Козырев: Спасибо за то, что до нас добрались. Я бы хотел начать с истории Вашей мамы. Как девушка из Астрахани, которая делает первые шаги в оперном искусстве, становится примой Большого театра? Вот эта история меня очень интересует.

Людмила Максакова: Я думаю, все дело в предназначении, поскольку сейчас мы выпустили спектакль Софокла «Царь Эдип», то, естественно, нахожусь под огромным впечатлением от греческой мифологии. Как известно, там говорится о роли судьбы и рока. Человек ли владеет своей судьбой или ему существует некое предначертание? Иначе я сегодня на мир уже не могу смотреть. Потому, что актеры – люди влюбляющиеся, они увлекаются, и Софокл оказал на меня огромное какое-то воздействие с точки зрения, что не все в наших руках, не все в нашей власти. Вот Толстой, как известно… Моя любимая фраза: «Делай, что должно, и будь, что будет». Предназначение. Стало быть, так было суждено. Человек может проявлять только старание и усердие. Раньше была такая графа в табеле у нас. Табель давали, там было «Поведение» и «Прилежание». Сейчас, по-моему, этого не существует больше. И, тем не менее, прилежание – очень важный момент человеческого существования, насколько человек себя посвящает тому делу, в которое он влюбился. Ну, есть несчастные люди, которые ни во что не влюблены. Им очень тяжело, они себя не могут найти.

Маме повезло: да, действительно, просто в семье все пели, все играли на каких-то музыкальных инструментах. Раньше вообще вот это домашнее музицирование было очень распространено: это не значит, что это было профессионально – кто-то на гитаре, кто-то на мандолине, но всегда домашние чаепития устраивались, и с большим удовольствием приходили люди, соседи. Например, мама (уже когда я была в Астрахани и мы делали передачу)… Ее соседка рассказывала, что Маруся была с детства очень впечатлительная, но организованная. Она всех девчонок рассаживала на скамейку, протягивала простыню (это был занавес) и давала представления. То есть вот эта черта что-то представить – игра в театр – была заложена изначально. А потом случилась беда, тогда ведь женщины не работали в своем большинстве, эмансипации такой не было, занимались в основном детьми. И когда умер отец, он умер очень рано, ему было 44 года…

Фёкла Толстая: То есть Ваш дед?

Людмила Максакова: Мой дед, да, Петр Петрович Сидоров. И все остались в печальном финансовом положении. И мама в 9 лет – был набор в церковный хор – она сама, такое было развитое самосознание – пошла в церковный хор. Там платили. Есть «Дневник Маруси», она вела. И там было написано «Сегодня за покойника получили копейку». То есть она уже стала работать и получать какие-то деньги. И все это, конечно, отдавала в семью. Церковное пение очень дисциплинирует. Вот Иван Семенович Козловский – он же тоже воспитывался в монастыре. Вот откуда такая сосредоточенность и не просто отношение к профессии, в служение. Они все служили. Перекидываем мост в Древнюю Грецию. Там существует 3 обращения: к Богу, к партнеру и к могилам. 3 адреса. У нас в нашем театре мы обращаемся к зрителям, а там еще существовали высшие силы и силы умерших.

Михаил Козырев: Когда Вы говорите «обращение», Вы имеете ввиду сценическое обращение или в молитвах?

Людмила Максакова: Нет, я имею в виду актерское обращение во время пребывания на сцене. Вот мы обычно общаемся с партнером или зрительным залом, правильно? А в Греции существовало 3 обращения: к Богу, к партнеру и к могилам. И, естественно, если это церковные пения – это обращение к Богу. И оно развивает необыкновенную музыкальность. Это такой был первый шаг. А потом уже она как-то шла по улице и услышала тоже божественное пение, но уже светское. Она не поняла, что это такое – какие-то звуки необыкновенные. И однажды, когда она пришла к своей двоюродной сестре, которая была намного старше, у них был граммофон. Она увидела пластинку, поставила, и это божественное пение повторилось. Это была ария Виолетты из оперы «Травиата» в исполнении Надежды Андреевны… Ой, простите, Антонины Васильевны Неждановой. Дело в том, что Надежда Андреевна Обухова была нашей соседкой, мама с ней познакомилась. Почему и  так успешно ее сценическая жизнь развивалась: потому что Надежда Андреевна Обухова была такая очень грузная дама, ей очень тяжело было петь «Кармен», и она c удовольствием отдала эту партию вновь пришедшей в труппу Марусе Максаковой. Вот судьба, понимаете? Я столько раз убеждаюсь в том, что судьба, случай кардинально меняют жизнь человека. Если бы она не встретилась с Максимилианом Карловичем Максаковым, например… Она ведь начала петь партии Ольги еще не будучи с ним знакомой. А потом он приехал в Астрахань, вот такая ярчайшая личность, он сам был великолепный баритон и замечательный педагог. И он организовал товарищество такое.

Фёкла Толстая: Это после Революции уже? Начало 20-х годов?

Людмила Максакова: Да, это после Революции. Но ведь революция совершается в столицах, а пока это докатится до провинции, там еще живут люди по старым привычкам. Я думаю, что это НЭП, собственно говоря, когда можно было что-то частное организовать. Вот этот прообраз дягилевских сезонов, и вот Максаков приглашал. У него пел и Козловский, и Шаляпин, была очень высокого класса антреприза. Но, тем не менее, Иван Семенович всегда говорил: «С таким удовольствием всегда пел у Максакова – он очень хорошо платил».

Михаил Козырев: Его профессия была - импресарио?

Людмила Максакова: Антрепренер это называлось. Это не носило сегодняшнего оттенка, но, тем не менее, так это было.

Фёкла Толстая: Он был московский антрепренер?

Людмила Максакова: Нет, это все происходило в Астрахани. Но он был знаменитый антрепренер, и все его знали – имя Максакова гремело. Просто-напросто в Большом театре, где все друзья у него были, там были какие-то нормы по росту. Он был не очень высок, и 2 сантиметра роста ему не хватило, чтобы петь в Большом театре. Вот такая сложилась незадача, а голос у него был изумительный, итальянская школа, пел он бельканто и так далее.

Судьба его тоже очень интересная. Он рано очень лишился родителей, он вообще был Максимилиан Шварц - австрийский еврей в принципе. Но это мама потом выяснила, уже в 37 году, когда сожгла его паспорт в ужасе, зашторила все окна, чуть не упала в обморок. А вообще это псевдоним- Максимилиан Максаков, его воспитывали бабушка и дедушка, но когда однажды оперетта австрийская приехала в Астрахань, там понадобился мальчик на роль Амура. И он умолил бабушку и дедушку, чтобы ему разрешили принять участие в этом спектакле. И так влюбился в музыкальное искусство, еще будучи совсем маленьким, что умолил бабушку и дедушку, чтобы они разрешили ехать ему дальше с этой труппой. Там какое-то время история умалчивает, но вернулся он в Астрахань уже совершенно европейским господином. Есть фотографии: шляпа, трость, изысканный костюм. И уже великолепным певцом. К тому времени, когда он приехал в Астрахань, умерла его жена, Иорданская, знаменитая певица в Астрахани. Максимилиан Карлович сделал предложение моей маме. Сказал ей: «Из тебя сделаю певицу».

Фёкла Толстая: А где он ее увидел? Как они познакомились?

Людмила Максакова: Он увидел ее на сцене и только сказал: «Вы чудесная милая девочка, но петь Вы не умеете. Голос у Вас хороший, но нет школы». Они поженились, и в 21 году мама дебютировала в Большом театре в партии Амнерис. Была такая тощая, как спичка, и вынуждена была себя обматывать полотенцем, чтобы сверху надеть костюм. Дебют был не очень удачный, она простудилась. Они уехали в Астрахань в полном ощущении, что дело не произойдет. Но, тем не менее, получили осенью телеграмму из Большого театра, что мама зачислена в труппу.

Фёкла Толстая: И тогда Максимилиан Карлович тоже перебрался в Москву?

Людмила Максакова: Да, они перебрались в Москву на Большую Дмитровку. Это дом, где поликлиника Большого театра теперь. Жили они в коммунальной квартире, естественно – тогда все жили в коммуналках. И до 36 года это была очень насыщенная творческая жизнь. Максимилиан Карлович сделал с мамой очень много партий, в том числе и Кармен, и Любашу. И она стала первой актрисой, первой певицей.

Михаил Козырев: Почему Вы обозначили так четко 36 год?

Людмила Максакова: А потому, что когда мама пела «Царскую невесту» в 36 году, ей сказали на спектакле, что Максимилиан Карлович умер. Она допела спектакль, пришла и – у меня есть листочек (знаете, были перекидные календари раньше?), там стоит «Сегодня умер мой дорогой». Это был 36 год.
IMG_3997.jpg

Михаил Козырев: Он умер прямо на спектакле, сидя в зрительном зале?

Людмила Максакова: Нет. Дома. Он не пришел – видимо, не очень хорошо себя чувствовал. Обычно он приходил на спектакли. Причем он был немножко глуховат. И, мама говорит, такие оценки давал беспощадные, в том числе Мелик-Пашаеву. Как-то раз подошел к нему – «Александр Шамилич!» – причем голос у него был зычный, громкий, он еще картавил слегка. И он сказал: «Александр Шамилич! Сегодня это была не «Кармен»! Были кислые щи!». После чего, конечно, отношения мамы с Мелик-Пашаевым несколько обострились.

Фёкла Толстая: Мне бы хотелось еще чуть-чуть заглянуть в этот мир Большого театра тех времен. Интересно, что мы как-то так напитаны этим, но, может быть, немножко другим периодом, потому что не так давно у нас в гостях был Борис Асахович Мессерер, и мы уже не с оперной, а с балетной стороны думали о Большом театре. Как мама вспоминала эти годы? И насколько то, что происходило за стенами Большого театра, самые разные вещи, насколько они влияли?

Людмила Максакова: Молчание – я бы так сказала. Это вот была самая основная черта этого времени. Все вообще очень боялись о чем-то кому-то рассказывать. Был такой случай: тогда ведь шили, в магазинах почти ничего нельзя было приобрести. Были шляпницы, которые делали шляпки, были портнихи, существовал знаменитый сапожник – Барков или Баровский, не помню фамилию, в Столешниковом переулке, и вот все у него шили обувь.  И однажды мама пошла к шляпнице и увидела шляпку какую-то очень милую. Она сказала: «Ой, какая прелестная шляпка!». А шляпница ей говорит: «Да-да, это французская!». И потом мама неделю не спала. Потому что похвалила то, что хвалить было нельзя.

Михаил Козырев: За то, что похвалила шляпку? И это уже могло быть, в ее воображении, поводом?

Людмила Максакова: Да, поводом для серьезных последствий. Поэтому они жили разговорами только об искусстве: никаких оценок, ничего этого я никогда не слышала. А потом, они настолько были увлечены своим делом. В день спектакля – тишина полнейшая, то есть это событие. Был «железный занавес», никто никуда не выезжал. И все самые прекрасные, ведь это был золотой век» Большого театра, все выдающиеся певцы, и балерины, и оркестр - все это существовало в одном замкнутом пространстве. И мы все могли этим наслаждаться. И билеты были доступные в Большой театр: если не в партер, то, во всяком случае, бель-этаж или балкон. Все могли пойти и послушать. И всегда в актерский подъезд стояли толпы после спектакля людей с цветами, с корзинами. После спектакля был какой-то прямо Ботанический сад. Открывалась дверь, появлялся человек в униформе – служитель Большого театра – и тащил это бесконечное количество корзин. После чего появлялась мама. И они, наверное, какое-то время обсуждали, что было хорошо, а что было так, что не так – в общем, как прошло это представление.

Михаил Козырев: Можно я попрошу Вас пару слов уточнить об этом эпизоде, когда Ваша мама обнаруживает, что Максимилиан Карлович на самом деле не Максаков, а Шварц?

Людмила Максакова: Это произошло потому, что Большой театр стал строить дом в Брюсовом переулке. Сначала он у нас был Брюсовский, потом его переименовали в Неждановой, а теперь он Брюсов. Вообще это так и должно было быть, потому что это в честь сподвижника Петра – Брюса. И там, напротив, тоже был небольшой особняк. И я до сих пор там живу. Там огромный серый дом, строил его выдающийся архитектор Щусев. И это был дом артистов Большого театра. Такой вот своеобразный «музыкальный корабль», где жили и артисты оркестра, и балетные, и оперные. Он весь сейчас в мемориальных досках. Он был построен как раз в 36 году. И мама, и Максимилиан Карлович туда переехали. Он там прожил совсем недолго, но, тем не менее, для этого дома нужны были документы. До этого как-то не требовалось. А тут нужен был паспорт. Это связано было с пропиской и так далее. И тогда мама это и обнаружила. Для того, чтобы вступить, он был сначала кооперативный. Потом вернули день, он стал государственным. Она открыла паспорт мужа и ахнула. Впервые за 15 лет жизни.

Михаил Козырев: Но это же говорит о степени доверительности отношений.

Фёкла Толстая: Это говорит о времени, скорее.

Михаил Козырев: То есть, по идее, в нормальные времена, когда мы не живем в панике и страхе, человек садится со своим любимым и говорит: «Вот, смотри, какая история. На самом деле я вот оттуда и оттуда…».

Людмила Максакова: Ой, Вы знаете, они так об этом не думали. Они были какие-то небожители. Другой тип человека. Может быть, нам сегодня это не понять. Потому что мы настолько занимаемся бюрократической вот этой частью, очень подробно и финансовыми всякими делами. Раньше было не принято, например, говорить о деньгах. Никогда в жизни эти разговоры никто не вел, а тем более по радио – какой курс, какие акции. На радио, Вы знаете, была одна программа, что тут говорить. Единственная вот эта тарелка черная, и оттуда доносились все новости. Но, естественно, они касались успехов нашей страны. Кстати, я не считаю, что это плохо. Я очень жалею: сейчас ведь тоже есть какие-то успехи – и в науке, я уверена – но почему-то об этом очень мало говорят.

Фёкла Толстая: Мне кажется, по телевизору только и говорят об успехах, о том, как мы встали с колен.

Людмила Максакова: Нет, не о тех успехах. Ведь происходят и научные большие открытия, существует еще какая-то жизнь, о которой мы мало что знаем. То есть вектор направлен в какую-то определенную сторону, и он очень сужен. Так произошло, так будет не всегда.

Михаил Козырев: Ваши слова - да Богу в уши.

Людмила Максакова: Нет. Я очень люблю просто эту притчу: бедный человек страшно устал от своей жизни, и дети у него нищие, и сам он мало зарабатывает, и жена все время недовольна. В общем, состояние очень печальное. И он говорит: «Господи, ну сколько это может продолжаться?». И Господь говорит: «Так будет не всегда». Проходит время, что-то ему повезло, и он начинает богатеть. У него и дом замечательный, и он богат, ни о чем не задумывается, и жена довольна, меняет наряды, туалет, и дети учатся в самых необыкновенных заведениях – в общем, денег куры не клюют. И он говорит: «Господи, спасибо тебе». А Господь говорит: «Так будет не всегда».   

Фёкла Толстая: Людмила Васильевна, я хотела еще, возвращаясь к Вашей маме, расспросить Вас о том, какой у нее был характер, что это была за личность. Вот Вы часто повторяете, что мама сама трудилась бесконечно и Вас учила трудиться. 

Людмила Максакова: То время, которое мы хотим зачерпнуть, которое называется советским временем, тогда мы жили в какой-то некой идеологической и, я бы сказала, лозунговой системе. Всюду были плакаты и лозунги. И, соответственно, песня, если Вы помните, эта знаменитая «Труд наш – есть дело чести». Это называется «Марш Энтузиастов». Таким образом, это очень поддерживалось. Это что касается не только актерской профессии. Просто это было таким девизом. Действительно, если человек Стаханов или еще кто-то – это же знали все. Если ты работаешь, трудишься достойно – ты получаешь и вознаграждение. То есть ты получаешь квартиру, ты можешь поехать в Крым отдыхать и так далее. То есть труд поощрялся очень. А актеры – это у них было в крови. Кто кому что внушил. Мои учителя с того момента, как я пришла в театр, сказали: «Театр – это способ жизни. Либо ты посвящаешь свою жизнь театру, либо ты занимаешься чем-то другим». В эту профессию идти по-другому нельзя и просто бессмысленно.

Михаил Козырев: Я бы хотел повторить вопрос, который задала Вам Фёкла. Расскажите, пожалуйста, о своей маме. Мы прочитали много ваших воспоминаний, и там есть вещи обескураживающие и не совсем приятные про Ваше детство.

Людмила Максакова: Вы знаете, название Вашей передачи – оно заимствовано у Тургенева. Так что «Отцы и дети» - явление не новое. Какой же тип там описан человека? Нигилист. Если вы помните, «нигель» – от слова «ничто». И всегда следующее поколение и предудыщее – между ними закложен изначально некий спор. Выражается он или вот так, как у Базарова, или в более скрытых формах. Но, тем не менее, всегда эта тема существует. Не всегда отцы могут принять психологию детей. И наоборот. Это неизбежность. Нельзя строить иллюзий, но все-таки должна существовать любовь. Это написал великий Тютчев:

 «О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!».

Буйная слепота страстей присутствует, убийственная любовь присутствует, и когда начинается вот эта вот захватывающая страсть человека к чему-то или кому-то, то, естественно, родители очень этим обескуражены. Они забывают, что сами были молоды, что сами были в плену страстей. И относятся к этому, как к причуде, и к тому, что отвлекает. Эта тема, конечно, всегда будет существовать. Я себе дала слово, что я никогда в жизни своим детям не буду ничего запрещать. Я всегда говорила: «Я - Швейцария». Нейтралитет.

Михаил Козырев: Что Вас заставило дать такой обет?
IMG_4061.jpg

Людмила Максакова: Может быть, строгое домашнее воспитание. Но не потому, что характер такой был у мамы. Я ведь уже рассказала случай со шляпкой. Потому что ребенок мог рассказать то, чего не следует. Потому что он не понимает, в какое время он живет. И вот этот страх – не дай Бог что-то вскроется. Я была очень ограничена в плане друзей. И до сих пор мне очень тяжело наладить контакт с людьми. 

Фёкла Толстая: Если переместиться на несколько десятилетий назад. Вы – девочка 10 лет. Какая Вы?

Людмила Максакова:Я уже каторжник. Я уже учусь в Центральной музыкальной школе. У меня специальность – виолончель, общее фортепиано и прочее. Это ребенок-каторжанин, который отправляется в 9 часов в школу и в 7 часов вечера приплетается оттуда и заснуть не мечтает. Ему надо выполнить домашнее задание, ему надо заниматься. Это и сольфеджио, и литература, и гармония.

Михаил Козырев: Кто Вас ждет дома?

Людмила Максакова: Дома ждет меня бабушка, меня ждет тетя Соня, которые плохо разбираются в музыкальном искусстве. Мама на гастролях, на спектаклях. Она ни разу не зашла вообще в школу никогда.

Фёкла Толстая: Вы говорили о любви, цитировали Тютчева. Насколько мама проявляла свою любовь к Вам?

Людмила Максакова: Не могу сказать, что это было такое яркое проявление. Это была скорее забота, которую я чувствовала. Но я и сама не очень понимаю. Бывает такое сюсюкание, которое кто-то любит, кто-то нет. Но это уже нюансы. Любовь – это ребенка вооружить знаниями. Я думаю, этим занималась мама. У меня все расписано было по часам: это и французский язык, и специальность. Вот такая действенная любовь, которая выражается не в сентиментальных нюансах.

Михаил Козырев: Вы помните какой-нибудь яркий момент, когда Вы почувствовали, что мама гордится Вами?

Людмила Максакова: Ой, нет.

Фекла Толстая: Мы крутимся вокруг этой темы. У меня вообще есть ощущение, что это поколенческая разница. И нынешнее общепринятое отношение к детям: как раз считается, что нужно детей подбадривать, хвалить, не обязательно сюсюскать. А я, например, до сих пор прошу свою маму сказать что-нибудь хорошее. И такое ощущение, что это просто не было принято. И всегда все воспитание заключалась в том, чтобы предостеречь. 

Людмила Максакова:Да и педагоги нас не очень хвалили. Даже сейчас наш театр переживает момент взлета. И что наш великий режиссер, причем, он признан во всем мире, говорит, что успех – это просто дорога. Мы должны идти, но мы не должны обольщаться, что у нас успешно прошел спектакль. Это просто какой-то путь. Он нас тоже не хвалит.

Фёкла Толстая: Я для наших слушателей напоминаю, что Людмила Васильевна Максакова всю жизнь служит в театре имени Вахтангова, и режиссер, о котором Вы говорили, я так понимаю, что это главный режиссер и художественный руководитель нынешний театра Вахтангова – Римас Туминас.

Людмила Максакова: Да-да, уже 7 или 8 лет.

Михаил Козырев: Вы же знали, в каком статусе находится Ваша мама. Ощущали ли Вы на себе, что к Вам относятся как к дочке примы Большого театра?

Людмила Максакова: В школе нет. Там все ребята, у них родители были достаточно большие величины в музыкальном мире. Это не чувствовалось. Но потом, когда поступила в театральное училище, самое страшное было, если бы не дай Бог кто-то подумал, что это связано с тем, что я дочка. И Андрей Миронов от этого безумно страдал. То есть мы всеми силами старались доказать, что мы сами по себе, а не дети.

Фёкла Толстая: Вот сейчас, оглядываясь на Вашу, как Вы сказали, каторгу,  Вы считаете правильным так детям расписание устраивать или, как Екатерина говорила, «Не надо детей в праздности держать»? Вот у Вас была более чем не праздность. Правильно так или все-таки слишком?

Людмила Максакова: Ну, давайте все-таки шагнем немножко в историческом плане назад. И посмотрим, как Екатерина Великая воспитывала своего внука, потому что она терпеть не могла своего сына. Об этом написано очень много. В 5 утра его поднимали, температура была в комнате градусов 13, потом начинались занятия, военные упражнения. Весь день у него был расписан. Но она готовила его к руководству государством, но тем не менее.  Никакой пощады не было.

Михаил Козырев: Скажите, в какой момент Вы возненавидели виолончель?

Людмила Максакова: Я не возненавидела, просто у меня сменился педагог. Меня мама отдала по определённым соображениям: она очень дружила с Натальей Дмитриевной Шпиллер, она была баронесса фон Шпиллер. А мужем у нее был выдающийся виолончелист Кнушевицкий. Было такое трио: Оборин, Ойстрах и Кнушевицкий. Это были потрясающие музыканты. Если говорить о самых светлых минутах, это общение с этим человеком.

Михаил Козырев: Вы видели это трио?

Людмила Максакова: Конечно! Это было в консерватории, все это мы слышали. Но помимо того, что он был уникальный музыкант… Его звали Святослав Николаевич, но все звали Светик. Есть люди, которые обладают каким-то даром нести свет людям. Он был светлый человек, добрейший. Встречались потом мне такие люди, но это не норма жизни. 

Фёкла Толстая: У меня вопрос, который связан с консерваторией. Был юбилей консерватории - она отмечала полтора столетия. И когда начиналась консерватория, мы, в музыкальном отношении, были какими-то задворками, простите. Музыка делалась в Италии, в Австрии. И вдруг, в середине 20 века, даже почти с начала 20 века, величайшая музыкальная держава. Откуда вот эта великая музыкальная школа?

Людмила Максакова: Ну это не совсем так. Во-первых, они все учились в Италии. Это все имеет серьезные корни. Это не взялось с потолка. У них у всех были прекрасные педагоги. Любую биографию можете взять – Рахманинова, кого угодно. Это все – великие люди.

Фёкла Толстая: Когда Вы слушали выступления мамы из-за кулис, волновались ли Вы за нее как дочка?

Людмила Максакова: Никогда в жизни за кулисами я не бывала. Существуют “закулисные дети”, но это в основном относится к драматическим артистам. А оперные – это совсем другая история. Они очень трепетно относятся к своему голосовому аппарату. Ничто, никакие отвлечения. Тем более, своего ребенка взять. Это все было исключено. 

Я слушала по радио, бабушка всегда ставила. Раньше были такие передачи – «По заявкам радиослушателей». И мама очень часто выступала, у нее была сделана программа с Осиповым – «Русские народные песни», это вот когда начались неприятности после ареста мужа (второй муж мамин был арестован), Яков Христофорович, и расстрелян. И тогда Осипов предложил сделать программу, и это получилось очень интересно и удачно. С этими «Песнями» она стала входить в каждый дом. 

Фёкла Толстая: То есть это был такой спасительный шаг?

Людмила Максакова: Да, принес ей невероятную популярность.

Фёкла Толстая: А что Вы больше всего любите из этого цикла?

Людмила Максакова: Там много интересных вещей, без «Молодушки» ее вообще не отпускали. Два отделения. 

Фёкла Толстая: Как повлияло на маму произошедшее с ее вторым мужем?
IMG_3989.jpg

Людмила Максакова: Не знаю, я родилась после. Это была запретная тема, эта потом уже я все узнала. Это все легенды. Но вот была Семенова, великая балерина, и их должны были выслать с мамой. Яков был начальником внешней разведки. Он был в Польше. Он был расстрелян, но мама не знала долго еще об этом. Но приходил к нам высокий человек восточного такого вида, молчаливый. Мама уходила в свою комнату. Я так понимаю, это был сын Якова Христофоровича, которому мама материально помогала всю жизнь.

Михаил Козырев: Людмила Васильевна, расскажите про этот подростковый бунт, когда Вы принципиально решили поступать в Щукинское училище. Ведь мама признавала только Художественный театр.

Людмила Максакова: Так просто случилось. У мамы была приятельница, которая очень дружила с Андровской. Поскольку мама к ней ходила в гости – она шила все время, красиво одевалась. А папу она так любила, он весь был в царских орденах и с красной лентой. Она все это замазала гуталином. И получилось, что он как будто в водолазке. Это портрет папочки. С Вахтанговским театром: Рубен Николаевич Симонов ставил «Кармен» с мамой. Но эта связь как-то потом не продолжалась. И когда я поступила в Щуку, у мамы не было тесной связи с театром Вахтангова.

С мамой я не делилась, просто мы решили, что моя виолончельная эпопея заканчивается. Когда Кнушевицкого убрали из консерватории и из Центральной музыкальной школы, мне дали другого педагога. Видимо, он был каким-то интересным человеком, но я не смогла вот полюбить его, мне казалось, что это ужасно – потерять такого учителя. Это перенеслось на виолончель, и я совершенно охладела к этому занятию и поняла, что это будет закончено. Мама это тоже понимала, и меня стали готовить, педагог ко мне ходил, на романо-германский факультет. И я думала поступать в университет.  А потом судьба вот так вот повернулась.  Ничего я не решила, просто-напросто увидела Василия Семеновича Лунового, необыкновенного принца в черном камзоле, в шляпе, что-то по-французски говорил.

Михаил Козырев: КВН в данном случае – это не Клуб Веселых и Находчивых. Это телевизор так назывался маленький.

Людмила Максакова: Да, и он совершенно поразил мое воображение, потому что мы были пионеры – галстуки, какие-то определенные песни. А тут романтическое какое-то направление. А это был отрывок на французском языке. И я направилась в Скобелевский переулок – сейчас он Кисловский, по-моему – и дальше Арбат, Щукинское училище. Там было написано, что надо выучить басню, прозу и стихотворение, все это я прошла. Я читала Лермонтова «Мцыри», «Муху и пчелу» и, конечно, «Бал Наташи Ростовой». Тогда очень обращали внимание на внешние данные. Чтобы пьеса «Горе от ума» разошлась, должна быть Софья как минимум. Героиня. И, видимо, меня на это амплуа вели.

Фёкла Толстая: Такой, может быть, личный вопрос. Вы когда поступали в Щукинское училище – уже чувствовали себя героиней?

Людмила Максакова: Я ничего не чувствовала, кроме одного: что я не хочу жить реальной жизнью. Вот это я очень хорошо понимала. Я очень увлекалась поэзией изначально, у нас была замечательная библиотека, чтение было основной деятельностью. У нас была Ахматова, тогда под полузапретом. Но меня ее стихи поразили. До сих пор у меня есть программа, я читаю Ахматову. Весь мир поэзии – я совершенно туда «уехала». И не хотела оттуда выбираться никак. Все остальное мне было менее интересно.

Михаил Козырев: Вам удалось оттуда не выбираться в течение жизни?

Людмила Максакова: Я думаю, самые счастливые моменты – когда я не соприкасаюсь с реальным миром, который я очень плохо понимаю.  Я ужасна рассеяна, плохо передвигаюсь по реальной жизни. А в этом пространстве сценическом я себя чувствую очень легко.

Фёкла Толстая: Если вернуться к началу нашего разговора о том греческом понятии предназначения, о котором Вы говорили. Вы его ощущали, оно Вас вело? Вы что-то делали неосознанно, а потом понимали, что это Ваше предназначение? И когда Вы осознали, что да, все правильно – я делаю то,  что мне предначертано?

Людмила Максакова: Меня взял в театр Рубен Николаевич Симонов, и когда у него спрашивали: «Как Вы владеете эмоциями? Вот Вы выходите на сцену – и слезы у Вас катятся», он говорил: «Дорогой мой, я плачу от счастья, что я стою на сцене!». И вот это ощущение счастья он сумел передать своим ученикам. Есть режиссеры, которые прибегают к суровым методам, чтобы актер исполнил какое-то задание. А Рубен Николаевич никогда в жизни не повышал тона. Он настолько чувствовал актера и создавал такую атмосферу, что тебе хотелось все лучшее, что в тебе существует, принести на сценическую площадку. 

Михаил Козырев: Но ведь невозможно было существовать только в театральной системе координат? Абсолютно очевидно – Вы должны были ощущать, например, чистый воздух, который пришел с «оттепелью». Вы тогда жили в этом потрясающем чердаке, о котором нам и Мессерер тоже рассказывал, таким образом, у вас переплетаются биографические линии. То есть разница между тем, когда люди боялись сказать, что шляпка французская, а потом можно было самовыражаться?

Людмила Максакова: Есть высказывание Гиацинтовой Софьи Владимировны. Замечательная книжка. Ее спрашивают: «Как Вы встретили Революцию?». Она говорит: «Революцию я не заметила, мы репетировали». То же самое и я вам могу сказать. Не знаю, наверное, хорошо было. Сколько я себя помню – я репетировала. Когда в 2005 году у меня сгорела квартира, я как раз с Петром Наумовичем Фоменко, которого считаю великим учителем, репетировала Маркеса. Он мне позвонил и сказал: «Ну что, сгорела?». Говорю – да. «Очень хорошо – теперь не надо ходить тебе домой, будешь спать у меня в кабинете, Леночка тебя покормит и не будешь тратить время на эту дорогу».  Мы действительно репетировал очень долго, этот спектакль мы до сих пор играем.

Михаил Козырев: Страна-то все равно вмешивалась во все это. Я вчера улыбнулся, когда прочитал, что Вы со своим мужем настолько были истерзаны всеми этими визами и ОВИРами, что решили, если у вас будет сын, вы назовете его Овир.

Людмила Максакова: Фраза Сергея Владимировича Михалкова: «Волга течет при любых режимах». Тут ничего больше добавить нельзя. 

Фёкла Толстая: А как связывали театр с режимом?

Людмила Максакова: Понимаете, я актриса. Режиссеры, наверное, переживали, закрывали. Я очень дружила с Юрием Петровичем. Его доводили просто до состояния кипения, безумия. Режиссер отвечает, он государственный человек. Актер – не государственный человек, он сочувствует, конечно, но того, чтобы вызывали, мозги промывали, кричали – этого не было. Актер не переживает в той степени. От режиссера зависит судьба театра – будет он или нет. Все помнят историю Таирова, который вскоре умер, как закрыли театр. Мейерхольда, которого тоже просто физически уничтожили. Это же все у всех было в памяти. Но такого «удара гильотины» актер не чувствует остро.

Фёкла Толстая: Просто искусство, которое существует под постоянным давлением, режиссеры вынуждены этим эзоповым языком находить какие-то потрясающие художественные решения того, что они хотят сказать. А когда все свободно…

Людмила Максакова: Может быть, я скажу какую-то крамольную вещь, но при жестоких режимах возникает высокое искусство. Наверное, это какая-то парадоксальная мысль совершенно. Сколько людей страдало, я уже не говорю о поэтах, которых просто расстреливали.

Фёкла Толстая: Как Мандельштам говорил, что нигде поэзия так не ценится, где за стихи убивают, как в России.

Людмила Максакова: Да, судьбы страшные: «Муж в могиле, сын в тюрьме – помолитесь обо мне». Это все существовало, но мы все равно дети уже «оттепели», и мы не испытали этого страха, что сейчас постучат в дверь и не будет мамы.

Михаил Козырев: Вы испытали период, когда Вас сознательно вычеркнули отовсюду.

Людмила Максакова: Но это все равно не смертельно, понимаете? По сравнению с тем, что пережили люди, которые жили в Первую мировую войну, как мама, Вторую мировую войну – этот кошмар и ужас. Нашего поколения это не коснулось. Ну, не снимают, но это же не так, что когда пишут в статье «сумбур» вместо «музыки», и люди лишаются средств к существованию.

Фёкла Толстая: Или постановления в журналах «Звезда» и «Ленинград».

Людмила Максакова: Да, Зощенко, Ахматова – люди просто впадали в нищету в буквальном смысле этого слова.

Фёкла Толстая: Вот в этой «оттепели»… С Борисом Асаховичем Мессерером мы говорили, как переплелись все виды искусства. Что для Вас в эти годы было таким важным в литературе, в поэзии? Что Вас вдохновляло невероятно?

Людмила Максакова: Тогды были эти поэтические вечера, которые собирали стадионы. И потом все эти ребята у нас в Мастерской крутились. Они все были «без стука». Все эти клубы – дом Литераторов, дом Журналистов, дом Кино – там всюду бурлила эта вот жизнь. Стыдно было чего-то не знать. Существовал очень высокий уровень представления о том, какой должен быть человек.

Михаил Козырев: Были ли в Вашем окружении представители творческих профессий, которые, на первый взгляд, ничего из себя не представляли, а потом вдруг расцветали из них новые поэтические звезды, новые музыканты, художники?

Людмила Максакова: Может быть, Юрий Петрович, с которым мы работали в одном театре – он был актер очень известный, лауреат сталинской премии,  но никто не предполагал, что он сделает спектакль у нас на 4 курсе «Доброго человека из Сезуана» и вдруг превратится вот в такую мощную личность мирового масштаба.

Михаил Козырев: Правда, что Вы Высоцкому гитару подарили?

Людмила Максакова: Ну да, но там были другие немножко отношения. Поскольку я очень дружила с Люсей Целиковской, женой Юрия Петровича, а мама Люси и моя мама – они из Астрахани, они были подругами и пели вместе в хоре этом церковном. И потом эта дружба переехала в Москву, а Люся стала женой Юрия Петровича. И когда я пришла в театр, она меня взяла под свое крыло. И все происходило на моих глазах: рождение театра, потом он вокруг собрал самых талантливых людей – это и Давид Баровский, который был его художником, и Трифонов, и Вознесенский, и Евтушенко, Абрамов – вся самая яркая литературная художественная мысль, которая существовала, все группировалось вокруг вот этого театра.

Фёкла Толстая: Сейчас, мне кажется, любимовский театр воспринимается, прежде всего, в каком-то таком отчасти политическом контексте, как оппозиция к советскому режиму. Притом, что главное в Любимове – это именно художественный театральный новый язык.

Людмила Максакова: Мне кажется, это совсем нельзя разделять. Конечно, благодаря тому, что там еще Володька был, ведь все знают его песни, это была определенная направленность. И я никогда не забуду, что это было, когда Володю хоронили – как национального героя просто-напросто. Поэтому спектакли были очень направлены на желание справедливости, правды, свободы. Но это было и величайшее художественное достижение. Если мы будем говорить об «А зори здесь тихие», это потрясающая совершенно декорация, которую сочинил Баровский. «Гамлет», «Мастер  и Маргарита» - то были очень большие художественные достижения. 

Фёкла Толстая: Когда Ваша дочь Маша выбирала театральную и музыкальную стезю, когда поступала в Гнесинское училище…

Людмила Максакова: Она поступила тоже в ЦМШ. Во-первых, Школа находилась в 10-ти минутах ходьбы от нашего дома. Во-вторых, это лучшая музыкальная школа мира была. Все знаменитые музыканты закончили Центральную музыкальную школу. Это очень высокий уровень профессионализма. Но она же должна была пройти конкурс – она прошла это тестирование. Но я уже не стала выбирать никакой другой инструмент, кроме фортепиано. И она закончила ЦМШ по классу фортепиано. Но почему-то в  14 лет она сказала, что хочет петь.

Фёкла Толстая: Вы как к этому отнеслись? Как Швейцария?

Людмила Максакова: Как Швейцария с уклоном таким действенным. Я позвонила Наталье Дмитриевне Шпиллер и сказала, что у Машеньки такое желание, она хочет петь. Но я в этом так плохо разбираюсь – да или нет. Она сказала «Приходите», мы пришли. Наталья Дмитриевна жила на Тверской – теперь это тоже дом артистов Большого театра. Она послушала и сказала: «Ну это бакфиш!», что в переводе с немецкого означает «малек». То есть надо посмотреть, как это будет развиваться. И когда она закончила школу, я приготовилась, были педагоги из МГИМО, и если не получится с музыкальным образованием, была возможность пойти в дипломатическое, языковое. Она закончила потом Юридическую Академию, иностранные языки. У нее голова какая-то необыкновенная, память феноменальная. Я даже не знала, как она сдавала экзамены. Но в результате победила вот эта музыкальная стезя. И когда она сдала экзамены в Гнесинку – ее приняли. Она закончила Гнесинскую, пошла к Бергману.

Фёкла Толстая: Я Вас спрашивала, насколько Вы волновались, слушая свою маму. А насколько волновались, слушая свою дочь?

Людмила Максакова: Тут уже лучше было бы умереть. Я выходила в бессознательном состоянии. Я преподаю в Щукинском училище и тоже с ума схожу, когда студенты играют, но когда ребенок стоит на сцене, не приведи Господь, это очень страшно.

Фёкла Толстая: Вы потом обсуждаете это?

Людмила Максакова: Это должен все-таки педагог обсуждать. В оперном искусстве я не профессионал. Это должен делать педагог по вокалу. Мне вообще кажется, что людей искусства надо поощрять. Даже если это было не очень – все-таки надо сказать, что очень. 

Михаил Козырев: Мы начали разговор с этой параллели, которую вы ведете с «Царя Эдипа», по поводу предназначения.

Людмила Максакова: Еще не было премьеры. Это мы только играли в Эпидавре, потом в Афинах, правда, там было 14 тысяч человек, потом 5 тысяч человек, а сейчас вот придется играть 13 октября – 95 лет нашему театру исполняется – и вот мы должны будем сыграть уже на сцене нашего театра. Правда, с греческим хором это будет.

Михаил Козырев: Так вот предназначение. Вы допустили ремарку о том, что есть какое-то количество людей, которые блуждают в темноте, которые не ощутили свою любовь к чему-то, чтобы понять свое предназначение. Как можно дать ребенку максимальное количество шансов, чтобы он понял – вот это я люблю, это мое.

Фёкла Толстая: У тебя уже есть ответ в вопросе – максимальное количество шансов. Давай спросим: как найти ребенку путь - через максимум или по-другому?

Людмила Максакова: Это невозможно. Это человек сам должен ощутить какое-то желание. Его можно всячески поддержать: если мы видим, что ребенок хорошо рисует. Вот моя внучка, например, Анечка – она великолепно рисовала. И я ее отдала в художественную школу. Но рисовала-рисовала, а потом охладела. Ей почему-то не захотелось этим больше заниматься. Хотя это всячески поощрялось. Но это желание ребенка. Она теперь во МГИМО, на каком-то отделении, в котором я ничего не понимаю, что-то финансовое. Она блестяще считает, у нее математические способности. Но мне было бы приятно, если бы мне сказали: «У тебя внучка – будущая Галина Серебрякова».

Фёкла Толстая: Из МГИМО потом столько разных путей.

Михаил Козырев: Удобный, устраивающий всех вариант. 

Фёкла Толстая: Раньше филфак был для девушки таким вариантом. Такое приличное общее образование.

Людмила Максакова: Ну, во всяком случае, МГИМО дает какие-то хорошие результаты в смысле образования.

Михаил Козырев: Чем еще увлечены Ваши внуки?

Людмила Максакова: Внук Петя женился. У меня есть правнук – замечательный мальчик, дивный. И я соприкоснулась с миром, довольно далеким от меня – с миром моды.

Фёкла Толстая: Ваш внук женился на дочери Валентина Юдашкина.

Людмила Максакова: Совершенно верно. Как в дальнейшем все это случится, я не знаю. У Пети блестящее образование. Он учился в Англии, закончил английский университет.

Михаил Козырев: Какое у Вас впечатление от мира моды?

Людмила Максакова: Кому-то когда-то удавалось привезти журнал Elle. И мы все этот журнал до дыр разглядывали. Мир моды – это какая-то особая империя красоты, империя эстетического, изысканного представления о жизни. Если, конечно, это не что-то примитивное или грубое.

Фёкла Толстая: Вы верите в русскую моду, или все-таки шляпка должна быть французской?

Людмила Максакова: Не могу вам сказать. Существует у меня впечатление об итальянцах, лично мое. Может быть, потому что я  познакомилась в свое время, она была директором генеральным у Ферре, и почему-то она в меня влюбилась и сказала: «Вы должны носить вещи только от Жан Франко Ферре». Я сказала: «Очень приятно, он кусается, ваш Ферре». У меня ощущение вообще от итальянской моды. Может, потому что Италия мне в принципе кажется каким-то высочайшим творением Бога – там все красиво, не только мода, каждый кирпич, каждая улица, каждое здание. У них все как-то сделано с каким-то безупречным вкусом. Ничего не могу сказать по поводу русской моды: наверное, показы, на которых я была у Валентина Абрамовича, они, конечно, сногсшибательные.

Михаил Козырев: Я в одном из западных магазинов обнаружил вешалку с джинсами Юдашкина, и необычно для себя я испытал дикую гордость за Отечество. Потому что это так приятно, богатый выбор.

Людмила Максакова: Я была на показах: они, конечно, совершенно потрясают. Все-таки он замечательный художник, он же великолепно рисует. И все эти модели он сам придумывает. Это очень увлекательное зрелище.

Фёкла Толстая: Людмила Васильевна, ну вот всегда считалось, такое было реноме, что Вы – модница. А как Ваша мама? Как складывалось Ваше воспитание в отношении одежды, костюма? Все-таки, оперная певица, костюмами особое отношение.

Людмила Максакова: Мне кажется, что хорошо одетый человек – это человек, одетый к месту. А Зайцев Слава всегда смеялся и говорил: «О, с утра – в вечернем!».

Фекла Толстая: В этом есть что-то советское. В том отношении, что это реакция на то, что 70 лет были только серые пальто. Конечно, все русские женщины больше накрашены, чем где бы то ни было в Европе.
IMG_4073.jpg

Людмила Максакова: Не знаю, но понятие моды – это скорее понятие стиля. Мода очень быстро проходит, а стиль остается. Меня познакомили, когда я была на Каннском фестивале, с Марком Захаровичем Шагалом. Он как-то ко мне отнесся очень благосклонно и даже пришел на премьеру картину, чего он никогда не делал. Я приехала довольно скромно одетой, но, тем не менее, Лариса, Жадова жена, решила, что меня надо как-то приукрасить, и отвела меня к парикмахеру французскому. Мне что-то такое сделали на голове странное, потом я еще не поняла, что мне подарили – думала, что это лак для волос, а оказалось, что вода для лица. В общем, я все сбрызнула, это все повисло каким-то страшным образом. И так я пришла на премьеру. Когда меня Марк Захарович увидел, он сказал: «Девочка моя, что Вы с собой сделали?». Я сказала: «Что, разве плохо?», а он: «Вы запомните, женщина должна раз и навсегда выбрать определенный стиль и следовать ему всю жизнь». Вот это сказал великий Шагал. Вряд ли он мог ошибаться. Это не значит, что нельзя делать какие-то изменения, но понятие стиля выше, чем понятие моды.

Я все-таки должна сказать еще про одну внучку, которая совершенно влюблена в музыку – Василиса. Она совершенно не представляет себе жизни вне музыки. Ей уже 8 лет, она поет в хоре, и хор уже безумно знаменит. У нее прирожденное чувство музыки и желание заниматься только творчеством.   

Фёкла Толстая: А с Василисой есть ли у Вас какие-то общие традиционные занятия? Когда вы встречаетесь, что вы делаете?

Людмила Максакова: Вместе песен не поем, но всегда вожу в театры. Всегда. Все спектакли, утренники – и в свой, и в Мастерскую Фоменко – там замечательный есть спектакль «Лиса в стране чудес». Не только в наш театр, но новогодний праздник всегда у нас, потому что у нас дарят подарки, наши актеры очень любят детей, наших внуков.

Фёкла Толстая: А внуки ходят на Ваши спектакли? И что потом? Вы обсуждаете литературу, пьесы?

Людмила Максакова: Ходят, но я не могу сказать, что это превращается в какую-то лекцию. Были и были, понравилось – значит, понравилось.

Михаил Козырев: Как, по-вашему, когда легче или труднее быдо расти? В годы Вашего детства или сегодня Вашим внукам?

Людмила Максакова: Это так глубоко. К Бердяеву… или кто у нас сегодня знаменитый философ? Просто человек ответить на этот вопрос не может.

Фёкла Толстая: Глядя на то, как растут Ваши внуки, Вы думаете о том, как же им повезло? Мы же не про материальную сторону жизни, а про то, из чего складывается личность.

Людмила Максакова: Должен появиться человек, который будет формировать другого человека. Без этого невозможно. Всегда у каждого великого человека был Учитель. И это все зависит только от того, кто тебя будет обучать. Талантливый педагог – это почти что залог того, что из тебя что-то получится.

Фёкла Толстая: А родители? А дом? А семья?

Людмила Максакова: От этого тоже никуда не деться. Среда разная: и такая, и сякая. Я преподаю, у меня много очень ребят изумительных совершенно. Они так увлечены профессией, сами мне без конца названивают и спрашивают, когда у нас будет урок. Потому что мы разъезжаем очень много, сейчас я только приехала из Абакана, потом Калининград. Сейчас Федеральную программу мы выполняем. Потом поедем в Челябинск, в Тюмень.

Фёкла Толстая: Здорово, что возвращаются эти гастроли по стране.

Людмила Максакова: Сейчас они стали очень какими-то точечными. Раньше мы выезжали на месяц, а сейчас на 2 дня. Это немножко непросто. Но, тем не менее, жажда познания все-таки в ребятах есть. И с такими очень хорошо работать. Но не могу на ваш вопрос ответить: все индивидуально. И так было во все времена.

Фёкла Толстая: Вот театр, условно, никогда не имел отношения к реальности. Хотя театр – это самое быстро реагирующее на то, что происходит за окном, искусство. С другой стороны, это такая гавань, где всегда можно спрятаться.

Людмила Максакова: Нет, не спрятаться. Когда зритель приходит в театр, он на 3 часа забывает совершенно – если это хороший спектакль – обо всем. О своих невзгодах, неприятностях, трудностях. «Слава безумцу, который навеет Человечеству сон золотой!».

Фёкла Толстая: Мы благодарим Людмилу Васильевну Максакову и, пользуясь случаем, хочется сказать о том, с чего мы начинали, что в самое ближайшее время, в начале ноября – 13 ноября – в театре имени Евгения Вахтангова состоится премьера с участием Людмилы Васильевны «Софокл. Царь Эдип». И я очень надеюсь, что у меня и у наших слушателей будет возможность увидеть этот спектакль.

Людмила Максакова: Этот спектакль поставил Римас Туминас.

Михаил Козырев: Спасибо Вам еще раз, что нашли время. Это программа «Отцы и дети». Благодарим всех наших слушателей, которые провели эти 2 часа вместе с нами. До свидания.

  • Елена
    Елена
    Откуда же столько ошибок в тексте?:)
    03.11.2016 13:27
  • Майя
    Майя
    Статья,конечно,интересная. И знать о реальной жизни современной актрисы ,не изукрашенной скандальными слухами и сплетнями,-уже нечто новое в СМИ. Такое хорошее впечатление остается о талантливой женщине,посвятившей жизнь сцене,но оставшейся матерью,добрым семейным человеком,но и нам,зрителям,подарившем часть своего богатого духовного мира. Дай-то Бог,чтобы чаще журналисты одаривали нас такими интервью,а не пошлым вздором,как часто бывает .
    03.11.2016 21:11
  • Татьяна
    Татьяна
    Я в неописуемом восторге от прочитанного. Думала,что просто пробегусь по тексту вскольз, но не смогла оторваться. Молодцы большие ведущие. Как интересно провели беседу. Ведь Максакова довольно не простой человек и не очень легкий в общении. Но какой она собеседник и разказчик. Огромное спасибо за полученное удовольствие.. И как много интересного было рассказано из мира людей,посвятивших себя исскуству. Замечательная статья. Хотелось бы послушать вживую. Теперь уже захотелось.
    04.11.2016 19:40
  • Ольга
    Ольга
    Спасибо!!!
    05.11.2016 05:07
  • Елизавета
    Елизавета
    Очень интересное интервью, прочитала все "от сих до сих", любопытно было узнать об актрисе от нее самой. Когда она была в Абакане, узнала за день до спектакля, жаль что не смогла его увидеть. Как выше было замечено, не простой человек в общении. Это так. Смотрела передачу Юлии Меньшовой на Первом канале с участием Л.Максаковой, ну очень была удивлена их беседой.
    06.11.2016 17:52
  • Лика
    Лика
    Очень интересно, и главное, познавательно. А дети мельчают. Она - актриса, для которой сцена- жизнь, а Маша - депутат, для которой сцена - хобби. Хотя может быть, я ошибаюсь.
    11.11.2016 21:12
  • Анна
    Анна
    Бесспорно, Максакова уникальная актриса. Я хорошо знаю дом, где она живет, часто хожу по Брюсову от Тверской в Консерваторию, на концерты. Но почему она никогда не упомянет о наставнице ее матери Елене Клементьевне Котульской (в квартире которой она и живет)? Уникальном педагоге Московской Консерватории, давшей путевку в жизнь не только ее маме, но и многим исполнителям того времени. Елена Клементьевна, тетя моей сестры, она так же достойна того, чтобы о ней помнили или хотя бы с благодарностью упомянули в интервью.
    15.11.2016 13:16
  • Елена
    Елена
    Исправьте, пожалуйста. Лановой, Асафович
    20.11.2016 06:51
  • Алексей Юшин
    Алексей Юшин
    Я был в этом доме у своей тётки Анны Петровны Сидоровой.Она мне много и интересно рассказывала о Бол.Театре и Марии Петровне.Я тогда занимался фотографией иАП просила помочь ей с фотографиями для музея Бахрушина,что мы совместно и сделали сАП. С тех пор судьба вашей семьи мне стала не безразлична.С удовольствием прочитал интервью и что-то узнал новое.Здоровья
    20.11.2016 18:53
  • Владислав
    Владислав
    Людмила Васильевна-прекрасная актриса Вахтанговской школы. У меня хранится ее автограф на книге "Мое ггорькое счастье", а из ролей нравится в фильме "Перед самим собой" с О.Борисовым, а в театре у нее сейчас ультрамодная аристократка в "Дяде Ване".
    06.02.2017 23:10


Реклама MarketGid


Реклама MarketGid
В эфире: Музыка
13:00 - 20:00
Расписание эфира на сегодня