Михаил Жванецкий

Выпуски программы «Отцы и дети» / 21 октября 2016

«Я увидел там не парад Победы, я увидел там праздник Победы. И то, что я там слышал, совершенно не совпадает с тем, что сейчас говорят. Там не было криков «Победа!», там были крики «Война закончилась!». Никто не произносил слово «победа» в толпе. Война закончилась, перестали убивать – это было главное, а не победа. Победа чувствовалась уже довольно давно, это понятно. Но в толпе говорили "Слава Богу, кончилась война!"».


IMG_1210.jpg

Михаил Козырев:Добрый вечер, уважаемые слушатели «Серебряного Дождя», добро пожаловать на нашу волну. Спасибо, что ваши приемники на нее настроены. В эфире очередная передача из нашего цикла «Отцы и дети». В студии Фекла Толстая…

Фекла Толстая: …и Михаил Козырев. Я думаю, что постоянные слушатели нашей программы, а она уже не первый сезон выходит, знают, что мы приглашаем в гости людей, которые нам симпатичны, с которыми мы хотим провести это время в эфире нашей станции. Мы расспрашиваем их об их родителях, об их детстве, происхождении и пытаемся понять, как же получаются такие люди, которых мы потом ценим, любим, уважаем. И одновременно расспрашиваем наших гостей о том, как они сами воспитывают детей. Из истории каждой семьи, как из мозаики, складывается и история нашей страны: во всяком случае, то, что происходило в XX веке, из таких историй мы можем восстановить.

Михаил Козырев:С удовольствием представляем вам человека, с которым вам суждено провести сегодняшний вечер. Я думаю, что, как только мы начнем разговор, ни у кого не останется сомнений. Этот голос знаком каждому из вас. У нас в студии Михаил Михайлович Жванецкий. Добрый вечер!

Михаил Жванецкий: Добрый вечер!

Михаил Козырев:Михаил Михайлович, первый вопрос, который у нас с Феклой назрел, заключается в следующем. Одесский порт, в котором Вам довелось провести еще и несколько лет работы. Но мы хотим получить от Вас, в первую очередь, картину: что значит порт для человека возрастом, например, в 5 лет? Какие у Вас первые воспоминания о порте, и как он менялся за эти годы? Что вы помните об одесском порте?

Михаил Жванецкий: 5 лет – это сложно сказать. Я о порте понятия не имел в возрасте 5 лет. Моя мама родила меня в Одессе, а потом мы переехали в такой небольшой городок Томашполь, это в Винницкой области. И там папа мой был главврачом больницы, барский дом, мы жили прямо в больнице, там квартира была. Я вырос, в общем, среди тампонов, бинтов. Капельниц не помню, тампоны помню, трехколесный велосипед, и я – всегда в окружении больных. Извините меня, конечно. Потом, когда началась война, после того, как отец ушел на фронт (он вернулся немного раньше), там тоже много и одноногих было… Ну, потом расскажем. Очень интересно было смотреть, как на одной ноге стоял раненый вылеченный, с мечом в той руке, где у него была нога. Всюду, где я рос, были люди в больничных халатах.

Фекла Толстая: Михаил Михайлович, надеюсь, мы вернемся еще и к порту, и к трехколесным велосипедам.

Михаил Жванецкий: А порт…Была эвакуация, была война. Какой порт? Я его и не видел.

Фекла Толстая: Тогда будет послевоенный уже порт. Ну раз уж мы стали говорить о Вашем отце, хочется понять – и, согласитесь, что этот вопрос нельзя не задать. Почему писатели так часто - или сами врачи, а если не врачи, то покопаешься, плюс одно поколение, и вот, пожалуйста - вот он врач в генезисе или в анамнезе. Какая здесь связь?

Михаил Жванецкий: Большое удобство: они сами приходят, герои, к писателю. Если писатель – врач, или если вы живете в семье врачей, к вам эти герои приходят. И вы их видите, вы с ними разговариваете, вы слышите их разговоры. Вы понимаете историю болезни, понимаете, что с ним было. Там и фамилии бывают очень интересные. Кто-то где-то выпадает из окна, и оказывается ничего: потому что в кучу вспаханной земли как-то попадает. Это уже истории. Для писателя, не для меня (я был ребенком), но для писателя – прекрасно. Прекрасное поле деятельности. Антон Павлович – он же лечил и писал все время. Я не говорю о его взаимоотношения с близкими, они, наверное, были скверные у Антона Павловича, потому что его так обвиняли. Так и надо. Ты должен описывать своих родственников, пусть они обижаются. Поменял фамилию и описал. Мерзким тоном, как того заслуживает. Или если не как того заслуживает, то используя его какие-то тексты, слова, поговорки, ты можешь о нем писать гадости. И утверждать, что это не он. И он только сам видит себя. Я вырос среди этих людей, которые приходили сами к моему отцу.

Михаил Козырев:Интересно, что, по вашему, это, скорее, картина жизни, которая проходит, и герои которой появляются перед глазами. У меня было ощущение всегда, что взаимосвязь врачебная и творческая (я тоже по образованию врач), что там есть некое преклонение перед ценностью человеческой жизни. Извините за слишком частое использование слова «гуманизм», которое используют в профессии врача - оно очень, мне кажется, резонирует с гуманизмом писательским. У меня такая была мысль, когда я изучал, какое количество писателей вышло из врачей.

Михаил Жванецкий: Вы пока заканчиваете свой вопрос, я забыл свой ответ, который у меня был, когда Вы начинали. Давайте еще раз.

Михаил Козырев:Это даже не вопрос был, а просто альтернативное мнение.

Фекла Толстая: Тогда можно я пойду по очень простому пути, но очень интересному. О личности Вашего отца. Если конкретнее, из того, что Вы рассказывали о писателе: насколько Ваш отец подмечал всех этих типажей и персонажей своих пациентов? Был ли он рассказчиком хорошим?

Михаил Жванецкий: Я теперь вспомнил то, что сказал Миша. Врач, можно сказать, единственный человек, который борется за жизнь больного. Потому что бывает так, когда сам больной теряет через какое-то время, приближаясь к какому-то времени, способность бороться за свою жизнь. Тогда врач борется, только врач. Это по-настоящему очень гуманно. И сейчас, пока ты не попал в руки к врачу, ты чувствуешь… Ну, жена суетится, тебя куда-то везут, тебя привозят, и появляется совершенно мрачный человек, который подключает тебя к каким-то проводам, продолжая ругаться с медсестрой, он тебе вот это говорит. «Ух, какая ты быстрая, как понос!», - говорит он ей так, допустим. Подключает, ты подключенный уже лежишь. И, продолжая ругаться с ней, он все это делает. А тут рядом кто-то еще лежит. И он говорит: «Не надо Вам поворачиваться на левый бок, там сердце». Вот и все, он это знает, и он это делает. Я уже не в семье, я уже не у жены – я в его руках. Скорее всего, как в случае со мной, он же сам пришел, оборвал все провода, сказал: «Идите, не надо здесь занимать место». Это было лучшее, что я слышал.

Фекла Толстая: Возвращаясь к Вашему отцу.

Михаил Жванецкий: Что насчет отца?

Фекла Толстая: Во-первых, я спросила, понимал ли Ваш отец, как Вы сейчас описываете врача, видел ли он в своих пациентах таких персонажей. И вообще о Вашем отце: что это была за личность?

Михаил Жванецкий: Я родился в Одессе, переехал потом в Томашполь, потом в Томашполе до 1941 года, мне 6-7 лет. Отец уже был на фронте. Я не успевал с ним переговорить: он все время то в операционной, то с больными. Ну, они там с мамой общались. Мне 5 лет, я даже не очень помню. А потом - вот это предчувствие войны. И сама война. Единственное, что я помню: я увидел бричку без лошадей. Это был автомобиль, ГАЗ. Но я не видел лошадей, впервые я увидел без лошадей. Впереди ничего нет: ни хвостов, ничего, никто не какает. Тогда мы сели впервые с мамой, и мы уже с мамой на этом ГАЗоне доехали до железнодорожной станции Вапнярка и уехали в эвакуацию. А отец исчез раньше: в армию, видимо, как только началась война, его сразу забрали.

Фекла Толстая: И где отец воевал, где он служил?

Михаил Жванецкий: Не помню, где он служил. Это же была война, которая подходила к Москве. Это был просто госпиталь. Он написывал мне какие-то смешные письма: «Я тебе привезу подарок», «Я тебе привезу игрушку». Это с войны-то. Он понимал, с кем он разговаривает. А мы с мамой жили в Ташкенте, мы эвакуировались туда. Мы выскакивали из эшелона, когда нас бомбили, и мама меня прикрывала лопухами - голову - чтобы замаскировать от бомбы. Но бомбы как-то миновали наш эшелон, и мы как-то добрались. И вот я туда попал.

Михаил Козырев: Вы в школу пошли в Ташкенте?

Михаил Жванецкий: В Ташкенте.

Михаил Козырев: Что это было за время? Что была за школа?

Михаил Жванецкий: Там преподавательница была, не помню фамилию.Она впервые написала на меня характеристику. Во втором классе я был. Я мало был с этим знаком. Но очень проницательный человек она была, видимо, еще из царских педагогов или из ссыльных. Она написала «Легко подвержен чужому влиянию». Абсолютная правда оказалась. Потому что куда я только не увязывался. Кто мне говорил «Иди налево» - я шел налево. Кто говорил «Поехали со мной»… Кончилось тем, что мой друг Лазовский в Одессе, он сказал: «Чего ты здесь делаешь в этом порту? Поехали в Ленинград». Это я расскажу попозже, наверное. И поехали в Ленинград. Он меня вытащил, и я познакомился с Райкиным. А потом, когда я попал уже, меня принимал в Союз писателей тот, кто мне давал характеристику для приема – Даниил Гранин и кто-то еще. Даниил Гранин сказал: «Мне нравится то, что Вы пишете. Но Вы же, говорят, берете деньги за выступления?». Я говорю: «Да». «А вы можете не брать деньги за выступления?». Я сказал: «Нет». Он говорит: «Ну, идите», и я пошел, и иду до сих пор, и беру деньги за выступления. А он так говорил, что мне стало даже немножко стыдно. Но к этому времени Райкин уже меня выгнал, и мне надо было на что-то жить.

Михаил Козырев: То есть для Гранина концепция выступления за деньги была чужда абсолютно?

Михаил Жванецкий: Да, чужда. «А Вы можете не брать деньги за выступления?», - спросил он. Даже я задумался.

Михаил Козырев: А чем мама занималась в эвакуации, как вы жили?

Михаил Жванецкий: Мама у меня зубной врач, в эвакуации она занималась… Ее родной брат, мой дядя, привез – ограбил где-то, уже после победы – весь врачебный кабинет.

Фекла Толстая: Из Германии?

Михаил Жванецкий: Из Германии, да. Мы сразу почувствовали радость победы. И до сих пор в квартире у меня в Одессе эти все «борчики», ножная бормашина – все есть, все стоит. И к нам тихо приходили лечиться жители двора, и мама училась на этих зубах дворовых. Но самое главное, что у нас был набор боров из прекрасной немецкой стали. Все это не тупилось, пинцет до сих пор я вожу, когда мне надо поковыряться в зубах, я вожу лечебный пинцет, изогнутый. И все в моем несессере – частично немецкое, трофейное. Между прочим, у них качество стали было прекрасное. Но характер у нас был тверже.

Михаил Козырев: Как Вы реагируете на звук сверла? Должны быть привычны.

Михаил Жванецкий: Да, я к этому привык, эти стоны. Там было две крошечные комнаты, и я иногда лежал с книгой, и тут же сверлили у окна в этой же комнате.

Михаил Козырев: Отец вернулся с войны и продолжил практику свою хирургическую?

Михаил Жванецкий: Да. Отец узнал, что мы в Ташкенте, его назначили главврачом в госпитале. Это был где-то 1944 год. И вот эти раненые, о которых я говорил, которые стояли на одной ноге, они разгуливали по городу в кальсонах и в нижнем белье. Поэтому я привык и считаю, что это неплохой наряд, особенно в Ташкенте, где жара.

Фекла Толстая: Какие сохранились военные воспоминания в смысле настроения того времени? Ташкентские, конечно.

Михаил Жванецкий: В основном, учеба, и почему-то, удивительно, был антисемитизм. Вот я от этого страдал. Казалось бы – ну чего вдруг? Но, видимо, вот эта зараза с фронта, она перекинулась туда. И я как-то чувствовал на себе.

Фекла Толстая: А что значит антисемитизм на фронте?

Михаил Жванецкий: Ну, все русские - на войне, жиды – в стороне. Вот так вот как-то это было. Это я там слышал. Может быть, довольно часто. В Ташкенте.

Михаил Козырев:Но в этот момент там должно быть многонациональное общество. Мало того, что там коренные жители самых разных национальностей, так еще и эвакуированные. Должен был быть вообще «пестрый земной шар».

Михаил Жванецкий: Я думаю, эвакуировать антисемитизм не так сложно. Наверное, они попали туда, эти люди. Это же с фронта идет все.

Михаил Козырев:Как Вы вернулись в Одессу? И вот про эту Старопортофранковскую улицу.

Фекла Толстая: А какая этимология этого названия?

Михаил Жванецкий: Это свободная экономическая зона – порто-франко. Это была граница свободной экономической зоны в городе Одессе. В старинном городе Одессе. А потом это уже перешло границы и исчезло. А улица осталась. Она была Комсомольская. Если бы Вы спросили у меня «А что это за Комсомольская улица, 133, квартира 16?» - это мое. А Старопортофранковская появилась уже после советской власти даже.

Фекла Толстая: То есть Вы жили на Комсомольской?

Михаил Жванецкий: Да.

Фекла Толстая: Так, а что за улица Комсомольская?

Михаил Жванецкий: Помню, она была заснеженная. Ну, летом так себе, было жарко. А так она была заснеженная. У нас было по одному коньку на одной ноге, вторая висела, конек был привязан щепками и веревками. Мы цеплялись за грузовики, за борта – и ехали. И катались так.
IMG_1261.jpg
Фекла Толстая: То есть такая ледяная была улица?

Михаил Жванецкий: Она была укатана снегом.

Фекла Толстая: Потому что не чистили снег? Просто понимаете, я чувствую, что даже мне надо объяснять, а еще более молодое поколение это себе, наверное, с трудом представляет.

Михаил Жванецкий: Ну, конечно. Но, тем не менее, было очень дружно. В послевоенное время – очень дружно. Ну, во-первых, приехали все вооруженные. Мой брат приехал просто с пистолетом, Борис, красавец. Однажды кто-то прицепился к нам на улице, там много было безногих очень, они на дощечках на шарикоподшипниках. И вдруг он достал, и тот закричал, который на нас нападал: «Сумасшедший!». Ну, это такие рассказы… И вас это все интересует? А нашим слушателям это интересно?

Михаил Козырев:Я уверен.

Фекла Толстая: Почему Вас смущает это? Почему Вам кажется, что это не интересно?

Михаил Жванецкий: Мне как-то это скучно.

Фекла Толстая: Почему?

Михаил Жванецкий: Это трудно объяснить. Я не знаю. Не так давно был Вечер Высоцкого в театре Безрукова. И меня попросили рассказать о личных встречах. Ну, я рассказал, как мы ехали куда-то с Мариной Влади, как спустило колесо, а я стал накачивать, кто-то к нам подъехал еще… И зал заскучал. Там пели, там танцевали – зал не скучал. Меня попросили (а я же говорю, я легко подвержен чужому влиянию), я вышел с этими воспоминаниями. У меня много воспоминаний, я рассказал этот случай, как мы попали в гости к заместителю министра морского флота, который им же квартиру дал, где они жили в Москве.

Михаил Козырев:Высоцкому и Марине Влади?

Михаил Жванецкий: Да-да. Я не помню, как эта улица называется. Грузинская? И зал заскучал. «Куда я с этими воспоминаниями? Кому это интересно?», - подумал я, глядя на аудиторию. И я сейчас себе тоже представляю аудиторию на радио.

Фекла Толстая: Вы знаете, мне кажется, что не Вам скучно, а Вам за аудиторию скучно.

Михаил Жванецкий: Нет, мне скучновато.

Фекла Толстая: Тогда я вот что спрошу. Скажите, пожалуйста, раз уж мы обсуждаем, насколько скучно или не скучно детство. Есть такое общее мнение, что счастливая пора – детство. Самая счастливая пора. Мне не кажется, что это аксиома, которая для всех людей одинакова. Вот Вы со скукой вспоминаете время своего детства.

Михаил Жванецкий: Ничего не было в моем детстве интересного, потому что я воспитывался в госпитале, я сидел за столом с ранеными, ели мы котлету то ли с лапшой, то ли с гречневой кашей. Вот это я помню.

Фекла Толстая: У Вас было ощущение в детстве, что скучновато жить?

Михаил Жванецкий: Скучновато – нет, но никакого счастья я не ощущал.

Михаил Козырев:Ну а девушки и влюбленности? Это же радует. Свет в окошке пытаюсь найти.

Михаил Жванецкий: Мишечка, я очень уважаю этот Ваш вопрос, но мы уехали оттуда в 1945 году, из Ташкента. Значит, мне 11 лет. Судя по тому, что я был подвержен чужому влиянию, женщин там еще не было, и девушек не было, но мы прилетели когда в Москву, я увидел там самое главное. Я увидел там не парад Победы, я увидел там праздник Победы. И то, что я там слышал, совершенно не совпадает с тем, что сейчас говорят. Там не было криков «Победа!», там были крики «Война закончилась!». Никто не произносил слово «победа» в толпе. Наконец-то война закончилась – это было естественное состояние. Закончилось, перестали убивать – это было главное, а не победа. Победа чувствовалась уже довольно давно, это понятно. Но в толпе говорили «Слава Богу, кончилась война!».

Фекла Толстая: А вот эта толпа – это где? Где Вы оказались с родителями?

Михаил Жванецкий: Это Красная площадь. Это было 9 мая, когда была подписана капитуляция.

Михаил Козырев:Очень разная, мне кажется, разница в интонации. Важнее не то, кто у кого выиграл, важнее то, что наступать перестали, перестали гибнуть люди.

Михаил Жванецкий: Да! Перестали гибнуть люди, перестали приносить похоронки, потянулись эшелоны с трофеями. Нам, мальчишкам – мы уже были в Котовске тогда – выбрасывали записные книжки какие-то. Мы просили тетрадки немецкие – выбрасывали тетрадки, записные книжки с замочками. Это все трофеи. Солдаты сидели, свесив ноги, и вот нам выбрасывали прямо из эшелонов, это были товарные поезда. Я не видел таких ценных трофеев. Потом оказалось, что мой брат Борис женился на дочери коменданта, еврея, который комендантом был после оккупации маленького немецкого городка. Я увидел шикарную мебель, увидел впервые вот эти стенки, вот эту мебель, которая потом пошла у нас. Она была такая полукруглая. И приемник, и «Голос Америки» еще не заглушаемый. Это все я увидел там. Это 1945-46 годы.

Фекла Толстая: То есть сразу он стал комендантом, и сразу же потянулись стенки?

Михаил Жванецкий: Конечно, когда же он будет брать? Через 5 лет? Это было в порядке вещей, это наши трофеи.

Михаил Козырев:Вы упомянули телефон. А вспомните о звуке радио Вашего детства и юности. Радио же изначально были вот этими черными тарелками на стене, а потом появились приемники.

Михаил Жванецкий: Я помню хорошо эти приемники. У нас был «ВЭФ», появился где-то с 1951-52 года, рижский. А вот этот репродуктор – это были уличные. Наверное, был у тетки, когда мы были в Москве. Кажется, одна программа.

Михаил Козырев:А музыка звучала в Вашем детстве? Пел кто-нибудь дома?

Михаил Жванецкий: Нет.

Фекла Толстая: Или патефон заводили?

Михаил Жванецкий: Патефон был, у меня пластинок до сих пор очень много. Но это были не патефонные пластинки, уже такие, на 48 оборотов.

Михаил Козырев:Дворик Ваш одесский вспомните, пожалуйста. Кто соседями был? Как вообще Ваш день проходил?

Михаил Жванецкий: В криках, скандалах.

Михаил Козырев:Одесса же тоже отдельный мир?

Михаил Жванецкий: Одесса - да, отдельный мир. Но я, думаю, больше ее описывал, а когда описываешь, всегда больше сочиняешь. Там еще были люди во дворе, которые, допустим, как мне кажется, сотрудничали с оккупацией. Ведь город пережил оккупацию. Тот, кто скрывался, скрывался в катакомбах, но не много. Там был этот знаменитый певец – я не помню его фамилию – «Танго» он пел. Первые исполнения «Танго». Но он очень знаменитый в нашей стране был.

Фекла Толстая: А что значит “сотрудничали во время оккупации”? Где та граница: сотрудничали или не сотрудничали, просто жить оставались в городе или где-то сотрудничали?

Михаил Жванецкий: Очень просто. Доносили немецкому командованию, что вот здесь жили евреи. Или живут. Квартира освобождалась, и эти въезжали в их квартиру. Это очень просто делалось.

Фекла Толстая: То есть это было известно про каких-то людей после войны уже?

Михаил Жванецкий: Ну, я не буду сейчас говорить, это, наверное, запрещено, может, кто-то живет там.

Фекла Толстая: Нет, я не прошу фамилии. Но Вы продолжали с ними жить и соседствовать, зная о том, что произошло?

Михаил Жванецкий: Мне кажется, что мы подозревали, но уже не говорили с ними на эти темы.

Михаил Козырев:Это было табу?

Михаил Жванецкий: Да. Дворничиха там, там же закрывался двор примерно в 12, ты должен был стучать, отдавать ей рубль и проходить.

Михаил Козырев:Это было ночью, после полуночи?

Михаил Жванецкий: Да.

Фекла Толстая: Это как-то очень похоже на то, что если ты в Москве пропустил в час ночи метро, ты попадаешь на такси: поздно – платишь. А если вспоминать Вашу школу, насколько приятные или неприятные воспоминания об этой институции? Чему вообще там было посвящено время?
IMG_1266.jpg
Михаил Жванецкий: Фекла, Вас там не было. То есть образование было без вас: без женщин, без девушек. Это была мужская школа №118, через дорогу была женская школа №2. Поэтому мы воспитывались в мечтах. Действительности не было – только мечты. Но там был парк Ильича, поэтому когда лето начиналось, можно было там встретить каких-то…Допустим, там много сбегали из колхозов. Деревенские девушки: они были красного цвета, в пупырышках – это я помню. Вот не так, как сейчас, кожа не гладкая. Они сидели на скамейке почему-то. Одна вот сидела, и помню, человек 5-6 из нашего класса просто окружили ее. А они были очень чистые. И она говорила: «Ой, хлопцы, ну что же вы?». Они были без паспортов, пытались удрать из колхоза, из деревни. Не знаю, куда они потом исчезали.

Михаил Козырев:То есть они уезжали в поисках лучшей жизни в город?

Михаил Жванецкий: Да-да.

Михаил Козырев:А первая встреча с девочками из этой Женской гимназии? У меня мама училась тоже в женской отдельной школе, она помнит какие-то вечера, когда мальчики приходили к девочками и танцевали в актовом зале. Девочки приходили к мальчикам под надзором воспитателей и учителей. Вот что-то такое практиковалось?

Михаил Жванецкий: Нет, это был 1945 год, 1946-47-ой. Нет. Женщин мы видели…Это была преподавательница математики, которая брала деньги, жарила рыбу и объясняла нам что-то у себя дома – это были платные уроки. Но это у тех, кому давалась математика. Мне математика не удавалась, я, помню, был у нее, она жарила рыбу и что-то мне объясняла. А, в основном, у на был прекрасный преподаватель русского языка и литературы, который нам заменял очень многое. У нас все преподаватели были бывшие командиры. Но единственное, что там было. Однажды мы в школе что-то сделали. Нам дали контрольную работу, диктант и еще что-то в один день по разным предметам. Мы отказались. И всем классом слиняли в парк Ильича, где вот бывали иногда девушки в пупырышках. И на следующий день оказалось, что мы все исключены из школы, потому что это был день Рождения Сталина, причем ему было как раз 70 лет, по-моему. Да-да.

Михаил Козырев:То есть Ваш отказ писать контрольную был расценен как политический…

Михаил Жванецкий: Писать 3 или 4 контрольные – ну как мы можем? Мы всегда писали одну контрольную в день. И вот мы отказались, ушли и на следующий день все исключены. Но все-таки насколько еще было свежее, что преподаватели вот эти командиры написали в НКВД, сказали: «Давайте не предавать огласке. Вы их исключили – очень хорошо, через какое-то время снова примете».

Михаил Козырев:Это был короткий фрагмент воспоминаний под названием «НКВД с человеческим лицом».

Фекла Толстая: А Ваш отец как-то отреагировал на эту ситуацию?

Михаил Жванецкий: Он не знал. Потому что отец меня довольно часто обхаживал ремнем, у него такое было воспитание. Он однажды увидел, как я курю. А что я курил? Чай какой-то. Это 1945 год. Он снял с меня штаны и сказал: «А вот курить ты не будешь!». Вот такая фраза. И крепко избил ремнем. Ну, по заднице отлупил. И я не мог купаться даже какое-то время, потому что синяки были, а мы купались без трусов. Но это «А вот курить ты не будешь!» - подразумевалось, что все остальное он мне будет разрешать. И, действительно, я в воспоминаниях написал эту фразу о нем, потому что она была очень точная. И я не курю до сих пор и ни разу не затягивался.

Фекла Толстая: Интересно. Сейчас, конечно, когда мы говорим «Отец ремнем как следует меня обхаживал», тут же думаешь о том, что сейчас это абсолютно невозможно, не принято.

Михаил Козырев:А мне кажется, ты заблуждаешься. Мы судим сейчас по своему окружению, а в стране детей бьют и порют – в общем, в целом.

Фекла Толстая: Но общее представление о том, что это абсолютно нормально – оно изменилось.

Михаил Жванецкий: Оно изменилось, конечно. Я думаю, что общего представления уже нет. Но мой отец, видимо, получил такое воспитание. Он был из далекого дореволюционного времени, видимо, его тоже родители лупили. Это не называлось «поднять руку на ребенка», нет.

Фекла Толстая: И Вам тогда это казалось тоже нормальным?

Михаил Жванецкий: Да, потому что пока он снимал ремень – у него был военные ремень – я наблюдал всю эту сцену. Лежать со спущенными штанами наблюдать эту сцену. Он не свирепо избил, конечно: это я другого выражения найти не могу. Но отхлестал. Такие санкции.

Михаил Козырев:Часто такое случалось?

Михаил Жванецкий: Нет, в жизни было раза 2-3. В институте я однажды тоже попался. В общем, какие-то такие были. 2-3 раза, не больше.

Михаил Козырев:В какой-то момент я прочитал у Вас фразу, что Ваша мама очень хорошо знала, что такое хорошо и что такое плохо. Что Вы имели ввиду?

Михаил Жванецкий: Я имел ввиду… Вот иди знай, что я имел ввиду, когда это писал.

Михаил Козырев:Значит ли это, что у нее была такая, очень четкая система координат, которую она Вам привила? Вот это можно, а это - нельзя.

Михаил Жванецкий: Миша, это было так. Потому что откуда-то у меня появилось это врожденное, это то, что сверху идет. Под названием совесть. Видимо, потом это переходит в порядочность. Ты уже не считаешь, что это совесть. Просто вот эта порядочность на основе морали какой-то, может быть, и религиозной. Ты это понимаешь. И я недавно написал: «Не так страшно украсть деньги у мамы, как наблюдать, как она их ищет». Вот это – страшно. Ощущение, что мама… Там вот у нас дядя Боря, который пришел с фронта, еще какие-то родственники. Я говорю: «Ну, он уже плохо соображает». Она говорит: «Он свой, он наш, он – родственник». Понимаете? У нее какие-то были очень устойчивые: вот это наш дядя, это наш тот. Я уж потом стал понимать, что близкие люди – не значит родственники. А в начале она мне внушала какие-то такие вещи. Но, тем не менее, она мне говорила: «Надо помогать! Вот ты видишь, тетка больна – надо помогать». И я видел, как они с соседями переносили друг другу печенье во дворе: кто-то спек что-нибудь, и поднимается там кто-то со двора. Сначала рука с этим печеньем, потом печенье. И: «Ой, Лариса Яковлевна, угостите Мишу». Вот так вот относились соседи.

Михаил Козырев:Михаил Михайлович пришел к нам сегодня с написанными советами, которые он адресует своему сыну. Поэтому он любезно согласился еще сейчас их прочитать.
IMG_1290.jpg
Михаил Жванецкий: Конечно. Я хочу обратиться к радиослушателям и сказать, что я могу, конечно, вспоминать свое детство. Но, мне кажется, что я пытаюсь посоветовать своему сыну: «Готовься к молодости, Митя! В 25 лет я тебя в последний раз накормлю - и лети, не забывай. Не забывай, кого ты должен кормить: папа, маму, кота Мориса, собаку Дашу и всех-всех, кого ты видишь за этим столом, и особенно тех, кто придет в гости. Вперед, Митя, быстро, но не торопливо – мы за тобой. Кто-то уже не может быстро, не забывай! Из детей получаются писатели, художники, даже ученые, а вот взрослые получаются из тех, кто попроще. Давай учись!». «Еще хочу тебе сказать. Конечно, Митенька, русский язык надо изучать. По-английски ты заговоришь сам. Все инструкции на всех приборах, все надписи по-английски. Хочешь – не знай английского, это уж точно твое дело. Но как же ты его включишь? Куда воткнешь? К чему приложишь? Что ты проглотишь? На что нажмешь? И куда тебя ударит? Английский знать ты будешь, а русский надо изучать, сынок. Не завидуй англичанам – они не знают других языков». «Об Америке надо знать. Нашему таланту в USA очень трудно. Вот троечник устроится быстро, двоечник – еще быстрее. Талант очень небыстр». Вот это мне нравится: «Когда человеку нечего сказать, хорошо видна его внешность. Поэтому мы так обращаем внимание на красоту». «Митя, говори правду. В России брехунов не держат даже в толпе алкашей. Какой смысл в его пьянстве, этого брехуна? Наш алкаш – человек искренний, революционный и образованный. Брехун не может ответить на его вопросы: он путается. И в трезвом виде брехуна трудно слушать, а алкашу надо выговориться. Для чего он пошел в алкаши? Чтобы выговориться. Ему слушатель нужен, а брехуна слушать не могут физически. Какой тогда смысл в жизни брехуна? Он говорит и говорит, остается один, допивает чужой стакан и, жестикулируя, уходит. Хотя идти ему некуда». «Между людьми главное – расстояние. На каком расстоянии у тебя друг, враг: близкий, но глупый, далекий, но умный. Близость измеряется не родственностью, а расстоянием между людьми. Кого ты держишь на расстоянии вытянутой руки, кого-то – телефонного звонка, кого-то – электронной почты. Это расстояние устанавливается сразу и не изменяется. Но неожиданно пропадают с отъездом этого человека или с приездом пропадают эти расстояния. Тем не менее, народу сейчас очень много: все, что было на краю, сейчас посередине. Была квартира на краю, сейчас посередине”. «Митя, главное в часах – производить впечатление, что они стоят, но при этом идут. Тогда ты живешь правильно». «У меня товарищ, Митя, кем только не был, но никем не стал. Сынок, иди прямо и смотри прямо. Не занимай места в человеческих очередях, не перескакивай из очереди в очередь. Стой уже в одной: люди сами обратят внимание и переведут тебя. Всем нужен способный человек».

Фекла Толстая: Интересно, что мне всегда казалось, что воспоминаниями о своем детстве, о своих родителях люди всегда делятся с удовольствием. Вот для Вас это не так. Почему? Почему вспоминать мучительно?

Михаил Жванецкий: Фекла, если бы я знал, почему. Наверное, я в таком времени. Вот когда я уже, допустим, стал работать в порту – это было гораздо более интересно. Я был самостоятельный, я помню, я знаю, что я говорил, чем занимался. А какое детство? У меня не было детсада…

Фекла Толстая: Вот я хотела и про школу еще спросить. Вот вы себя ощущали таким, как все?

Михаил Жванецкий: Фекла, не обязательно, когда Вы хотели меня спросить, что я хотел на это ответить.

Фекла Толстая: Я хочу понять. Вы замечательно написали Мите «Иди прямо, не перескакивай из очереди в очередь». Когда Вы осознали, что Ваша очередь – вот эта? И удавалось ли Вам не перескакивать?

Михаил Жванецкий: Вот это хороший вопрос. Удавалось перескакивать, потому что я из морского человека стал вдруг артистом. Кто в таких случаях участвует в выборе? Девушки. Женщины. Девушки дают профессию мужчине, они говорят первыми. Она первая говорит: «У тебя вот это получается. Ты знаешь, ты вот когда пытался меня заинтересовать, когда ты шел за мной следом, ты вместо того, чтобы «Девушка, Вы куда?» и прочие глупости, просто что-то сказал, и меня это так заинтересовало, что я остановилась. Ты помнишь, как я остановилась? И ты что-то еще сказал. И я тебе тогда сказала». А ты говоришь: «Ну, я в морском институте». А она говорит: «Мне кажется, что у тебя получается то, как ты говоришь, когда ты хочешь заинтересовать». Я был уже в институте. «Вот Вы попробуйте, Миша, записать. Хотите, я Вас приглашу в компанию, и если Вы там запишете что-нибудь, как Вы ко мне обращались, Вы почитаете там. Или повторите эти слова». И так и было. Эти люди – прежде всего, девушки – которые собирались, вначале просто между выпивкой говорили: «Ну да, смотри», и я приобрел название «Это Миша, который может почитать». я понял, то лучшая компания – это знакомые мужчины и незнакомые девушки. И мы уже организовались: своя компания мужская, которая любила то, что я пишу, и мы приглашали новых девочек. И я как мог завоевывал себе внимание. Мое рождение как человека пишущего шло по пути завоевания внимания девушки идущей. Я сзади становился человеком пишущим.

Фекла Толстая: А порт какое имел отношение? Вот Вы прекрасно объяснили, почему из врачей получаются писатели: сами персонажи приходят. Но порт же тоже Вам давал большое количество персонажей?

Михаил Жванецкий: Да, но порт – это я уже взрослый был, мне было 23-24 года. В 22 я закончил институт, у меня был диплом с отличием, я хорошо занимался, даже хотели меня оставить в институте, но мне не хотелось. Во-первых, мама одна и так далее. В общем, мама получала пенсию 40 рублей, она работала на консервном заводе зубным врачом, там это тоже рублей 80. И я попросил оставить меня в Одессе, диплом с отличием давал право остаться. И я был сменным механиком в порту.

Михаил Козырев:Инженер-механик подъемно-транспортного оборудования портов?

Михаил Жванецкий: Да.

Михаил Козырев:Лексика какая в порту у ваших коллег была?

Михаил Жванецкий: А прекрасная. Как говорится, мат – это дорожная карта теперь. Я был очень внимательный, у меня все-таки что-то было такое. Потому что однажды я залез на портальный кран и увидел – там же стрела идет, она имеет часть троса, это пластины такие – и я увидел трещину в этой пластине, волосяную. А я ползал, мне было интересно: это краны были мои, я был сменный механик. И я увидел трещину на половину бруска вот этого.

Михаил Козырев:Это была опасная ситуация.

Михаил Жванецкий: Очень. Сказать, что меня премировали – ничего, никто. Пупенко – наш был такой начальник отдела: «Молодец, глаз у тебя молодец!». У нас техника была вся американская, это все было после войны. Но лексика была там, конечно… Вот однажды ночью - но я этот случай уже рассказывал – когда ночью мы лежали со сменным механиком, я – сменный механик по портальным кранам и пожилой человек Борейко – это дядя Сташкевича, литовец, он был по вот этим вилочным механизмам, которые бегают по поверхности. А я – у меня было все наверху, у меня была самодеятельность своя. Там крики были время от времени «Ой, кран не работает, поворота нет! Кто механик по портальным кранам?». Грузчики звонят. Вот нет поворота – когда апельсины пошли. А что значит без поворота апельсинов? Это значит не разбить ящик. Поворотом ты «звездык» об борт судна – все, блямс! Можно осторожно – тогда вывалятся несколько апельсинов. Либо упадет целый ящик – тогда просто это взрыв апельсинов: все туалеты пахнут апельсинами, все грузчики пахнут апельсинами. Грязные, страшные, но запах от них роскошный. «41-ый кран, поворота у него нет, поворота!». Я, в общем, побежал, ну, не побежал – у меня был бензовоз, полный бензина. Как я не боялся? Подъезжаю на этом бензовозе, я говорю: «Ты в самодеятельности, ты не можешь сам наладить этот бензовоз?». Я вошел в машинное отделение, точно, как ваша студия, не меньше, и апельсины лежали. И закричал «Есть поворот, есть поворот! Что вы подняли шум такой?». А я там сидел, резал, очищал и ел апельсины эти. Потом однажды с этим Борейко мы дежурили, и вдруг звонок по телефону, ночью: «Кто сменный механик по портальным кранам?». Я говорю: «Жванецкий». А это на Хлебной Гавани, Хлебная Гавань далеко от порта, туда госкран своим ходом шел дня два. Она и сейчас есть. И он: «Это говорит замначальника порта. У вас шторм на Хлебной Гавани, у вас водой заливает тележки портальных кранов. Примите меры немедленно!». Елки-палки. Ну, я молодой. Начинаю надевать плащ-палатку, Борейко поднимает голову, говорит: «Что ты собираешься делать?». Я говорю: «Звонил заместитель начальника порта, надо ехать принимать меры, там вода заливает тележки портальных кранов!». Он говорит: «И что, ты идешь жопой волны отпивать?». А я говорю этот лепет рабский: ну он же сказал, надо меры принимать… Он говорит: «Ты думаешь, идиоты только среди нас? Он сказал – ну и что?». Вот с тех пор это выражение я иногда тоже употребляю, когда мне говорят: «У Вас в Интернете! Это же не Ваше выражение!». Я говорю: «Да, а что я должен делать? Полотенцем туман разгонять?». Но это не имеет такого выражения. Бороться с Интернетом я имею ввиду: там под моим именем выходили какие-то остроты чужие. И я когда вспомнил это выражение – я его сказал. И постепенно народ перестал приписывать мне свои какие-то. Так что в порту очень интересно. Пришел пароход, например, с битумом. Что такое пароход с битумом? Через экватор. Там битум растаял, и пришел в Одессу зимой, где -20, опять вот это – полный, как говорится. И с тех пор пароход напоминал такой цветок. Вокруг открытого трюма одни задницы торчали. Начальники и любой мог дать предположение, как это застывший битум и чем выковырять. Отбойным молотком – под ним оно таяло, а остальное обратно. Посылали и молодых. «Кто придумает, как – получит премию!». Поэтому я говорю: задница стояла 30-40, пытались придумать. Пока не придумали отогнать опять на экватор. Честно. Он простоял, как я помню, в таком виде на судоремонтом заводе – там были свободные причалы - этот пароход с этим битумом, а потом, по-моему, летом само растаяло. Но его никуда не увозили. Конечно, на экватор не будут гнать. Дождались теплой погоды. Ну, там мы отремонтировали своими силами старую пожарную машину, все сели и в обеденный перерыв – колокола, молодые инженеры, впереди Боря Двоеглазов тоже, он начальник был наш – и поехали на пляж. В пожарных одеждах. Английская пожарная машина, которая принадлежала порту лет уже 50 или 40. Искупались. В обеденный перерыв - это все честно. Скандал потом. А мы отремонтировали сами и эти каски почистили. Я только радовался бы на месте начальства. Ну, они, в общем, ничего нам не сделали: так, вынесли выговор, главное, пострадал в итоге Двоеглазов. А машина продолжала стоять. Вот такое у нас тоже было.

Михаил Козырев:Как я понимаю, вот такая галерея персонажей, какая у врачей проходит перед глазами, они сами к ним идут, у Вас была в определенном смысле в Вашей работе в порту?

Михаил Жванецкий: Конечно. Он же был все-таки женский: все водители на маленьких механизмах были девушки. На кранах тоже были женщины: были крановщики, были женщины крановщицы. «Миша (никто не говорил «Михаил Михайлович»), я сделала сегодня аборт. Пожалуйста, можно меня оставить на хозработах?». Ну, я уже представлял, что такое аборт. Как мне сказали, у нее было где-то 19 их. Немолодая, такая женщина. Я говорил: «Оставайся, конечно». А в моей власти было оставить на хозработах.

Фекла Толстая: Это что такое – хозработы?

Михаил Жванецкий: С метлой, во дворе.

Фекла Толстая: Вместо чего?

Михаил Жванецкий: Вместо работы на кране, вместо того, чтобы выгружать грейфером уголь. Значит, я кого-то другого посылал н этот кран. Грейфер знаете, что такое?

Фекла Толстая: Нет.

Михаил Жванецкий: Вот вы когда-нибудь набирали в две руки пшено?

Михаил Козырев:Это такой большой экскаватор, который смыкается.

Михаил Жванецкий: Две челюсти смыкаются и зачерпывают, поднимаешь, переносишь из трюма над вагоном и там открываешь.

Михаил Козырев:Это физически тяжело.

Михаил Жванецкий: Таким образом, уголь – в основном, это уголь, он шел из Мариуполя – нагружаешь в вагон. Потом тепловоз чуть-чуть передвигает, и в следующий вагон.

Фекла Толстая: Тяжелая работа.

Михаил Жванецкий: Да. Самое тяжелое было, когда Райкин взял Карцева, я получил от него письмо, я сидел в угле в трюме. А там машинка такая – С-153 - точно наша «очистилка» уличная. И точно так же она в трюме уголь убирала. И я получил письмо от Карцева толстое, он попросил прочесть мое произведение на своем вечер. И я уже сидел на угле, как на огне. Потому что то, что я стал получать от одного монолога, исполняемого Райкиным, было примерно как 2 или 3 моих месячных зарплаты. Я получал 89 рублей, то есть это было примерно 150, около 200 рублей в месяц от одного монолога.

Михаил Козырев:Какие основные жизненные выводы были Вами сделаны на основании службы? Общие принципы какие-то, которые, может быть, потом были отражены в персонажах?

Михаил Жванецкий: Самый главный принцип, это то, что я работал среди простых людей. И до сих пор все, как я воспринимаю даже политику, это через призму простого мышления. То есть страдания простого человека от того, чем там все заканчивается. Политически. Вот сейчас какие-то поступают предложения безумные, не совсем безумные из парламента – я сразу чувствую интуитивно, как это отразится на рядовом человеке. Я уже стал другим, но вот это ощущение… Не дай Бог, конечно, но, мне кажется, я могу и в тюрьме говорить, могу и в больнице говорить. Я могу с людьми где угодно разговаривать. С самыми простыми, может быть, не с самыми учеными, но ученых трудно понимать. Истина должна быть все равно изложена детским языком. Поэтому ученый обязан мне сказать понятно. Если он этим владеет, значит, мы с ним находим общий язык.

Михаил Козырев:Я этот принцип для себя сформулировал: о любых сложных вещах – простым языком. Это очень важный талант, не у всех присутствующий.

Фекла Толстая: Можно я про простого человека спрошу? Вы когда работали в порту еще. Вот тогда происходил вот этот переход от того, что Вы такой, как все, к тому, что Вы не такой, как все? Не потому, что Ваш монолог читает Райкин, а потому, что вы по-другому смотрите на действительность и подмечаете?

Михаил Жванецкий: Я уже тогда был в самодеятельности. Уже тогда мы ездили в колхоз. Я все время на этом уровне: и самодеятельность для таких, как я, и, как говорится, я тоже видел рукомойник, прикрученный к пианино. Абсолютная правда.

Фекла Толстая: Это чтобы помыть руки перед тем, как на пианино будешь играть?

Михаил Жванецкий: Причем тут пианино? Это рукомойник.

Михаил Козырев:Пианино придавало устойчивости.

Михаил Жванецкий: Это же как раз сельские всякие клубы.

Михаил Козырев:Мы попросили бы еще несколько советов Мите.

Михаил Жванецкий: Спасибо. Я обращаюсь к слушателям: вы любите слушать, а я это все вижу, как это все делается. «Митя, ты взрослеешь, ты созреваешь. Готовься к тому, что имя забывается быстрее, чем наслаждение. Будь внимателен. Помни имя, Митя!». «Сегодня зарабатывать на жизнь – дороже жизни. Деньги по ценности сравнялись со здоровьем. Ты уже не можешь сохранять здоровье, не зарабатывая на жизнь. Будь здоров – значит, зарабатывай на жизнь. С годами ты все больше времени будешь тратить на то, чтобы чувствовать себя хорошо». «Обогащение руды – это удаление из нее всего лишнего. Обогащение человека – то же самое». «Митенька, будь экономным в юморе. Юмор в наше время хлещет, как прорванная канализация или цивилизация. Юмор и веселье – противоположные понятия. Веселье не поддерживает, поддерживает оптимизм. Ирония, Митя, расскажет о тебе больше, чем шутка о соседке. Потому что в такой шутке все-таки чаще пошловатость». «Не теряй тихую девушку, Митя. Не теряй тихую девушку. Когда тебе о ней напомнят, тебе будет, что вспомнить, но будет некому позвонить». «Талант ничего не придумывает. Эта мысль существует в природе. Он произносит ее или записывает ее. Если не он, это сделает и другой талант. А потом будут говорить: «Свыше, свыше пришло!». Конечно, свыше, когда копаешь глубже. Никто ему ничего не диктовал: он просто способен этот талант искать не там, где все». «Митя, если кто-то очень болен, не стесняйся в стороне – поговори с ним и тебе станет легче. Только он облегчит душу твою, у его постели и ты успокоишься. И этим поможешь ему».

Фекла Толстая: Михаил Михайлович, Вы можете сказать, что с чувством юмора? Откуда оно? Это врожденное, но можно ли его развивать? Есть ли чувство юмора у Вашего сына Мити?

Михаил Козырев:Было ли чувство юмора у Ваших родителей?
IMG_1338.jpg
Михаил Жванецкий: У родителей я не замечал. Видимо, это что-то все-таки свыше. Какое-то такое строение. Чувство юмора – это парадоксальность мышления. Это чистое мышления. Вот когда я веду свою передачу, я там ироничен, это такой характер уже у меня, там нельзя воспринимать всерьез что-либо. Вот у Мити есть чувство юмора прекрасное. А у меня уже ирония сменила юмор. Я когда пишу, еще могу вполне писать смешно. Но главное – это то, что я уже, мне кажется, немножко вырос из смешения типа «О вас». Такие вещи я уже не пишу. И, кроме того, я уже немножко оторвался от учебного материала, очень хорошо это в институте идет. Поэтому я когда слушаю, как сейчас, в таком количестве юмор, он мне еще напоминает мои институтские времена. Значит, я уже вырос из этого. Поэтому я не смотрю юмористические передачи. Вообще когда начинается юмор, и я где-то в гостях слышу: «А, юмор! Давай, переключаем». И переключают телевизор. Либо кто-то решает не ремонтировать больше телевизор – нет смысла ремонтировать, как оказалось. Телевизор сломался в одной семье, которую я знаю. Жена пригласила мастера, а муж выгнал. Живут, как в траве. Прекрасно.

Михаил Козырев:Митя как-то реагировал на Ваши выступления, на то, что он видел? Или, например, является ли он слушателем каких-то Ваших новых заметок, советов, миниатюр?

Михаил Жванецкий: Вот в этом весь парадокс. Я не умею его воспитывать никак. Я – артист задней своей, второй половиной. Артист. То есть к нему я спиной. Мама им занимается, а мое воспитание заключается в том – я же летучая мышь – я вылетаю из Москвы на рассвете, чтобы туда приехать в день концерта прилететь, и на следующий день вылетаю на рассвете, чтобы домой, отоспаться. Когда я его вижу, у меня какие новости: не сдал экзамен, не сдал зачет. Я говорю: «Я занимаюсь большой политикой, ты видишь?», - это я шутливо, но с большим отчаянием, со скандалом. Короче, прилетел, устроил скандал, улетел. Как метод воспитания – совершенно никудышный. Ему остается перетерпеть 5 минут, пока я не уснул или мне еще куда-то надо идти выступать в этот день.

Михаил Козырев:Никакого контроля над реультатом.

Михаил Жванецкий: Вот! Вы точно сказали. Никакого. Наоборот – полная безрезультатность. Я носитель истерик, очень редких, но эпизодически повторяющихся.

Фекла Толстая: А когда рос Ваш сын, насколько это было похоже на Ваше представление о том, как растет ребенок?

Михаил Жванецкий: У меня дети рождались. Но при воспитании я присутствую впервые сейчас. Это было советское время. Женщины были очень мужественные, особенно в Питере. Я же в Питере провел вот эту жизнь. Они скрывали от меня последствия наших взаимоотношений. Просто скрывали. Кто-то даже заявил, что не может иметь детей. Ну, последствия понятны, да? Тот, кто заявил, тот скрылся с ребенком. Но самое главное: они уехали, и почти всех, получается так, что я потерял. Знамена свои собрать не могу. Только тех, кто объявился сам, тот и есть. И я их придерживаю, и моя жена, слава богу, относится прекрасно к ним. И к нам приезжает моя дочь, которая живет в Новосибирске, и Митька у нас бывает летом в Одессе. Я каждое лето в Одессе. Там хорошо. Вот, я говорю: никаких следов воспитания нет. В чем состоит мое воспитание? Вот я это пишу и прочту со сцены. И тогда он слышит, иногда он приходит с другом. Друг говорит: «Мне понравилось», этот – молчит. Я избрал такой способ: я читаю со сцены. То, что я здесь читал, я читаю со сцены тоже. Воспитание веду через публику, воспитание веду через громкоговорители, установки, через прожектора. Опять, конечно, никакого впечатления не производит – только аплодисменты. На публику производит, на Митьку – никакого, естественно.

Михаил Козырев:А он, как источник информации о новом поколении, о том, какие они, сегодняшние молодые, дает Вам пищу для наблюдений?

Михаил Жванецкий: Ну, конечно. Эти планшеты, мобильники - он берет у меня, вырывает из рук, настраивает мне телефон и возвращает обратно. У него покровительственное отношение ко мне. Абсолютно. Ему вспомнить ничего не надо: мы тащим в голове, а он в кармане. Сплетники в карманах брюк. Я помню, на вечере я спрашиваю: «А кто муж этой актрисы знаменитой? Это она сейчас с мужем?». Человек 5 мне ответили, что нет. Это все благодаря мобильным телефонам. Сейчас скрыть уже ничего невозможно. Сплетен нет – сплетни носят в карманах.

Фекла Толстая: Какое занятие у Вашего сына? Чем он занимается, какая профессия у него?

Михаил Жванецкий: Он занимается в ГИТИСе. Вначале он в МГУ на психологический поступил, перешел сейчас в ГИТИС, на втором курсе. Но это ему вроде нравится, это он сам выбрал.

Михаил Козырев:А на каком факультете?

Михаил Жванецкий: Продюсерский. Вы знаете, все равно дети идут примерно нашим путем. Это редкость, если вырастает самостоятельный талант какой-то. Все-таки, он воспитывался среди огней, радиоустановок, среди звука, среди шуток. И вот он сейчас постепенно привыкает к этому же самому. Не знаю, как у него получится.

Михаил Козырев:Но Вы относитесь к тому типу родителей, которые никак не влияют на выбор?

Михаил Жванецкий: Нет, это он сам. Сам прекратил обучение в МГУ, сам перешел, сам сдал – не так просто, но сдал – этот ЕГЭ и поступил. 2 курса закончил, перешел на третий.

Михаил Козырев:Какие-то открытия он Вам делает? Книжку хорошую прочитал или фильм офигенный посмотрел?

Михаил Жванецкий: Обязательно.

Михаил Козырев:Что Вы от него узнали нового за последнее время?

Михаил Жванецкий: Прекрасные советы: посмотри этот фильм… Названия трудно запомнить. Но вот последний его совет был – фильм о лауреате Нобелевской премии, который шизофреник, такой художественный американский фильм, где Рассел Кроу в главной роли.

Михаил Козырев:«Игры разума»?

Михаил Жванецкий: Да, «Игры разума». Совет прекрасный, потому что фильм оказался прекрасный. Я вначале думал, в первой половине, что можно прекратить его смотреть. Он сказал: «Нет!». И когда я посмотрел вторую половину, как человек в этом состоянии продолжает.

Михаил Козырев:Документальная история, есть прототип у него.

Михаил Жванецкий: Совершенно верно. Вот это его совет. Это как пример.

Михаил Козырев:Остается немного времени, чтобы послушать написанные крупным почерком на одной из бумажек знаменитые миниатюры…

Михаил Жванецкий: Это я специально взял, это посвящено «Серебряному Дождю», опросу «От кого бы Вы хотели иметь ребенка?» когда-то на «Серебряном Дожде», и голосование выбрало меня тогда, на первом месте. И я тут посвятил это «Серебряному Дождю»: «Ребенок появляется у женщины внутри, у мужчины – снаружи. Он ей дан навсегда, и мать у него навсегда, и в песнях, в стихах, в гитарах и татуировках. Единственная женщина, что у него единственная – это мать. И такую пару, как мать и сын, женщина создает целиком сама. Они находят и рожают, они рожают и тащат, тащат и кормят, не надеясь на возврат затраченного. Все уходит вперед. И любовью, которой надо любить мать, он полюбит другую и сделает ее матерью. И даст ей сына, и тот уйдет вперед. А отцы будут любить дочерей, пытаясь сохранить возле себя женщину, похожую на ее мать. А потеряв жену, они ищут вторую такую же и третью такую же. Как сын ищет жену, похожую на мать. Короче: худшие из нас – дети секса, лучшие – дети любви».

Михаил Козырев:Блестяще.

Фекла Толстая: Как замечательно сказано. Михаил Михайлович, можно мы Вам зададим вопрос, который задаем всем гостям нашей программы. Он таков: как Вам кажется, когда легче было взрослеть и становиться человеком? Когда Вы взрослели, после войны, или сейчас, когда взрослел Ваш сын, уже в XXI веке?

Михаил Жванецкий: Знаете, так как после войны не в каждой стране взрослели, а некоторые взрослели в очень развитых странах, где не было войны, то мне не кажется, что надо пройти обязательно через эти жуткие испытания. Во всяком случае, умнее мы не стали. Мы стали мужественнее, заботливее в результате войны. А сейчас, может быть, мы станем умнее, может быть, мы станем самостоятельными, то есть мы будем кормильцами сейчас. Не тогда, когда нас кормило государство, а сейчас, когда каждый может что-то затеять, чтобы сохранить себе здоровье, о котором я читал. Вот каждый приучается к самостоятельности. Особенно это касается мужчин. Но и женщин тоже.

Фекла Толстая: Вам кажется, что мужчины стали самостоятельнее?

Михаил Жванецкий: Да, мужчины научились кормить кого-то. Сейчас.

Фекла Толстая: В советское время этого не было?

Михаил Жванецкий: Нет, они кормились все одинаково. На зарплатах, на пенсиях, как моя мама, мой папа. А сейчас вот эти разводы трескучие, жена же что-то отсуживает у мужа. Значит, это при богатстве, ты просто видишь, что человек заработанное делит с кем-то. Мне это нравится. Весь мир так живет. Это очень плодотворный путь, потому что наши, попадая в ту обстановку типа Google, они становятся изобретательными. Безумно изобретательными. И потом: мы же получаем оттуда изобретениях наших. Кроме того, там нет криков «Президент одобрил мое изобретение!». Нет таких криков в развитых странах. Значит, можно продолжать.

Фекла Толстая: Значит, Вы считаете, что вот это сочетание человека с советским прошлым с западной свободой… Вы очень много видели мигрантов русских. Все хорошо у них в душе и в жизни?

Михаил Жванецкий: Нет, я не считаю, что все хорошо. Вообще Америка – это тупик счастливых, можно сказать. Куда дальше? Выходить некуда, ты уже на вершине. Ты уже попал – все. Но «Тупик счастливых» - по-моему, хорошо сказано.

Фекла Толстая: Очень. Это Вы сейчас прямо сформулировали?

Михаил Жванецкий: Ну не совсем сейчас. Летом, сейчас читаю. И мигранты не очень счастливые, они не все везучие. Только юные мигранты. Мы и так все видим. Все очевидно и ясно.

Михаил Козырев:У нас в студии был Михаил Михайлович Жванецкий. Спасибо.


В эфире: Mixtape
00:00 - 05:00